200 Первомайцев

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Убийство двухсот Первомайцев
Способ убийства

Расстрел

Оружие

Стрелковое оружие

Место

Греция, окрестности Афин

Мотив

Месть

Дата

1 мая 1944 года

Нападавшие

немецкие оккупационные войска

Убитые

200 греческих коммунистов

200 Первомайцев или 200 из Кесариани (греч. 200 της Καισαριανής) — 200 заключённых греческих коммунистов, расстрелянных 1 мая 1944 года в отместку за убийство греческими партизанами генерала Кренца и других немецких офицеров, во время тройной германо-итало-болгарской оккупации Греции 1941—1944 годов.





Предыстория

С февраля 1937 года началась концентрация греческих коммунистов и других противников диктатуры генерала Метаксаса в крепости Акронафплиа, Нафплион и ссылки на пустынные острова Эгейского моря.

После капитуляции греческого генералитета в апреле 1941 года состоялась официальная передача 600 заключённых коммунистов Акронафплии немцам.

Из них 200 были посланы в лагеря Катуна, Воница и другие. 300 были посланы в лагерь города Лариса. 54 заключённых из Ларисы были расстреляны 6 июня 1943 года в отместку за действия партизан.

После капитуляции Италии 8 сентября 1943 года 300 заключённых были переведены из Ларисы в лагерь Афинского пригорода Хайдари[1] (см. Концентрационный лагерь Хайдари).

Убийство генерала Кренца

В апреле 1944 года партизаны роты 8-го полка Народно-освободительной армии Греции (ЭЛАС), под командованием лейтенанта Манолиса Статакиса, убили в засаде недалеко от города Молаи, Лакония, Пелопоннес генерала Кренца и трёх офицеров.

Оккупационная газета Катимерини 30 апреля 1944 года опубликовала следующее объявление:

27 апреля 1944 года коммунистические банды в засаде у Молаи трусливо убили немецкого генерала и 3-х сопровождающих его офицеров. Многие немецкие солдаты были ранены. В отместку за это приказано:

  1. расстрелять 200 коммунистов 1 мая 1944.
  2. расстрелять любого мужчину, обнаруженного вне своего села по дороге Молаи — Спарта.

— Военный правитель Греции[2]

Расстрел

Утром 1 мая, после переклички 3 тыс. заключённых, в лагере Хайдари началось зачитывание 200 имён по списку, предварительно составленному в гестапо.

Под номером 71 было объявлено имя заключённого Наполеона Сокадзидиса, который в силу своего немецкого образования был лагерным переводчиком. Вмешался комендант лагеря Карл Фишер: «Только не ты, Наполеон». Ответом было: «Я готов принять от тебя дар, при условии что на моё место не встанет другой». Дальше этого Фишер идти не посмел.

То же самое повторилось и с Антонисом Варфоломеос, который возглавлял заключённых[3].

200 заключенных коммунистов были погружены на грузовики и через Афины перевезены на стрельбище северо-восточного пригорода Кесариани, основанного в 20-е годы беженцами из мало-азийской Кесария (ныне турецкий Кайсери). Попытка городских отрядов Сопротивления отбить заключённых была отменена по причине массовой мобилизации оккупационных сил[4]. По дороге заключённые разбрасывали записки своим родственникам и друзьям[5].

На стрельбище смертники были разбиты на двадцатки. Сокадзидис, выполнявший до конца роль переводчика, был помещён в последнюю двадцатку. На переведенный вопрос офицера хотят ли смертники сказать что либо, первая двадцатка выкрикнула «Да здравствует Греция». Двадцатки пели попеременно Национальный гимн и «Интернационал».

Расстрелянные грузились на грузовики последующими двадцатками. Последняя двадцатка была погружена на грузовики немцами в 10 утра. Трупы были перевезены и похоронены на 3-ем кладбище города, без имён. Опознавание останков захороненных состоялось через год после освобождения[6].

Стрельбище было использовано для расстрелов 48 раз в годы оккупации, британской интервенции 1944 года и гражданской войны 19461949 годов. Жертвы расстрела долгие годы не упоминались и только после своей легализации в 1974 году компартия начала борьбу за перемещение с стрельбища федерации стрелкового спорта и строительства мемориала на месте расстрела 200 Первомайцев и других 400 коммунистов и антифашистов[7].

Память

Расстрел 200 отмечен многими греческими художниками и поэтами.

Сколько крестов что стоят, сколько крестов что будут стоять
Нас только крестами и можно считать
Кресты, везде кресты
Безслёзны мы, не плачем, не смеёмся
Наши дома дымят, голодны наши дети, не прогнёмся
Зашли мы за метки границ нашей боли
Кресты, везде кресты

Напишите отзыв о статье "200 Первомайцев"

Примечания

  1. [2 Β. Μπαρτζιώτα: «Κι άστραψε φως η Ακροναυπλία», εκδόσεις ΣΕ, σ. 197—199]
  2. [«Στ’ Αρματα — Στ’ Αρματα — Χρονικό της Εθνικής Αντίστασης», «Πολιτικές και Λογοτεχνικές Εκδόσεις 1967», σελ. 315—317]
  3. Έπεσαν γιά την Ζωή, Έκδοση της ΚΕ του ΚΚΕ, ΑΘΗΝΑ 2001, τ. Α, σ. 182—196
  4. Β. Μπαρτζιώτα: «Η Εθνική Αντίσταση στην Αδούλωτη Αθήνα», εκδόσεις ΣΕ, σ. 185—186
  5. 4 Εθνική Αντίσταση 1941—1944: «Γράμματα και μηνύματα εκτελεσμένων πατριωτών», Αθήνα 1974, σ. 111, 141, 143, 167
  6. Θ. Χατζή: «Η Νικηφόρα Επανάσταση που χάθηκε», εκδόσεις «Δωρικός», τόμος Γ`, σ. 141—142
  7. [www1.rizospastis.gr/story.do?id=1247153 Οι 200 εκτελεσμένοι κομμουνιστές στην Καισαριανή | ΕΡΓΑΖΟΜΕΝΟΙ | ΡΙΖΟΣΠΑΣΤΗΣ]

