Якутский городовой казачий пеший полк

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Якутский городовой казачий пеший полк
Годы существования

22 июля 1822 — 1920

Страна

Россия Россия

Входит в

Иркутское генерал-губернаторство

Тип

пехота, казачьи войска

Дислокация

Якутская и Камчатская области

Участие в

Русско-японская война

Якутский городовой казачий пеший полк — историческое казачье формирование на территории северо-восточной части России.

Старшинство по состоянию на 1914 год не установлено.





Предыстория. Якутские казаки

В Якутской области казаки впервые обосновались во время похода Енисейских казаков под началом сотника Бекетова 1631—1632 гг. Во время этого же похода был основан и Якутский острог , ставший штабом якутского казачьего полка на всём протяжении его существования. В 1635 году царь Михаил Фёдорович велит именовать служилых Ленского острога “Якуцкими казаками[1]

В период 1631—1641 годов будущую территорию Якутского казачьего полка осваивают Мангазейские и Енисейские казаки, основывая там остроги Олёкминск, Жиганск, Верхоянск, Вилюйск, Зашиверск и пр. и поселяясь в них.

В 1641 году в Якутском остроге было учреждено воеводство и казаки, оказавшиеся на территории этого воеводства, названы Якутскими городовыми казаками. Вскоре, уже якутскими казаками, в 1640-х годах были основаны первые остроги по побережью Охотского моря — Охотск, Ола, Тауйск и другие. В 1643—1646 гг. голова Поярков предпринял поход в Даурскую землю, сплавился по Амуру и через Охотское море вернулся в Якутию.

Одновременно основывались и поселения по Индигирке и Колыме — Среднеколымск, Верхнеколымск, Нижнеколымск и другие.

В 1649 году Дежнёвым был основан Анадырский острог, надолго ставший самым восточным российским поселением и послуживший началом Чукотских войн.

В 1679 году был основан Удский острог, после Нерчинского договора надолго ставший приграничным городом, и бывший самым южным поселением, казачье население которого входило в состав Якутского казачьего полка.

В 1699 году якутские казаки основали первые казачьи поселения на Камчатке, в 1802 году выделенные в самостоятельную Камчатскую казачью часть.

В 1701 году императором Петром I Якутским городовым казакам был установлен штат и даровано знамя (судьба знамени не установлена). В некоторых источниках указывается, что в 1701 году из Якутских казаков была сформирована Якутская казачья команда, в других — Якутский казачий полк, с 1767 года часть указывается только как Якутская казачья команда.

После гибели Павлуцкого и уничтожения к 1771 году Анадырского острога начинается постепенный упадок Якутских казаков. Выведенные из Анадырского острога казаки поселены в Гижигинске и Походске. По непонятным причинам в 1822 году Походские казаки в состав Якутского казачьего полка не вошли, были именованы станичными и расказачены в 1876 году с принудительным переводом в мещанское сословие.

В 1802 году произошло разделение сибирских городовых казаков на отдельные городовые казачьи команды. Из них в Якутской области упомянуты Якутская, Олёкминская и Охотская казачьи команды. К 1822 году существовали также Гижигинская (Ижигинская), Вилюйская и Колымская казачьи команды.

Камчатский гарнизонный батальон

Гарнизонный батальон полковника Сомова (с 1799 года — генерал-майор) был сформирован 3 октября 1798 года из 2-го батальона Иркутского гарнизонного полка генерал-лейтенанта Леццано и был переведён на Камчатку, в 1801 году назван Камчатским гарнизонным батальоном, 9 апреля 1812 года был расформирован. Часть нижних чинов батальона была зачислена в Камчатскую и Гижигинскую казачьи команды (вошла в 1822 году в состав Якутского городового казачьего полка).

22 июля 1822 года большинство казаков, населявших тогда Якутскую область (тогда включала и Охотское побережье) были включены в состав нового Якутского городового казачьего полка, меньшинство (Походские казаки) было перечислено в станичные казаки.

История Якутского городового казачьего полка

Сформирован 22 июля 1822 года из городовых казачьих команд расположенных в Якутской области (тогда включала и Охотское побережье) как Якутский конный городовой казачий полк в составе пяти сотен, с подчинением Гражданскому ведомству. 21 июля 1836 года переформирован в пеший и назван Якутский городовой пеший казачий полк. В 1843 году часть казаков поселена в новом Аянском порту.

