Эстетика

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Эсте́тика (нем. Ästhetik, от др.-греч. αἴσθησις — «чувство, чувственное восприятие») — философское учение о сущности и формах прекрасного в художественном творчестве, в природе и в жизни, об искусстве как особой форме общественного сознания[1].

Согласно А. Ф. Лосеву, в его крочевском понимании предмета эстетики, этим предметом является выразительная форма, к какой бы области действительности она ни относилась[2]. Лосев отмечал, что практически каждая область общественной жизни может стать источником эстетики, которая впитывает и концентрирует специфику любой социально-исторической конкретики[3].

Эстетика (от др.-греч. αίσθάνομαι — чувствовать; αίσθητικός — воспринимаемый чувствами) – наука о неутилитарном созерцательном или творческом отношении человека к действительности, изучающая специфический опыт её освоения, в процессе и в результате которого человек ощущает, чувствует, переживает в состояниях духовно-чувственной эйфории, восторга, неописуемой радости, блаженства, катарсиса, экстаза, духовного наслаждения свою органическую причастность к Универсуму в единстве его духовно-материальных основ, свою сущностную нераздельность с ним, а часто и конкретнее — с его духовной Первопричиной, для верующих — с Богом. Термин «эстетика» употребляется в современной научной литературе и в обиходе и в ином смысле — для обозначения эстетической составляющей культуры и её эстетических компонентов. В этом смысле говорят об эстетике поведения, деятельности, спорта, обряда, ритуала, какого-либо объекта и т.п. Главные категории эстетики: эстетическое, прекрасное, возвышенное, трагическое, комическое, безобразное, искусство[4].





Эстетические категории

Существует три пары эстетических категорий[5][6]:

Спорный характер имеет категория героического. По одной версии, она является как проекцией возвышенного в общественной жизни[8], по другой — проекцией трагического, которая, в свою очередь, оказывается формой выражения возвышенного. Равным образом, безобразное может оказываться низменным и комическим (см. определение Аристотеля: «смешное есть подражание безобразному»), тогда как возвышенное и прекрасное обыкновенно не смешиваются[6].

Виды и типы эстетического знания

В зависимости от философских и методологических установок авторов, пишущих об эстетике, различают эстетику

  • эмпирическую,
  • психологическую,
  • формальную,
  • нормативную
  • спекулятивную.

В зависимости от характера субъект-объектных отношений различают (В. В. Бычков)[4]:

  • Эксплицитная эстетика — самостоятельный раздел философии
  • Имплицитная эстетика — полутеоретическое свободное осмысление эстетического опыта внутри других дисциплин.

История эстетики

Античная эстетика

Историю эстетики обыкновенно начинают с эпохи античности. Уже пифагорейцы интересовались природой такой фундаментальной эстетической категории как красота, которая отождествлялась с гармонией и числовой пропорцией. Отдельные фрагменты эстетической рефлексии представлены и у других греческих философов, например, у Демокрита, который отметил подражательный характер искусства. Софисты (Горгий) подчеркивали относительность категории прекрасного[9]. Значителен вклад в эстетику Платона, который посвятил этому философскому жанру специальные произведения, например, Гиппий больший, где впервые отчетливо ставится вопрос «что такое прекрасное?». В диалоге Пир прекрасное ассоциируется с вожделенным, объектом Эроса. В диалоге Ион подчеркивается мистический, иррациональный характер вдохновения как основы искусства, тогда как в "Государстве" основой искусства предстает мимесис.

Другим значительным представителем античной эстетики был Аристотель, автор трактата Поэтика. Суммируя сказанное своими предшественниками, он отмечает существенность чувства в постижении прекрасного и катарсиса как результата этого постижения[10].

Эстетическая тема востребована и у эллинистических философов. Клеанф пишет трактаты «О прекрасных предметах», Хрисипп — «О прекрасном и наслаждении». Цицерон выдвигает идею "декорации" (лат. decorum) как смысла искусства через приближение к совершенству. Также он настаивал на многообразии красоты: мужской красоте (красоте достоинства) он противопоставлял женскую (красота изящества). Определенное развитие пифагорейской эстетики осуществляет Витрувий, когда пишет о соразмерности и целесообразности как ключевых моментах красоты. В работах Псевдо-Лонгина мы находим описание новой эстетической категории - категории возвышенного, смысл которой в восторге и изумлении, которое охватывает человека.

