Эрзурумское сражение

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Эрзурумское сражение
Основной конфликт: Первая мировая война

Захваченные турецкие знамёна в Эрзуруме
Дата

10 января16 февраля 1916

Место

Эрзурум, Османская империя

Итог

Решительная победа России, разгром 3-й турецкой армии

Противники
Российская империя Российская империя Османская империя Османская империя
Командующие
Николай Юденич Абдула Керим-паша
Силы сторон
Кавказская армия:

290 000 штыков, 35 000 сабель, 150 грузовых автомобилей и 20 самолетов

3-я армия:

134 тыс. штыков и сабель

Потери
8339 убитых и раненых 79 тысяч убито, ранено и попало в плен
 
Кавказский фронт Первой мировой войны
Кёприкей (1) Сарыкамыш Ардаган Ван Манцикерт Алашкерт Кеприкей (2) Эрзурум Трапезунд Эрзинджан Битлис Сардарапат Баш-Апаран Каракилиса Баку

Эрзурумская кампания — крупное зимнее наступление русской армии на Кавказском фронте во время Первой мировой войны. Русская Кавказская армия разгромила 3-ю турецкую армию и захватила стратегически важный город Эрзурум, открыв себе дорогу вглубь Турции.





Общее положение дел

Эрзурум был «воротами» в Пассинскую долину и в долину Евфрата. Здесь сходились важные пути: на Батум, на Ольты и Ардаган, от Евфрата шли дороги на север — к Трапезунду и Ризе, и на юг — к Мушу и Битлису. Поэтому в Первую мировую Эрзерум связывал воедино турецкий фронт на Кавказе, позволял манипулировать силами и резервами, здесь находилась главная тыловая база и центр управления 3-й армии. Разумеется, столь важный пункт был хорошо защищен. Он и раньше представлял собой мощную твердыню, но при помощи немцев турки модернизировали старые фортификации, возвели новые, добавили пулеметы и артиллерию, и к концу 1915 года Эрзерум представлял собой огромный укрепрайон, который трудно проходимые горы в сочетании с мощными фортификационными сооружениями превращали в неприступную крепость. Чтобы попасть в саму Пассинскую долину, требовалось взять сильные Кеприкейские позиции. За ними дорогу в узком месте между горами перекрывала крепость Гасан-кала. А с севера на дальних подступах Эрзерум ограждали укрепленные населенные пункты Тортум, Вейчихас, Шакляры, Кызыл-Килиса, Кош.

К концу 1915 года завершилась Дарданелльская операция, после которой у турок освобождалась значительная военная группировка, которую турецкое командование планировало перебросить на русский фронт, чтобы переломить ход боевых действий в свою пользу. Это понимал Юденич и, упреждая прибытие на Кавказ турецких подкреплений, сам решил перейти в наступление, надеясь разгромить 3-ю турецкую армию и захватить Эрзерум, а затем и важный портовый город Трабзон.

Кавказская армия насчитывала 154 тыс. штыков и 27,5 тыс. сабель при 375 орудиях и 450 пулеметах. У турок в составе 3-й армии было 134 тыс. штыков и сабель при 122 орудиях плюс 400 орудий крепостной артиллерии.

Турки зимнего наступления русских не ожидали, решив, что на Кавказском фронте наступила неизбежная зимой пауза, и перебросили с русского фронта корпус Халил-бея в Ирак. Туда же стали отправлять первые эшелоны войск, освободившихся в Дарданеллах. Планировалось к весне разгромить англичан в Месопотамии, а потом всеми силами обрушиться на армию Юденича.

Ход боевых действий

Взятие Кеприкейской позиции и крепости Гасан-кала

Штаб Кавказской армии разработал операцию по взятию Кеприкейской позиции и крепости Гасан-кала, прикрывавших путь к Эрзуруму. Главный удар наносили на правом северном фланге Кавказской армии 2-й Туркестанский корпус генерала Пржевальского и 1-й Кавказский корпус генерала Калитина. Им предписывалось наступать через горы Гай-даг и Коджух, прорваться через несколько линий обороны и выйти в тыл турецким войскам, занимавшим Кеприкейскую позицию.

В центре фронта, нанося вспомогательный удар на Хныс и Муш, турок атаковал 4-й Кавказский корпус Де-Витта, Приморская группа Ляхова наступала на побережье, Батумский отряд кораблей должен был сорвать турецкие перевозки через Трапезунд.

