Ухтомский, Эспер Эсперович

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Э. Ухтомский»)
Перейти к: навигация, поиск
князь Эспер Эсперович Ухтомский
Князь Ухтомский в путешествии с цесаревичем Николаем (1891)
Род деятельности:

дипломат, ориенталист, публицист, поэт, переводчик

Место рождения:

Ораниенбаум

Место смерти:

Детское Село

Отец:

Эспер Алексеевич Ухтомский

Мать:

Евгения (Дженни) Алексеевна Грейг

Супруга:

Мария Васильевна

Дети:

Дий Эсперович Ухтомский

Князь Эспер Эсперович У́хтомский (14 августа 1861, Ораниенбаум — 12 ноября 1921, Детское Село) — русский дипломат, ориенталист, публицист, поэт, переводчик. Известен «востокофильской» позицией в печати и общественной жизни предреволюционной России. Один из приближённых Николая II.





Биография

Семья

Род князей Ухтомских — отрасль князей Белозерских — ветвь дома Рюриковичей, включающая в число предков по женской линии Юрия Долгорукого и хана Батыя. Отец будущего дипломата, Эспер Алексеевич (1834 или 1832—1885) — морской офицер, участник обороны Севастополя, кругосветного плавания на корвете «Витязь» и похода И. С. Унковского на фрегате «Аскольд» в Нагасаки, капитан 1 ранга (1870), с 1881 помощник морского агента в Австрии и Италии, один из основателей Товарищества Русского Восточного пароходства, осуществлявшего рейсы в Индию и Китай. Мать Дженни Алексеевна (урождённая Грейг, 1835—1870) была внучкой адмирала эпохи Екатерины II, героя Чесменского сражения С. К. Грейга, этнического шотландца.

Образование

Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Занимался изучением славянской филологии и философии у М. И. Владиславлева и В. С. Соловьева, с которым сложились дружеские и творческие связи. Однокурсник Д. И. Шаховского, С. Волхонского, Забелло. Именно благодаря В. С. Соловьеву, в газете «Русь» И. С. Аксакова появилась первая поэтическая работа Э. Э. Ухтомского, посвящённая 100-летию В. А. Жуковского (1883).

Во время учёбы заинтересовался буддизмом и составил библиографию работ по истории, религии, культуре и искусству народов Центральной, Южной Азии и Дальнего Востока.

После окончания университета поступил на службу в Министерство иностранных дел, в департамент духовных дел иностранных исповеданий. В период с 1886 по 1890 гг. был несколько раз командирован в Монголию, Китай, Забайкалье для изучения инородцев-буддистов. Описания поездок публиковал в «Русском Вестнике» и других изданиях.

Путешествие цесаревича Николая на Восток

В 1890—1891 годах князь Ухтомский сопровождал цесаревича, будущего Николая II, в его путешествии на Восток на крейсере «Память Азова». После возвращения из путешествия Э. Э. Ухтомский был избран членом Русского географического общества. Свои путевые впечатления и наблюдения он описал в книге «Путешествие на Восток наследника цесаревича». Первый том под названием «Путешествие на Восток Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича. 1890—1891» вышел в свет в 1893 году; второй и третий тома — в 1895 и 1897 гг. уже под названием «Путешествие Государя Императора Николая II на Восток (в 1890—1891)». Успеху книги способствовали текст Э. Э. Ухтомского, содержавший сведения по истории, этнографии и религии народов Востока, и иллюстрации Н. Н. Каразина. Сразу же после выхода в свет «Путешествие» было издано на английском, немецком и французском языках.

Ряд его рукописей остался неопубликованным. Коллекция буддийских древностей, собранная Э. Э. Ухтомским, считалась до революции 1917 г. наиболее полным собранием предметов буддизма Восточной Сибири. В 1900 году эта коллекция выставлялась на Всемирной выставке в Париже, где получила золотую медаль, и послужила основным материалом для классического исследования Альберта Грюнведеля по буддийской мифологии. После реквизирования советским правительством она составила важную часть восточной коллекции Эрмитажа и других музеев Санкт-Петербурга.

1890—1910-е гг.

С 1896 по 1910 год князь Ухтомский был председателем правления Русско-Китайского банка, с конца 1890-х до 1905 года возглавлял правление Маньчжурской железной дороги.