Средневековая эстетика

В Средние века над проблемами эстетики размышляет Августин, который противопоставляет прекрасное и целесообразное (соответственное). Исидор Севильский различает три вида красоты: благолепное (decorum), благовидное (speciosus) и благообразное (formosus). Одно красиво в движении (грация), другое по виду, а третье - по сути. Дионисий Ареопагит пытается усмотреть природу красоты в присутствии света, ибо красота привлекает внимание через блеск и яркость. Понимание искусства как подражание сменяется пониманием искусства как озарения. В византийской эстетике впервые отчетливо ставится вопрос об образе, который уже не копия, символ высшего мира[11]. Гуго Сен-Викторский размышляет над назначением искусства, которое вначале снабжает человека всем необходимым (necessaria), а затем, изощряясь, приводит к пониманию изящного (grata). Фома Аквинский обращает внимание на три стороны красоты: цельность (integritas), соразмерность (consonantia) и непосредственность (claritas).

Ренессансная эстетика

В эпоху Возрождения эстетика начинает пониматься как элемент гуманистического воспитания (Витторино да Фельтре). Искусство в меру дает наслаждение (Козимо Раймонди, Лоренцо Валла, Марсилио Фичино), в меру отдохновение, в меру тренирует вкус и чувства. В связи с этим зарождается полемика между неоэпикурейцами и неостоиками, которые выясняли чего все же больше в искусстве: наслаждения или назидания? Николай Кузанский, продолжая средневековую традицию, отмечает субъективный характер вкуса как суждения о прекрасном. Мир прекрасен, но уродство есть невозможность увидеть прекрасное. Он также впервые понимает искусство как творчество, т.е. производство самобытных форм, не имеющих аналогов в природе. Леон Альберти попытался отказаться от представления о красоте как совершенстве через понятие "украшения" (ornamentum), которая дополняет, но не портит красоту. Кроме того, искусство также скрывает безобразное, которое все же имеет место в мире. Леонардо да Винчи сузил понятие красоты до характеристики визуального восприятия, однако помимо внешней красивости, он ценил и внутреннее содержание (целесообразность). Важную роль в постижении красоты играл контраст через противопоставление с безобразным.

Новоевропейская эстетика

Английский философ Шефтсбери размышляет о лестнице красоты, куда входит как красота мертвых форм, так и красота искусства. Красота коренится в природе и связана со здоровьем и гармонией. Шефтсбери была чужда мысль об автономии красоты от добра. Преемник Шефтсбери Хатчесон утверждал, что в основе восприятия красоты лежит именно чувство, а не расчет разума. Он первым обратил внимание на бескорыстность красоты. Вместе с тем прекрасное есть то, что объективно нравится большому количеству людей. Хатчесон также отметил, что в искусстве имитация может быть прекраснее оригинала. Существенно развивает понятие возвышенного Эдмунд Бёрк. Если прекрасное нравится и расслабляет, то возвышенное нравится, но сопряжено со страхом и ужасом. В этом противопоставлении прекрасного и возвышенного Бёрк предвосхитил эстетику Канта. Дэвид Юм впервые проблематизирует эстетический вкус.

Французская эстетика эпохи Просвещения (Жан Батист Дюбо, Гельвеций) настаивала на тесной связи красоты и чувства. Искусство мыслится как создание прекрасной видимости и компенсация того, чего человек лишен в обычной жизни. Глубокая эстетическая рефлексия содержится в работах Вольтера, который с одной стороны признавал относительность идеи прекрасного, а с другой видел в ней существенный элемент воспитания. Также он отделяет изящество (Элегантностью) от грациозности и размышляет над соотношением эстетического вкуса и гениальности. Дидро ставит вопрос об идеале красоты, который перечеркивает восприятие искусства как простого подражания.

Эстетика как термин вводится в употребление Баумгартеном в 1754 году для обозначения стратегии исследования чувственного знания. Первоначально понятие «эстетика» предполагало постижение способностей чувственного познания (через искусство, сферу человеческих эмоций, но распространилось не только на произведения искусства, но и на природу, сферу человеческих взаимоотношений). Винкельман на примере античной культуры вводит учение о циклическом развитии искусства, которое проходит древнейшую, высокую, прекрасную и подражательные стадии.