7 января после сильной артподготовки части 2-го Туркестанского корпуса Пржевальского пошли в атаку и захватили передовую линию вражеских окопов на горах Гай-дага. Турки стали контратаковать. Но турецкое командование бросало в бой свои части поспешно и разрозненно, и Туркестанский корпус, отбивая встречные удары, продолжал постепенно продвигаться вперед. 12 января началось общее наступление 2-го Туркестанского и 1-го Кавказского корпусов. За двое суток непрерывных боёв русские корпуса смяли левый северный фланг турецкой обороны, и 14 января вышли в тыл Кеприкейской позиции противника, угрожая её коммуникациям с Эрзурумом. Начались тяжелые, кровопролитные встречные бои.

Командующий 3-й турецкой армии Махмут Камиль-паша, чтобы сдержать натиск русских, перебрасывал на север части с южного фланга, в конце концов, ослабив его до предела, чем воспользовался Юденич. 18 января он нанёс удар по ослабленному южному флангу турецкой обороны. Оборона турок дрогнула и развалилась. Началось беспорядочное отступление. Русские захватили более 2 тыс. пленных, и ринулись в преследование. Юденич направил в прорыв из своего резерва Сибирскую казачью бригаду генерала Раддаца, и она стремительным броском 19 января с ходу ворвалась в крепость Гасан-кала, не позволив отступающим туркам занять в ней оборону. Перемешавшиеся части противника откатились в Эрзерум.

Крепость Эрзурум

Главная система Эрзерумских укреплений представляла собой труднопроходимые горы, умело оборудованные мощными фортификационными сооружениями.

Для наглядности можно представить, что очертания горных хребтов у Эрзерума имеют в некоем приближении форму буквы «Z» (север «сверху»). Верхняя черта — хребет Гяур-даг (Собачьи горы), нижняя — хребет Палантекен. А косая черта — горы Деве-Бойну, преграждающие путь к самому городу и его цитадели, лежащему в 10 км западнее, за «нижним углом» буквы.

А «верхний правый угол» прикрывался нагорьем Карга-Базар, и между ним и хребтом Гяур-дага имелся проход Гурджи-Богаз. Горы были серьёзные, высота их достигала 2400 м, и укрепили их на совесть.

С севера была построена полевая оборона, а дорога через Гурджи-Богаз запиралась двумя фортами. Хребет Деве-Бойну был вообще превращен в единую фортификационную позицию — на нём в 2 линии были возведены 11 фортов: каменных многоярусных башен с бойницами для орудий, приспособленных для круговой обороны. С юга, со стороны хребта Палантекен — ещё 2 форта. Подступы к фортам защищались валами, системами рвов, между ними были установлены промежуточные батареи и пулеметные гнезда, способные перекрестным огнём простреливать всю местность. Общая протяженность оборонительных позиций составляла 40 км.

План Юденича

Захватить укрепления Эрзурума с ходу, как крепость Гасан-калы, было нереально. Юденич приостановил наступление и начал подготовку к штурму Эрзурума. Он лично руководил работой своего авиаотряда, ставя задачи на детальную разведку. Солдаты обучались предстоящим действиям на высотах в своем тылу. Продумывалось и отрабатывалось четкое взаимодействие разных родов войск. Для этого командующий применил новшество, создавая штурмовые отряды — на важнейших направлениях полкам пехоты придавались орудия, дополнительные пулеметы и саперные подразделения, чтобы разрушать долговременные укрепления врага.

Для участия в штурме привлекались 2-й Туркестанский корпус и 1-й Кавказский, а резерв составили Сибирская и 2-я Оренбургская казачьи бригады: всего 60 тыс. чел., 166 полевых орудий, 29 гаубиц и тяжелый дивизион из 16 мортир калибра 152 мм. На подготовку отводилось 3 недели.

Замысел Юденича состоял в том, чтобы прорвать фронт на северном правом фланге и, обойдя самые мощные оборонительные позиции турок, ударить на Эрзерум с западной, внутренней стороны хребта Деве-Бойну во фланг и тыл 3-й турецкой армии. Чтобы враг не мог усиливать одни участки за счет других, атаковать его предстояло одновременно по всей линии укреплений, десятью колоннами, без передышек, круглосуточно. Свои силы Юденич распределил неравномерно, и наступающие колонны были неравнозначны. Удары наносились как бы со «ступенчатым» наращиванием и взаимным усилением в сторону правого крыла.