С 1896 по февраль 1917 года был издателем «Санкт-Петербургских ведомостей». В своей редакторско-публицистической деятельности Э. Э. Ухтомский показал себя приверженцем монархического строя, но вместе с тем дистанцировался от консерватизма «Московских ведомостей» и «Гражданина», горячо защищал начала законности и гуманности, высказывался против административного произвола, отстаивал веротерпимость и местное самоуправление.

Санкт-Петербургские ведомости под его руководством стали важнейшим печатным органом ориентирующейся на линию Витте российской либеральной бюрократии. Здесь в 1890-е годы и начале XX столетия активно печатались друзья Соловьева Д. Н. Цертелев и С. Н. Трубецкой. В 1903—1904 гг. редактором «Санкт-Петербургских ведомостей» являлся А. А. Столыпин. В газете Ухтомского Соловьев выступил 18 ноября 1896 с программной статьей «Мир Востока и Запада», наиболее четко отражавшей его «либерально-имперские» воззрения тех лет.

После смерти Соловьева в 1900 Ухтомский стал одним из лидеров Соловьевского общества, регулярно обсуждавшего «наболевшие вопросы иноверия и инородчества», в том числе необходимость уравнения прав и прекращения репрессий в адрес духоборов и молокан, евреев и армян.[1]

Во время событий на Дальнем Востоке князь Ухтомский, вообще склонный идеализировать азиатский быт и переносить центр русской исторической жизни в Азию, выступил в брошюре: «К событиям в Китае» и других статьях с идеей союза между Россией и Китаем.

«Между Западной Европой и азиатскими народами лежит огромная пропасть, а между русскими и азиатами такой пропасти не существует»[2].
«для Всероссийской державы нет другого исхода: или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно пойти на пути падения, потому что Европа сама по себе нас, в конце концов, подавит внешним превосходством своим, а не нами пробуждённые азиатские народы будут ещё опаснее, чем западные иноплеменники»[3].

Советский период

После революции Э. Э. Ухтомский выехал из Петербурга в Царское Село, где жил уединённо на Средней ул., 34, зарабатывая на жизнь переводами. После смерти сына написал письмо историку С. Ф. Платонову (10.11.1919) с просьбой «представить мне возможность устроиться по архивной части <…> спасти от уничтожения полузаконченные книги».

Согласно удостоверению, выданному в 1920 году, Э. Э. Ухтомский являлся ассистентом-хранителем Дальневосточного отделения Русского музея, научным сотрудником Академии истории материальной культуры, а также сотрудником Пушкинского дома, Музея антропологии и Русского комитета для изучения Азии. С. М. Волконский писал в мемуарах, что в последние годы Э. Э. Ухтомский «занимался исследованиями по русской истории удельного периода», то есть работал по тематике школы Сергея Фёдоровича Платонова.


Оценки деятельности

В международной политике

Э. Э. Ухтомского некоторые обвиняли в способствовании агрессивной политике России, приведшей к победе Японии в Русско-японской войне: якобы это он приблизил к царю А. М. Безобразова и поддерживал вдохновлённую им партию войны, интересы которой привели к отказу от раздела сфер влияния Японии и России в Корее и Маньчжурии), что и стало поводом к войне[4]

В общественной мысли России

Э. Э. Ухтомский примыкал к славянофильской группе, видевшей в опоре на „Восток“ не просто альтернативу моральному доминированию „Запада“, но желанное будущее России. Несмотря на отрицание Ухтомским обвинений в панмонголизме, исследователи называют его „первым евразийцем“[5] и т. п. Эта обращённость на Восток вызывала отторжение даже у его учителя Соловьева: для Ухтомского, защитника прав бурятского народа важнейшей для России представлялась задача оградить Восточный мир от посягательств колониальных держав и стать гарантом и защитником его интересов. При этом, князь Ухтомский часто оставлял „за кадром“ глубинные внутренние проблемы, угрожавшие Дальневосточному равновесию…

Так, Ухтомский, в отличие от Соловьева, негативно оценил участие России в Международной освободительной экспедиции восьми держав в 1900 году против Боксёрского (Ихэтуаньского) восстания в Китае, недопонял исходившей от ихэтуаней зловещей угрозы[6].