Отрывок, характеризующий 200 Первомайцев

Алпатыч как бы одобрительно кивнул головой на эти слова и, не желая более ничего знать, подошел к противоположной – хозяйской двери горницы, в которой оставались его покупки.
– Злодей ты, губитель, – прокричала в это время худая, бледная женщина с ребенком на руках и с сорванным с головы платком, вырываясь из дверей и сбегая по лестнице на двор. Ферапонтов вышел за ней и, увидав Алпатыча, оправил жилет, волосы, зевнул и вошел в горницу за Алпатычем.
– Аль уж ехать хочешь? – спросил он.
Не отвечая на вопрос и не оглядываясь на хозяина, перебирая свои покупки, Алпатыч спросил, сколько за постой следовало хозяину.
– Сочтем! Что ж, у губернатора был? – спросил Ферапонтов. – Какое решение вышло?
Алпатыч отвечал, что губернатор ничего решительно не сказал ему.
– По нашему делу разве увеземся? – сказал Ферапонтов. – Дай до Дорогобужа по семи рублей за подводу. И я говорю: креста на них нет! – сказал он.
– Селиванов, тот угодил в четверг, продал муку в армию по девяти рублей за куль. Что же, чай пить будете? – прибавил он. Пока закладывали лошадей, Алпатыч с Ферапонтовым напились чаю и разговорились о цене хлебов, об урожае и благоприятной погоде для уборки.
– Однако затихать стала, – сказал Ферапонтов, выпив три чашки чая и поднимаясь, – должно, наша взяла. Сказано, не пустят. Значит, сила… А намесь, сказывали, Матвей Иваныч Платов их в реку Марину загнал, тысяч осьмнадцать, что ли, в один день потопил.
Алпатыч собрал свои покупки, передал их вошедшему кучеру, расчелся с хозяином. В воротах прозвучал звук колес, копыт и бубенчиков выезжавшей кибиточки.
Было уже далеко за полдень; половина улицы была в тени, другая была ярко освещена солнцем. Алпатыч взглянул в окно и пошел к двери. Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла.
Алпатыч вышел на улицу; по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования.
Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство. Жена Ферапонтова, не перестававшая до этого выть под сараем, умолкла и с ребенком на руках вышла к воротам, молча приглядываясь к народу и прислушиваясь к звукам.
К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды. Из за угла вышло несколько человек людей, оживленно разговаривая.
– То то сила! – говорил один. – И крышку и потолок так в щепки и разбило.
– Как свинья и землю то взрыло, – сказал другой. – Вот так важно, вот так подбодрил! – смеясь, сказал он. – Спасибо, отскочил, а то бы она тебя смазала.
Народ обратился к этим людям. Они приостановились и рассказывали, как подле самих их ядра попали в дом. Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом – ядра, то с приятным посвистыванием – гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило. Алпатыч садился в кибиточку. Хозяин стоял в воротах.
– Чего не видала! – крикнул он на кухарку, которая, с засученными рукавами, в красной юбке, раскачиваясь голыми локтями, подошла к углу послушать то, что рассказывали.
– Вот чуда то, – приговаривала она, но, услыхав голос хозяина, она вернулась, обдергивая подоткнутую юбку.
Опять, но очень близко этот раз, засвистело что то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь посередине улицы, выстрелило что то и застлало дымом улицу.
– Злодей, что ж ты это делаешь? – прокричал хозяин, подбегая к кухарке.
В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки. Из этой толпы слышнее всех слышались стоны и приговоры кухарки:
– Ой о ох, голубчики мои! Голубчики мои белые! Не дайте умереть! Голубчики мои белые!..
Через пять минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым гранатным осколком, снесли в кухню. Алпатыч, его кучер, Ферапонтова жена с детьми, дворник сидели в подвале, прислушиваясь. Гул орудий, свист снарядов и жалостный стон кухарки, преобладавший над всеми звуками, не умолкали ни на мгновение. Хозяйка то укачивала и уговаривала ребенка, то жалостным шепотом спрашивала у всех входивших в подвал, где был ее хозяин, оставшийся на улице. Вошедший в подвал лавочник сказал ей, что хозяин пошел с народом в собор, где поднимали смоленскую чудотворную икону.
К сумеркам канонада стала стихать. Алпатыч вышел из подвала и остановился в дверях. Прежде ясное вечера нее небо все было застлано дымом. И сквозь этот дым странно светил молодой, высоко стоящий серп месяца. После замолкшего прежнего страшного гула орудий над городом казалась тишина, прерываемая только как бы распространенным по всему городу шелестом шагов, стонов, дальних криков и треска пожаров. Стоны кухарки теперь затихли. С двух сторон поднимались и расходились черные клубы дыма от пожаров. На улице не рядами, а как муравьи из разоренной кочки, в разных мундирах и в разных направлениях, проходили и пробегали солдаты. В глазах Алпатыча несколько из них забежали на двор Ферапонтова. Алпатыч вышел к воротам. Какой то полк, теснясь и спеша, запрудил улицу, идя назад.