Кант хоронит идеи о превращении эстетики в науку, заявляя, что она не может быть ничем иным, чем критикой вкуса. Эстетические суждения (вкус) не несут в себе познавательной (и практической) ценности, но лишь фиксируют отношение субъекта к объекту. Подобно Бёрку, он противопоставляет две ключевые эстетические категории - прекрасное и возвышенное, однако различает в последнем математически (звёздное небо) и динамически возвышенное (бушующее море). В немецком романтизме (Шлегель) происходит осмысление иронии как предпосылки творчества. Ирония означает критический подход, легкость в работе с материалом и свободу от авторитетов. У Шиллера ирония превращается в бесцельную игру. В связи с этим на первое место выходит категория грации - "красоты в движении". Шиллер противопоставляет наивное (неискушенное) и сентиментальное (изощренное) искусство. Гёте развивает идею мимезиса, подчеркивая что подражание развивается в манеру, а манера в стиль. Также он противопоставляет аллегорию и символ, что в дальнейшем закрепляет Шеллинг. Зольгер впервые выделяет четверку эстетических категорий: прекрасное, возвышенное, комическое и трагическое. Именно Зольгер заявляет, что движущей силой искусства является именно фантазия.

Гегель превращает эстетику в философию искусства, которое является одной из трех ступеней Абсолютного Духа, наряду с религией и философией.

Современная эстетика

Современная эстетика представлена рядом разрозненных направлений. Широко представлена феноменологическая эстетика (Р. Инграден)[12]. Эстетическая проблематика развивалась в рамках марксизма, психоанализа, экзистенциализма[13] и структурализма. Если марксизм ценил в искусстве прежде всего идейность и способность отражать социальные противоречия, то психоанализ обращал внимание на творчество, которое представляло собой сублимацию бессознательного. В структурализме и постструктурализме (Р. Барт) популярность получает семиотический подход к толкованию художественного произведения.

См. также

Напишите отзыв о статье "Эстетика"

Примечания

  1. [www.sovslov.ru/tolk/yestetika.html Эстетика] в энциклопедиях;
    [ozhegov.ru/slovo/61019.html Эстетика] // Толковый словарь Ожегова;
    Эстетика // Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 т. / авт.-сост. В. И. Даль. — 2-е изд. — СПб. : Типография М. О. Вольфа, 1880—1882.
    </span>
  2. Дзикевич С. А. Эстетика: Начала классической теории: Учебное пособие для вузов. — М.: Академический проект; Фонд «Мир», 2011. — С. 40.
  3. [do.gendocs.ru/docs/index-34623.html?page=10 Ю. В. Мельникова история и миф в творческом наследии а. Ф. Лосева - страница 10]
  4. 1 2 Бычков В. В., Бычков О. В. [iph.ras.ru/elib/3572.html Эстетика] // Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин, заместители предс.: А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, уч. секр. А. П. Огурцов. — 2-е изд., испр. и допол. — М.: Мысль, 2010. — ISBN 978-5-244-01115-9.
  5. [rerio.ru/Study.MVC/Shared/ShowLecture?id=250 Эстетическая функция искусства. Эстетические категории] // Одинокова Д. В. (к.ф.н., доцент НГУ) Лекции по предмету 'Введение в литературоведение'
  6. 1 2 [tsput.ru/res/other/estetika/lec2.html Основные категории эстетики] // Есина Т. А., Сытина И. К. Эстетика. — Тула: Тульский государственный педагогический университет имени Л. Н. Толстого, 2001
  7. [esthetiks.ru/dramaticheskoe.html Драматическое] // Краткий словарь по эстетике
  8. [esthetiks.ru/geroicheskoe.html Героическое] // Краткий словарь по эстетике
  9. [esthetiks.ru/estetika-sofistov.html Эстетика софистов]
  10. [esthetiks.ru/antichnaya-estetika.html Античная эстетика]
  11. [terme.ru/dictionary/706/word/srednevekovaja-yestetika СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЭСТЕТИКА]
  12. [esthetiks.ru/fenomenologicheskaya-estetika.html Феноменологическая эстетика]
  13. [esthetiks.ru/ekzistentsializma-estetika.html Экзистенциализма эстетика]
  14. </ol>

Литература

История эстетики:

Теория эстетики:

  • Белик А. П. Эстетика и современность. М., 1963.
  • Дзикевич С. А. Эстетика: Начала классической теории: Учебное пособие для вузов. — М.: Академический проект; Фонд "Мир", 2011. — С. 254. — ISBN 978-5-82-91-1259-2.
  • Бычков В. В. Эстетика. — М.: Гардарики, 2005..
  • Киященко Н. И. Эстетика — философская наука. — М.: «Вильямс», 2005. — С. 592. — ISBN 5-8459-0867-1.
  • Каган М. С. Эстетика как философская наука. — СПб., 1997..
  • Ингарден Р. [www.philosophy.ru/library/aesthetics/ingarden_estet_issled.pdf Исследования по эстетике] — М., 1962.
  • Лебедев, В. Ю. Эстетика: учебник для бакалавров /В. Ю. Лебедев, А. М. Прилуцкий. - М.: Издательство Юрайт, 2016. -424 с.- Серия : Бакалавр. Базовый курс.
  • Кривцун, О.А. Эстетика: учебник для академического бакалавриата /О.А. Кривцун.- 3-е изд., перераб. и доп. - М.: Издательство Юрайт, 2015. -549 с.- Серия : Бакалавр. Академический курс.
  • Худушин Ф. С. Слово о красоте земной. — М.: Молодая гвардия, 1982. — 272 с. — 50 000 экз. (в пер.)

Ссылки

Отрывок, характеризующий Эстетика

леса выскочил перед ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и, только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.
Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинской горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту.
Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усумниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.
Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, то есть для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.


Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25 го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров – солдатских кухонь.
Как ни тесна и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество – как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. «Любовь!.. Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О милый мальчик! – с злостью вслух проговорил он. – Как же! я верил в какую то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. А все это гораздо проще… Все это ужасно просто, гадко!
Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет – и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было… чтобы все это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров – все вокруг преобразилось для него и показалось чем то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.
За сараем послышались голоса.
– Кто там? – окликнул князь Андрей.
Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.
Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, что по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.
– Que diable! [Черт возьми!] – сказал голос человека, стукнувшегося обо что то.
Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
– А, вот как! – сказал он. – Какими судьбами? Вот не ждал.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость – была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
– Я приехал… так… знаете… приехал… мне интересно, – сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». – Я хотел видеть сражение.
– Да, да, а братья масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? – сказал князь Андрей насмешливо. – Ну что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву? – спросил он серьезно.
– Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.


Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
– Так ты понял все расположение войск? – перебил его князь Андрей.
– Да, то есть как? – сказал Пьер. – Как невоенный человек, я не могу сказать, чтобы вполне, но все таки понял общее расположение.
– Eh bien, vous etes plus avance que qui cela soit, [Ну, так ты больше знаешь, чем кто бы то ни было.] – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. – Ну, как вы скажете насчет назначения Кутузова? – сказал он.
– Я очень рад был этому назначению, вот все, что я знаю, – сказал князь Андрей.
– Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая де Толли? В Москве бог знает что говорили про него. Как вы судите о нем?
– Спроси вот у них, – сказал князь Андрей, указывая на офицеров.
Пьер с снисходительно вопросительной улыбкой, с которой невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.
– Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, – робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.
– Отчего же так? – спросил Пьер.
– Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? – обратился он к своему князю, – а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали…
– Так отчего же он запрещал?
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
– А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, – злобно насмешливо сказал князь Андрей. – Это очень основательно; нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас и что у них больше сил. Но он не мог понять того, – вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, – но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать… Ну, у отца твоего немец лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности; нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец…
– Однако, говорят, он искусный полководец, – сказал Пьер.
– Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, – с насмешкой сказал князь Андрей.
– Искусный полководец, – сказал Пьер, – ну, тот, который предвидел все случайности… ну, угадал мысли противника.
– Да это невозможно, – сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.
Пьер с удивлением посмотрел на него.
– Однако, – сказал он, – ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.
– Да, – сказал князь Андрей, – только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с той разницей, что конь всегда сильнее пешки и две пешки всегда сильнее одной, a на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, – сказал он, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
– А от чего же?
– От того чувства, которое есть во мне, в нем, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате.
Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости князь Андрей казался теперь взволнованным. Он, видимо, не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.
– Сражение выиграет тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, – и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там незачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли – ну так бежать!» – мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, бог знает что бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, – продолжал он, – все это вздор, ничего этого нет. А что нам предстоит завтра? Сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого; а то, что делается теперь, – все это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.
– В такую минуту? – укоризненно сказал Пьер.
– В такую минуту, – повторил князь Андрей, – для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот что: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти двести тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, что бы там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
– Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, – проговорил Тимохин. – Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку, пить: не такой день, говорят. – Все помолчали.
Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей, и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицем, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:
– Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, [Война должна быть перенесена в пространство. Это воззрение я не могу достаточно восхвалить (нем.) ] – говорил один.