В „Трех разговорах“ Соловьёв устами одного из персонажей выступил против нео-славянофильства, указывая, что его представители от проповеди „греко-славянской самобытности“ переходят к исповеданию „какого-то китаизма, буддизма, тибетизма и всякой индейско-монгольской азиатчины“, что может быть критикой увлечения Э. Э. Ухтомского восточной культурой и религией.[1]

Использование образа в художественной литературе

  • Единственное произведение, в котором Э. Э. Ухтомский является главным персонажем — роман В. Б. Коробова «Дальневосточные экспедиции князя Э. Э. Ухтомского…». Он занял третье место в категории «Проза» литературного конкурса «Улов» (весна 2000). В центре романа, выполненного в форме историко-религиоведческого и историко-литературоведческого исследования — «Книга Юнглей Мансурова», мистический текст, якобы обнаруженный Э. Э. Ухтомским в Цугольском дацане в 1891, и его коренное воздействие на последующую русскую поэтическую традицию.
  • Исторический роман Арадана Ангархаева «Учитель Далай-Ламы. О жизни Агвана Доржиева», публикуемый в журнале «Сибирские огни» (2007, № 12) упоминает Э. Э. Ухтомского относительно фигуры Николая II как проводника востокофильских идей, поставщика ко двору бурятских лекарей и др., наряду с Агваном Доржиевым, Витте, Безобразовым и Распутиным.
  • В историческом романе Геннадия Мельникова «В страну Восточную придя…» (1986—1989) Э. Э. Ухтомский высказывает свою позицию обращения России к Китаю Сергею Витте, что Витте воспринимает как трансляцию мнений цесаревича и его окружения — и в свою очередь заражается идеей сильного экономического присутствия России в Китае.
  • В автобиографической стихотворной повести Агвана Доржиева «Занимательные заметки — описание путешествия вокруг света» Ухтомский упоминается как проводник к царю Николаю II —

Прибыл в столичный город Петербург. [Там] установив связь с хитроумным Устомским, получил аудиенцию царя. Спросив совета о том, какие шаги необходимо предприять, чтобы Англия не прибрала к рукам далекую и глухую страну Тибет.

Семья и дети

Был женат на Матрене (Марии) Васильевне Васильевой, дочери крестьянина. Его сын Ухтомский, Дий Эсперович (1886—1918) — воспитанник Александровского лицея[7], этнограф-антрополог, путешественник, с 1908 сотрудник Русского музея. Дий Эсперович был женат на Наталье Дмитриевне (1892—1942), дочери философа и поэта князя Дмитрия Николаевича Цертелева (1852—1911). Д. Э. Ухтомский служил в рядах Красного Креста во время Первой мировой войны, умер от туберкулёза. У Д. Э. Ухтомского было трое детей: Дмитрий, Алексей (1913—1954, художник) и Марианна (1917—1924). Дмитрий Диевич Ухтомский (1912—1993) — в годы Второй мировой войны — военный разведчик в Иране, крупный фотохудожник и фотожурналист. [8]

Сочинения

В Викитеке есть статья об этом авторе — см. Ухтомский, Эспер Эсперович
  • От Калмыцкой степи до Бухары. СПб, 1891.
  • О состоянии миссионерского вопроса в Забайкалье. СПб, 1892. — 48 с.
  • [www.archive.org/details/ksobytiamvkitai00ukhtgoog К событиям в Китае. Об отношениях Запада и России к Востоку.] СПб, 1900. — 87 с.
  • [www.archive.org/details/izkitaskikhpise00ukhtgoog Из китайских писем.] СПб, 1901. — 31 с.
  • [www.archive.org/details/izoblastilamaiz00uchtgoog Из области ламаизма. К походу англичан на Тибет.] СПб, 1904. 129 стр. (книга, в частности обнаруженная в Яснополянской Библиотеке Л. Н. Толстого)
  • Из путевых заметок и воспоминаний. СПб, 1904.
  • Перед грозным будущим. К русско-японскому столкновению. СПб, 1904. — 28 с.
  • [elib.shpl.ru/ru/nodes/22096-uhtomskiy-e-e-v-tumanah-sedoy-stariny-k-varyazhskomu-voprosu-anglo-russkaya-svyaz-v-davnie-veka-spb-1907#page/1/mode/grid/zoom/1 В туманах седой старины. К варяжскому вопросу. Англо-русская связь в дальние века. — СПб, 1907. − 43 с.]
  • Путешествие на Восток Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича. 1890—1891. Автор-издатель Э. Э. Ухтомский. Иллюстрировал Н. Н. Каразин. Т. I. СПб.-Лейпциг, Ф. А. Брокгауз, 1893; Т. II. Лейпциг, Ф. А. Брокгауз, 1895; Т. III. 1897.