В 1850 году в связи с ликвидацией Охотского порта часть казаков, расселённых по Охотскому побережью перечислена в состав Камчатской конной городовой казачьей команды и переселена в Петропавловский порт.

В 1856—1858 годах часть казаков была переселена в низовья Амура и зачислена в состав Уссурийского казачьего войска.

С введением в действие положений Свода военных постановлений 1869 года (ч. 1, кн. 2, ст. 6301 и 6302) полк стал считаться армейской частью, но продолжал находиться в подчинении МВД.

В 1896 году казаки, населявшие Удский острог и Чумикан, отделены от полка и образовали отдельную Удскую казачью команду. Более не входя ни в какое из казачьих войск, Удская казачья команда стала самой малочисленной самостоятельной казачьей частью.

На протяжении всего времени существования Якутский казачий полк была распределён по разным населённым пунктам Якутской области, Чукотки и Охотского побережья. 2 сотни и штаб числились стоящими в Якутске, остальные три сотни распределялись отдельными поселенными командами — в Олёкминске, Вилюйске, Аяне, Охотске, Оле, Верхоянске, Нижнеколымске, Среднеколымске, Гижигинске и других местах.

Как расположенному в отдалённой местности, в обязанностях полка было совмещение воинской (караульной) и полицейской службы — сопровождение торговых караванов, почты и чиновников в отдалённые селения, надзор на золотых приисках, конвоирование ссыльнопоселенцев и т.д.

Существование и комплектование полка вплоть до 1917 года было основано на положении о городовых казаках Сибири 1822 года. Служба для казачьего сословия была обязательной и по возрасту не имела временных ограничений, переход в другое сословие или перевод в другое казачье войско до 1913 года был запрещён. Командир полка одновременно являлся и Наказным атаманом, заведовавшим гражданским казачьим населением.

Удалённость расположения части, разбросанность её и с 1869 года двойственная принадлежность одновременно Военному ведомству и МВД не способствовало боевому значению части: Военное министерство — не посчитало нужным вооружать за свой счёт часть, прикомандированную к МВД, а само МВД — не считало нужным за свой счёт проводить воинские учения, полагая, что для выполнения полицейских задач это ни к чему.

Как итог — в XX век полк вступил вооружённый гладкоствольным оружием времён Николая I и не имея ни малейшего представления об армейской выучке, хотя формально продолжал числится в составе пехотных частей.

В 1913 году в честь 300-летия дома Романовых казакам Якутского городового полка было дозволено право выходить из казачьего сословия.

В 1914—1917 гг. полк нёс службу в Якутской области и по Охотскому побережью, в боевых действиях участия не принимал.

Весной 1920 года полк официально упразднён приказом по Красной Армии.

Боевые кампании

Единственной боевой компанией Якутского городового казачьего полка был эпизод с демонстрационными десантами Японского флота в ряде пунктов Охотского побережья в 1905 году:

Япония. Катаока доносит, что отряд миноносцев, отправленный в Охотск, 1-го августа захватил вышедшее из употребления оружие и военные припасы в порту Аян, а 3-го августа захватил в Охотске 58 старых ружей и военные припасы

Русское слово, 13 августа 1905 года

Командиры полка

  • 31 декабря 1825 г. - август 1832 г. - атаман XI класса Нарицин, Алексей Иванович [2]
  • август 1832 г. - 24 ноября 1840 г. - атаман (август 1832 г. - 31 октября 1832 г. - управляющий полком) Чокуров, Николай Васильевич [2]
  • 24 ноября 1840 г. - 19 августа 1844 г. - атаман Бродников, Засим Порфентьевич [2]
  • 19 июля 1844 г. - 21 июня 1845 г. и 2 сентября 1846 г. - 24 декабря 1846 г. - управляющий полком Олесов, Иннокентий Никитич [2]
  • 24 июня 1845 г. - сентябрь 1846 г. и декабрь 1846 г. - 6 июля 1850 г. - управляющий полком, сотник XII класса; в 1863 и 1867 годах — атаман IX класса Киренский, Кесарий Рафаилович [3]
  • 15 октября 1872 г. - 31 декабря 1888 г. — атаман IX класса Шахурдин, Козьма Григорьевич [4]
  • июнь 1855 г. - управляющий полком; 21 июля 1887 г. - 12 июня 1895 г. — атаман IX класса (до 1891 года - сотник IX класса) Шамаев, Николай Фёдорович [5]
  • февраль 1898 г. - 13 января 1906 г. — атаман IX класса Шахурдин, Александр Семёнович [6]
  • 13 января 1906 г. - 1918 г. — атаман IX класса Казанцев, Александр Иванович [7]