Взятие Эрзурума

При начале штурма Юденич решил использовать фактор внезапности и атаковать турецкие позиции ночью под прикрытием метели. Атакующие русские части в своих маскхалатах становились невидимыми врагу.

Наступление было назначено на 11 февраля. Артподготовка началась в 14.00, а в 23 часа русские войска пошли на штурм. Ожидания Юденича оправдались, турки, не видя атакующие русские части, вынуждены были вести огонь вслепую, наугад, практически не причиняя вреда. Русские солдаты ворвались на позиции противника.

В течение двух суток бойцы ударных групп взламывали северный фланг турецкой обороны, беря одну укреплённую позицию за другой, захватывая один неприступный форт за другим, и 13 февраля вышли к самому сильному и последнему рубежу обороны крепости на северном фланге, форту Тафта. 14 февраля форт Тафта, атакованный кубанскими пластунами и стрелками 2-го Туркестанского корпуса, пал.

Весь северный фланг турецкой системы укреплений был взломан и русские войска вышли в тыл эрзурумской обороны. Тогда Юденич приказал корпусу Пржевальского изменить направление удара и двигаться не на Эрзерум, а повернуть за запад, на Аш-калу, и перехватить сообщения 3-й турецкой армии. В прорыв была введена конница: Сибирская бригада и полки 5-й казачьей дивизии. Одновременно 1-й Кавказский корпус Калитина возобновил атаки с фронта, и турки заметались — русские выходили им в глубокий тыл, грозя перерезать пути отхода. Ещё державшиеся форты превращались в ловушки.

Турецкие части начали спешно оставлять эти форты — Узун-Ахмет, Кабурга, Ортаюнов, Сивишик. Сам Эрзерум оборонять уже никто не стал. Вся 3-я турецкая армия с турецким и немецким командованием во главе устремилась в бегство. В 5 часов утра 16 февраля части Кавказской армии без боя вошли в Эрзерум.[1]

Итоги

Кавказская армия генерала Юденича продвинулись на 150 км. Турецкая 3-я армия была разгромлена полностью. Она потеряла больше половины своего состава: 66 тыс. человек убитыми и ранеными, 13 тыс. попало в плен. Было взято также 9 знамен и 323 орудия.

Лемке М.К. в книге "250 дней в царской ставке" (Мн., 2003) сообщил про потери российской армии следующие цифры: "Вся эрзерумская операция стоила нам 14 450 чел. ранеными, убитыми и попавшими в плен; это еще не много"[2].

Взятие Эрзурума открыло русским путь на Трапезунд (Трабзон), который был взят в апреле, а позже, в июле, был взят Эрзинджан. Русская армия глубоко продвинулась на территорию Турецкой Армении.

Из Иллюстрированного журнала «Искры» от 3 апреля 1916 года:

От Эрзерума к Трапезунду. Наши доблестные кавказские войска, заняв Эрзерум и оставив его далеко позади себя, победоносно продвигаются вперёд. Заняв 15-го марта город Офь и форсировав реку Огене-дере, они вступили на плацдарм, изрезанный параллельно текущими в глубоких долинах реками и ручьями. Приходится вести атаки в очень глубоком снегу, преодолевая при этом большое количество горных расщелин. На этом плацдарме, прикрывающем подступы к Трапезунду, турки оказывают упорное сопротивление, но наши, сбивая врага, уже 24-го марта перешли вторую реку Каре-дере. Отбросив неприятеля за реку Каре-дере, наши войска подошли почти к самому городу Сюрмене и теперь находятся в расстоянии всего 28 верст от Трапезунда[3].

Напишите отзыв о статье "Эрзурумское сражение"

Примечания

  1. [militera.lib.ru/h/kersnovsky1/16.html Керсновский А. А. История Русской армии. Борьба на Кавказе.]
  2. Лемке М.К. в книге "250 дней в царской ставке" (Мн., 2003)
  3. Иллюстрированный журнал «Искры» от 3 апреля 1916 года: № 14

Литература

  • Корсун Н. Г. [militera.lib.ru/h/korsun_n2/index.html Эрзерумская операция]. — М.: Воениздат НКО СССР, 1938. — 170 с.

Отрывок, характеризующий Эрзурумское сражение

– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.


Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.