См. также

Интерес к Востоку в разное время разделяли
Значительное влияние в разное время оказали

Напишите отзыв о статье "Ухтомский, Эспер Эсперович"

Примечания

  1. 1 2 Межуев, Борис. Вл. С. Соловьев и петербургское общество 1890-х годов. К предыстории «имперского либерализма» на сайте Русский архипелаг
  2. С. С. Ольденбург. Царствование императора Николая II. Ростов н/Д., 1998. С. 102, цит. по [agni3.narod.ru/Vostok.htm В. Е. Голенищева-Кутузова. Русская интеллигенция и Восток]
  3. С. С. Ольденбург. Царствование императора Николая II. Ростов н/Д., 1998. С. 103, цит. по [agni3.narod.ru/Vostok.htm В. Е. Голенищева-Кутузова. Русская интеллигенция и Восток]
  4. Schimmelpenninck van der Oye D. Toward the Rising Sun. Russian Ideologies of Empire and the Path to War with Japan, Dekalb, Northern Illinois University Press, 2001, p. 329 по [www.polit.ru/research/2004/10/11/laruelle.html#_ftnref5 Ларюэль, Марлен. „Желтая опасность“ в работах русских националистов начала века. Русско-японская война. Взгляд через столетие.] 11 октября 2004, Polit.ru
  5. Полонская Л. Р. Между Сциллой и Харибдой (Проблема Россия — Восток — Запад во второй половине XIX века: К. Леонтьев, Э. Ухтомский, Вл. Соловьев) // Московское востоковедение. Очерки, исследования, разработки. Памяти Н. А. Иванова. М., 1997. С.271 — 285.
  6. Ихэтуаньское (Боксёрское) восстание было организовано фракцией тоталитарной секты „Белый лотос“. 23 июня 1900 г. китайцы-ихэтуани атаковали строителей КВЖД и приступили к массовым убийствам, разрушению железнодорожного полотна и станционных построек… Восстание продолжалось вплоть до 1901 года включительно.
    Ихэтуаньское (Боксёрское) восстание - это был геноцид христианского населения Китая. Их предавали самым мучительным казням!
     — проф. А. Я. Чадаева, Забытые герои Первой мировой войны // Доклад в лектории ОБИБ — Дубна, 9 октября 2014.
  7. Памятная книжка лицеистов. Издание Собрания Курсовых Представителей Императорского Александровского лицея, СПб.: Типография МВД, 1911. С. 182
  8. [www.vgd.ru/VESTNIK/5vest3.htm Генеалогический вестник № 5, 2001]

Ссылки

Родословная
  • [ru.rodovid.org/wk/Запись:340929 Ухтомский, Эспер Эсперович] на «Родоводе». Дерево предков и потомков
    Биографические статьи
    • [qwercus.narod.ru/zz/uchtomskijEE_bio.htm Шундалов И. Ю. Эспер Эсперович Ухтомский, 1861—1921], ссылка актуальна на 10 февраля 2008.
    • [www.rulex.ru/01200092.htm Ухтомский (князь Эспер Эсперович) по версии Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907)] на Rulex.ru, ссылка актуальна на 10 февраля 2008.
    Путешествие цесаревича
    • [www.avit-centre.spb.ru/exb/06/kor/k2.htm Терюков А. И. Путешествие на Восток.]
    Дипломатическая и общественная роль
    • [agni3.narod.ru/Vostok.htm Голенищева-Кутузова В. Е. Русская интеллигенция и Восток.]
    • [www.archipelag.ru/geopolitics/nasledie/east/modelling/ Межуев, Борис. Моделирование понятия «национальный интерес». На примере дальневосточной политики России конца XIX — начала XX века. Русский архипелаг.]
    Наследие, документы
    • [feb-web.ru/feb/rosarc/default.asp?/feb/rosarc/ra2/ra2-3921.html Лукьянов С. М. Запись бесед с Э. Э. Ухтомским. Публикация А. Н. Шаханова] на сайте ФЭБ «Русская литература и фольклор»
    • [www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1816 Описание Фонда Э. Э. Ухтомского в Пушкинском Доме (314)]
    • Письма Льва Толстого Э. Э. Ухтомскому и с упоминанием Ухтомского можно найти здесь: [az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_1480.shtml Л. Н. Толстой, Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 71 (Письма 1898), Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва — 1954], см. тж. другие тома. Переписка активизируется в связи с защитой Толстым молокан и духоборов, и последующей идеей переселения духоборов за пределы России.
    • Толстая С. А. Дневники. Т. 1. М., 1978, с. 405—406 — о визите Э. Э. Ухтомского в Ясную Поляну

    Литература

    • Леонов Г. А. Э. Э. Ухтомский. К истории ламаистского собрания Государственного Эрмитажа //Буддизм и литературно-художественное творчество народов Центральной Азии. Отв. ред. Р. Е. Пубаев. Новосибирск, 1985. С. 101—116.
    • Суворов В. В. Князь Э. Э. Ухтомский о государственном устройстве России в период революции 1905—1907 гг. // Власть. 2011, № 1. С.137-139.

    Отрывок, характеризующий Ухтомский, Эспер Эсперович


    Друзья молчали. Ни тот, ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, князь Андрей потирал себе лоб своею маленькою рукой.
    – Пойдем ужинать, – сказал он со вздохом, вставая и направляясь к двери.
    Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. Всё, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. В середине ужина князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что нибудь на сердце и вдруг решающийся высказаться, с выражением нервного раздражения, в каком Пьер никогда еще не видал своего приятеля, начал говорить:
    – Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет: не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным… А то пропадет всё, что в тебе есть хорошего и высокого. Всё истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя всё кончено, всё закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом… Да что!…
    Он энергически махнул рукой.
    Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на друга.
    – Моя жена, – продолжал князь Андрей, – прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.
    Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который развалившись сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо всё дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в эти минуты почти болезненного раздражения.
    – Ты не понимаешь, отчего я это говорю, – продолжал он. – Ведь это целая история жизни. Ты говоришь, Бонапарте и его карьера, – сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. – Ты говоришь Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к цели, он был свободен, у него ничего не было, кроме его цели, – и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной – и как скованный колодник, теряешь всякую свободу. И всё, что есть в тебе надежд и сил, всё только тяготит и раскаянием мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество – вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь. Je suis tres aimable et tres caustique, [Я очень мил и очень едок,] – продолжал князь Андрей, – и у Анны Павловны меня слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины… Ежели бы ты только мог знать, что это такое toutes les femmes distinguees [все эти женщины хорошего общества] и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм, тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем – вот женщины, когда показываются все так, как они есть. Посмотришь на них в свете, кажется, что что то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя, не женись, – кончил князь Андрей.
    – Мне смешно, – сказал Пьер, – что вы себя, вы себя считаете неспособным, свою жизнь – испорченною жизнью. У вас всё, всё впереди. И вы…
    Он не сказал, что вы , но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в будущем.
    «Как он может это говорить!» думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием – силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он всё читал, всё знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.
    В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес, чтоб они ехали.
    – Je suis un homme fini, [Я человек конченный,] – сказал князь Андрей. – Что обо мне говорить? Давай говорить о тебе, – сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям.
    Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера.
    – А обо мне что говорить? – сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку. – Что я такое? Je suis un batard [Я незаконный сын!] – И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он сделал большое усилие, чтобы сказать это. – Sans nom, sans fortune… [Без имени, без состояния…] И что ж, право… – Но он не сказал, что право . – Я cвободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, что мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.
    Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом, всё таки выражалось сознание своего превосходства.
    – Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе хорошо. Выбери, что хочешь; это всё равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и всё…
    – Que voulez vous, mon cher, – сказал Пьер, пожимая плечами, – les femmes, mon cher, les femmes! [Что вы хотите, дорогой мой, женщины, дорогой мой, женщины!]
    – Не понимаю, – отвечал Андрей. – Les femmes comme il faut, [Порядочные женщины,] это другое дело; но les femmes Курагина, les femmes et le vin, [женщины Курагина, женщины и вино,] не понимаю!
    Пьер жил y князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления собирались женить на сестре князя Андрея.
    – Знаете что, – сказал Пьер, как будто ему пришла неожиданно счастливая мысль, – серьезно, я давно это думал. С этою жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Голова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.
    – Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?
    – Честное слово!


    Уже был второй час ночи, когда Пьер вышел oт своего друга. Ночь была июньская, петербургская, бессумрачная ночь. Пьер сел в извозчичью коляску с намерением ехать домой. Но чем ближе он подъезжал, тем более он чувствовал невозможность заснуть в эту ночь, походившую более на вечер или на утро. Далеко было видно по пустым улицам. Дорогой Пьер вспомнил, что у Анатоля Курагина нынче вечером должно было собраться обычное игорное общество, после которого обыкновенно шла попойка, кончавшаяся одним из любимых увеселений Пьера.
    «Хорошо бы было поехать к Курагину», подумал он.
    Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина. Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова – такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет или случится с ним что нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили к Пьеру. Он поехал к Курагину.
    Подъехав к крыльцу большого дома у конно гвардейских казарм, в которых жил Анатоль, он поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.
    Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышались возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя.
    Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.
    – Держу за Стивенса сто! – кричал один.
    – Смотри не поддерживать! – кричал другой.
    – Я за Долохова! – кричал третий. – Разними, Курагин.
    – Ну, бросьте Мишку, тут пари.
    – Одним духом, иначе проиграно, – кричал четвертый.
    – Яков, давай бутылку, Яков! – кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. – Стойте, господа. Вот он Петруша, милый друг, – обратился он к Пьеру.
    Другой голос невысокого человека, с ясными голубыми глазами, особенно поражавший среди этих всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна: «Иди сюда – разойми пари!» Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пьер улыбался, весело глядя вокруг себя.
    – Ничего не понимаю. В чем дело?
    – Стойте, он не пьян. Дай бутылку, – сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.
    – Прежде всего пей.
    Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рому, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.
    – Ну, пей же всю! – сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, – а то не пущу!
    – Нет, не хочу, – сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.
    Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.
    Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В средине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.
    Бутылка рому была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.
    Анатоль с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.
    – Ну ка ты, силач, – обратился он к Пьеру.
    Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском выворотип дубовую раму.
    – Всю вон, а то подумают, что я держусь, – сказал Долохов.
    – Англичанин хвастает… а?… хорошо?… – говорил Анатоль.
    – Хорошо, – сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.
    Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно. «Слушать!»
    крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.
    – Я держу пари (он говорил по французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? – прибавил он, обращаясь к англичанину.
    – Нет, пятьдесят, – сказал англичанин.
    – Хорошо, на пятьдесят империалов, – что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окном) и не держась ни за что… Так?…
    – Очень хорошо, – сказал англичанин.
    Анатоль повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака и сверху глядя на него (англичанин был мал ростом), начал по английски повторять ему условия пари.
    – Постой! – закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. – Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?
    Англичанин кивнул головой, не давая никак разуметь, намерен ли он или нет принять это новое пари. Анатоль не отпускал англичанина и, несмотря на то что тот, кивая, давал знать что он всё понял, Анатоль переводил ему слова Долохова по английски. Молодой худощавый мальчик, лейб гусар, проигравшийся в этот вечер, взлез на окно, высунулся и посмотрел вниз.
    – У!… у!… у!… – проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.
    – Смирно! – закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.
    Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и расперевшись обеими руками в края окна, он примерился, уселся, опустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутылку. Анатоль принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил. Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.
    – Господа, это глупости; он убьется до смерти, – сказал этот более благоразумный человек.
    Анатоль остановил его:
    – Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?… Что тогда?… А?…
    Долохов обернулся, поправляясь и опять расперевшись руками.
    – Ежели кто ко мне еще будет соваться, – сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, – я того сейчас спущу вот сюда. Ну!…
    Сказав «ну»!, он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки: Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Что же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.
    – Пуста!
    Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.
    – Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! – кричали с разных сторон.
    Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.
    Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, – вдруг крикнул он. – И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.
    – Пускай, пускай! – сказал Долохов, улыбаясь.
    – Что ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, – заговорили с разных сторон.
    – Я выпью, давай бутылку рому! – закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в окно.
    Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.
    – Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к***.
    – Едем, – закричал Пьер, – едем!… И Мишку с собой берем…
    И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.


    Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
    У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
    Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
    «Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
    – Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
    Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
    – Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
    Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
    «Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
    – Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
    – Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
    – Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
    – Скажите! – сказала графиня.
    – Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
    – Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
    – Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
    – Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
    – Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
    Но дамы невольно смеялись и сами.
    – Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
    – Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
    Гостья махнула рукой.
    – У него их двадцать незаконных, я думаю.
    Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
    – Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
    – Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
    – Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
    – Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
    – Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
    – Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
    И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


    Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
    Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
    – А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
    – Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
    – Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
    Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
    – Видите?… Кукла… Мими… Видите.
    И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
    – Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
    Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
    Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
    – Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
    Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
    Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.