Участие казаков Якутского городового казачьего полка в географических экспедициях

В 1822—1824 гг. чины Якутского городового казачьего полка участвовали в полярной экспедиции Ф. П. Врангеля.

Урядник якутского полка Степан Расторгуев принимал участие в Русской полярной экспедиции 1900-1902, его имя носит Остров Расторгуева.

Другие формирования этого имени

  • Якутская служащая инвалидная команда — сформирована в 1816 году, упразднена в 1920 году, именуясь Якутской местной командой. Стояла в Якутске.
  • Якутский 42-й пехотный полк.
  • Якутский карабинерный полк — существовал в 1763—1771 годах.

Напишите отзыв о статье "Якутский городовой казачий пеший полк"

Примечания

  1. [www.gipanis.ru/?level=248&type=page&lid=236 Якутское войско]
  2. 1 2 3 4 Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996
  3. Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996; Памятная книжка Якутской области за 1863 год. СПб, 1864; Памятная книжка Якутской области на 1867 год. СПб, 1869
  4. Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996; [opisi.garf.su/default.asp?base=garf&menu=2&v=7&node=483&cd=893710&fond=1634&opis=2210&delo=1681686 Государственный Архив РФ online]
  5. Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996; Памятная книжка Якутской области на 1891 год. Якутск, 1891; Памятная книжка Якутской области на 1896 год. Выпуск I. Якутск, 1895
  6. Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996; Памятная книжка Якутской области на 1902 год. Выпуск II. Якутск, 1902; Адрес-календарь Якутской области на 1905 год
  7. Чертков А.С., "Якутское казачество во второй половине XIX - начале XX в.в.". М., 1996; Справочник Якутской области на 1911 год. Якутск, 1911; [www.yakutskhistory.net/исторические-личности/полицмейстер-рубцов/]

Литература

  • Казин В. Х. Казачьи войска. Справочная книжка Императорской главной квартиры. СПб., 1912
  • Маныкин-Невструев А. И. Завоеватели Восточной Сибири якутские казаки: Очерк, Москва 1883
  • Росписание всех казачьих войск, 25-го декабря 1831 года СПб., 1831
  • Слюнин Н. В. Охотско-Камчатский край. (С картой). Естественно-историческое описание. 2 тома. СПб., 1900.
  • Иохельсон В. И. Коряки. Материальная культура и социальная организация СПб., 1997

Отрывок, характеризующий Якутский городовой казачий пеший полк

Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.


Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, нетрудно, возможно или невозможно это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать все возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то княжна Марья объясняла ото или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.
В несколько дней княжна Марья собралась в дорогу. Экипажи ее состояли из огромной княжеской кареты, в которой она приехала в Воронеж, брички и повозки. С ней ехали m lle Bourienne, Николушка с гувернером, старая няня, три девушки, Тихон, молодой лакей и гайдук, которого тетка отпустила с нею.
Ехать обыкновенным путем на Москву нельзя было и думать, и потому окольный путь, который должна была сделать княжна Марья: на Липецк, Рязань, Владимир, Шую, был очень длинен, по неимению везде почтовых лошадей, очень труден и около Рязани, где, как говорили, показывались французы, даже опасен.
Во время этого трудного путешествия m lle Bourienne, Десаль и прислуга княжны Марьи были удивлены ее твердостью духа и деятельностью. Она позже всех ложилась, раньше всех вставала, и никакие затруднения не могли остановить ее. Благодаря ее деятельности и энергии, возбуждавшим ее спутников, к концу второй недели они подъезжали к Ярославлю.
В последнее время своего пребывания в Воронеже княжна Марья испытала лучшее счастье в своей жизни. Любовь ее к Ростову уже не мучила, не волновала ее. Любовь эта наполняла всю ее душу, сделалась нераздельною частью ее самой, и она не боролась более против нее. В последнее время княжна Марья убедилась, – хотя она никогда ясно словами определенно не говорила себе этого, – убедилась, что она была любима и любила. В этом она убедилась в последнее свое свидание с Николаем, когда он приехал ей объявить о том, что ее брат был с Ростовыми. Николай ни одним словом не намекнул на то, что теперь (в случае выздоровления князя Андрея) прежние отношения между ним и Наташей могли возобновиться, но княжна Марья видела по его лицу, что он знал и думал это. И, несмотря на то, его отношения к ней – осторожные, нежные и любовные – не только не изменились, но он, казалось, радовался тому, что теперь родство между ним и княжной Марьей позволяло ему свободнее выражать ей свою дружбу любовь, как иногда думала княжна Марья. Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении.
Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате, но, напротив, это душевное спокойствие в одном отношении давало ей большую возможность отдаваться вполне своему чувству к брату. Чувство это было так сильно в первую минуту выезда из Воронежа, что провожавшие ее были уверены, глядя на ее измученное, отчаянное лицо, что она непременно заболеет дорогой; но именно трудности и заботы путешествия, за которые с такою деятельностью взялась княжна Марья, спасли ее на время от ее горя и придали ей силы.
Как и всегда это бывает во время путешествия, княжна Марья думала только об одном путешествии, забывая о том, что было его целью. Но, подъезжая к Ярославлю, когда открылось опять то, что могло предстоять ей, и уже не через много дней, а нынче вечером, волнение княжны Марьи дошло до крайних пределов.
Когда посланный вперед гайдук, чтобы узнать в Ярославле, где стоят Ростовы и в каком положении находится князь Андрей, встретил у заставы большую въезжавшую карету, он ужаснулся, увидав страшно бледное лицо княжны, которое высунулось ему из окна.
– Все узнал, ваше сиятельство: ростовские стоят на площади, в доме купца Бронникова. Недалече, над самой над Волгой, – сказал гайдук.
Княжна Марья испуганно вопросительно смотрела на его лицо, не понимая того, что он говорил ей, не понимая, почему он не отвечал на главный вопрос: что брат? M lle Bourienne сделала этот вопрос за княжну Марью.
– Что князь? – спросила она.
– Их сиятельство с ними в том же доме стоят.
«Стало быть, он жив», – подумала княжна и тихо спросила: что он?
– Люди сказывали, все в том же положении.
Что значило «все в том же положении», княжна не стала спрашивать и мельком только, незаметно взглянув на семилетнего Николушку, сидевшего перед нею и радовавшегося на город, опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока тяжелая карета, гремя, трясясь и колыхаясь, не остановилась где то. Загремели откидываемые подножки.
Отворились дверцы. Слева была вода – река большая, справа было крыльцо; на крыльце были люди, прислуга и какая то румяная, с большой черной косой, девушка, которая неприятно притворно улыбалась, как показалось княжне Марье (это была Соня). Княжна взбежала по лестнице, притворно улыбавшаяся девушка сказала: – Сюда, сюда! – и княжна очутилась в передней перед старой женщиной с восточным типом лица, которая с растроганным выражением быстро шла ей навстречу. Это была графиня. Она обняла княжну Марью и стала целовать ее.
– Mon enfant! – проговорила она, – je vous aime et vous connais depuis longtemps. [Дитя мое! я вас люблю и знаю давно.]
Несмотря на все свое волнение, княжна Марья поняла, что это была графиня и что надо было ей сказать что нибудь. Она, сама не зная как, проговорила какие то учтивые французские слова, в том же тоне, в котором были те, которые ей говорили, и спросила: что он?
– Доктор говорит, что нет опасности, – сказала графиня, но в то время, как она говорила это, она со вздохом подняла глаза кверху, и в этом жесте было выражение, противоречащее ее словам.
– Где он? Можно его видеть, можно? – спросила княжна.
– Сейчас, княжна, сейчас, мой дружок. Это его сын? – сказала она, обращаясь к Николушке, который входил с Десалем. – Мы все поместимся, дом большой. О, какой прелестный мальчик!