Эль (бог)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Эль, Элоах, Ил, Илу (аккад. Иль-Аммуррум — Бог амореев или просто Амуррум) — в западносемитской мифологии верховный Бог-Творец Угарита и Финикии. Отождествлялся с шумерским Ишкуром. Почитался также и некоторыми народами Ханаана, возможно, под влиянием нашествия амореев и ассимиляции. При тождестве угаритского Ила и финикийского Эла, описание их родства с другими богами и мифы имеют некоторые различия.

Ил — творец мира, отец многих богов и всего живого, владыка времени. Его супруги: Ашера (Асирату) — часто называемая «морская» и покровительница рыбалки, и Рахмайу («дева») — богиня охоты. Символом Илу, и его сына Баал Адада, был бык — символ мощи, сельскохозяйственного благополучия, плодородия и мудрости.

Непосредственно ни Илу, ни его супруги не правят миром, стоя высоко над миром. Считалось, что миром правят более низшие божества, спорящие и сражающиеся, которым и ставились храмы, а храмы Илу были редки, и Ил может являться в видениях и снах и посылать ангелов. Древние представляли себе Эла добрым, мудрым и милосердным старцем, отличительными чертами которого являются пассивность и бездействие. Изображался длиннобородым, в длинных одеждах и высокой рогатой тиаре, восседающим на троне и принимающим жертвоприношения.

Дети Эла: Баал Адад, Ям и Мот, которые в греческой мифологи отождествляются с Зевсом, Посейдоном и Аидом соответственно.





Связь с монотеизмом

Эль является корнем множества слов, например Аллах, Элохим, Энлиль (Эллиль), и др.

В оригинале библейской Книги Бытия, описывается, что мир и людей создаёт Элохим, что переводится как Бог. Оригинальное окончание -им в семитских языках является формой множественного числа, а Бог имеет форму единственного числа.

См. также

Напишите отзыв о статье "Эль (бог)"

Примечания

Литература

Отрывок, характеризующий Эль (бог)

– Что ж, если бы я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтобы я пожертвовал чувством и честью для состояния? – спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство.
– Нет, ты меня не понял, – сказала мать, не зная, как оправдаться. – Ты меня не понял, Николинька. Я желаю твоего счастья, – прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. – Она заплакала.
– Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, всё отдам для того, чтобы вы были спокойны, – сказал Николай. Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством.
Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему.
– Нет, ты меня не понял, не будем говорить, – сказала она, утирая слезы.
«Да, может быть, я и люблю бедную девушку, говорил сам себе Николай, что ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла мне сказать это. Оттого что Соня бедна, то я и не могу любить ее, думал он, – не могу отвечать на ее верную, преданную любовь. А уж наверное с ней я буду счастливее, чем с какой нибудь куклой Жюли. Пожертвовать своим чувством я всегда могу для блага своих родных, говорил он сам себе, но приказывать своему чувству я не могу. Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня».
Николай не поехал в Москву, графиня не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и озлоблением видела признаки всё большего и большего сближения между своим сыном и бесприданной Соней. Она упрекала себя за то, но не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, называя ее «вы», и «моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная, черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно благодарна своим благодетелям, и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее.
Николай доживал у родных свой срок отпуска. От жениха князя Андрея получено было 4 е письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в теплом климате не открылась его рана, что заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этой любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним, на нее начинали находить минуты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала всё это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой.