32-я гвардейская стрелковая дивизия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
32-я гвардейская стрелковая дивизия
32 гв. сд
Награды:

Почётные наименования:

«Таманская»

Войска:

сухопутные

Род войск:

Пехота

Формирование:

май 1942

Предшественник:

2-й воздушно-десантный корпус

Преемник:

не имеется

Боевой путь

Битва за Кавказ
Крымская наступательная операция
Восточно-Прусская операция

32-я гвардейская стрелковая дивизия — стрелковая дивизия Красной армии в годы Великой Отечественной войны. Cформирована на основе 2-го воздушно-десантного корпуса в мае 1942 года.

Полное наименование: 32-я гвардейская Таманская Краснознаменная ордена Суворова второй степени стрелковая дивизия.





История

В мае 1942 года, в связи с поражением Крымского фронта, планы советского командования о проведении воздушно-десантной операции в Крыму были отменены. 2-й воздушно десантный корпус переброшенный на Тамань 25 мая 1942 года был переформирован в 32 гвардейскую стрелковую дивизию под командованием полковника М.Ф. Тихонова. При этом воздушно-десантные бригады были переформированы в гвардейские стрелковые полки дивизии.

В мае-июне 1942 года, 32-я гвардейская стрелковая дивизия обороняла Таманский полуостров. В связи с тяжелейшей обстановкой под Севастополем была разработана десантная операция на Керченском полуострове:

19 июня 1942. В состав десантной группы включить: в первом эшелоне — 32 гв. сд. и три батальона морской пехоты Черноморского флота; во втором эшелоне — 66, 154-ю морские сбр. и 103 сбр. Перевозка 66-й морской сбр. с Карельского фронта и 154-й морской сбр. с Северо-Западного фронта будет начата 20.06.1942 г.

— Ставка ВГК

К 26 июня 32 гв. сд сосредоточилась на северном берегу Таманского полуострова. в районе Пересыпь, Ахтанизовская, где готовилась к десанту. Полки дивизии 26-30 июня проводили учения по высадке десанта, отрабатывали посадку на суда. Однако 1 июля высадка десанта была отменена. Части дивизии вновь выступили в южную часть Тамани для занятия обороны побережья от высадки десантов противника.

10 августа из Ставки командующему фронтом поступил категорический приказ:
В связи с создавшейся обстановкой самым основным и опасным для Северо-Кавказского фронта и Черноморского побережья в данный момент является направление от Майкопа на Туапсе. Выходом противника в район Туапсе 47-я армия и все войска фронта, находящиеся в районе Краснодара, окажутся отрезанными и попадут в плен. Немедленно перебросить из 47-й армии 32-ю гвардейскую стрелковую дивизию (полковник М. Т. Тихонов) и занять ею вместе с 236-й стрелковой дивизией (полковник Г. Н. Корчиков) в три — четыре линии по глубине дорогу от Майкопа на Туапсе, и ни в коем случае, под вашу личную ответственность, не пропустить противника к Туапсе.

22 августа дивизия выдвигается на позиции с центром у станции Хадыженская. Первый натиск врага на Туапсе удается отбить и бои приобретают местный характер вплоть до 25 сентября.

25 сентября 1942 года немецкие войска вновь перешли в наступление из района Хадыженской на Шаумян и Туапсе . На этом участке сдерживала натиск противника 32-я гвардейская стрелковая дивизия 18-й армии. Когда в этом направлении немецкие войска не смогли углубиться в нашу оборону, германским командованием было решено сменить направление удара восточнее и силами дивизионной группы Ланца выйти в тыл 18-й армии. К 5 октября месяца немцам удалось прорвать нашу оборону в нескольких местах, продвинуться вглубь нашей обороны и завладеть горами Оплепен, Гунай, Гейман, выйдя в долину реки Гунайка. Над Туапсе нависла реальная угроза захвата.

15 октября 1942 года, противник вышел к южной окраине Шаумяна и в долину реки Пшиш – важный естественный рубеж обороны на подступах к Туапсе. Это чрезвычайно осложнило обстановку на Туапсинском направлении. Дивизия оказалась между двумя вражескими группировками войск. 16 октября противник занял Навагинскую и вышел на участок обороны дивизии. 17 октября захватил Шаумян и завязал бой за Елисаветпольский перевал. Отражая наступление противника со стороны Навагинской, дивизия вступила с ним в яростные бои на горных тропах и дорогах, на лесистых вершинах гор, в глубоких ущельях и долинах. Лишь наступление ночи давало нашим бойцам кратковременную передышку, но невозможно было не только уснуть, но и усидеть от холода и пронизывающей тело сырости.

20 октября противник потеснил части, оборонявшиеся на Елисаветпольском перевале, и захватил его. Необходимо было переходить на новый рубеж. Лесными тропами мы двинулись в путь. К исходу дня дивизия, имея во втором эшелоне 82-й гвардейский стрелковый полк в районе высоты 490,7, заняла оборону на рубеже Сарай-горы и далее на юг через долину реки Тук и 1,5—2 километра восточнее горы Седло. Занимая оборону на новом рубеже, мы имели в тылу гору Седло, захваченную противником. При таком положении наш левый фланг не мог быть устойчивым.

С утра 21 октября на гору Седло начались контратаки бойцов дивизии во взаимодействии с частями 119-й стрелковой бригады и 328-й стрелковой дивизии. К 12.00 батальон 229-го пехотного полка гитлеровцев, занимавший гору, был уничтожен. Наши войска прочно заняли оборону: справа 119-я стрелковая, слева 68-я стрелковая бригады. Была поставлена задача — не допустить прорыва противника из района Навагинской и перевала Елисаветпольского на запад и юго-запад.

К 23 октября передовые части противника подошли к Гойтхскому перевалу и северо-восточным склонам гор Каменистой, Семашхо, Два Брата. С вершин открывался вид на Черноморское побережье и Туапсе, до которого оставалось около 20 километров. Эти горы были последним рубежом, где следовало остановить врага.

В результате контрудара, начавшегося 25 октября, войска Черноморской группы очистили от гитлеровцев несколько важных в тактическом отношении долин и высот и отбросили врага на пять-шесть километров к северу. В этих боях мужественно сражались бойцы и командиры 83-й стрелковой бригады морской пехоты, 32-й гвардейской стрелковой дивизии, 119-й стрелковой бригады, 12-й гвардейской кавалерийской дивизии, 40-й мотострелковой бригады, 31-й стрелковой дивизии и других соединений и частей. Инициатива перешла в наши руки. Но немцы еще не отказались от попытки захватить Туапсе.

В середине ноября противник вновь создал ударную группировку в районе севернее реки Пшиш, чтобы прервать нашу оборону. На этот раз он наносил удар через гору Семашхо по селу Георгиевскому, расположенному всего в 16 километрах северо-восточнее города.После ожесточенных боев немцы заняли южные склоны гор Индюк, Семашхо, Два Брата и Каменистой. Но, вклиниваясь на отдельных направлениях нашей обороны, противник сам ставил себя в невыгодное положение, оказавшись в полукольце окружения наших войск. 26 ноября войска Черноморской группы вновь перешли в контрнаступление. Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. К 20 декабря части и соединения Черноморской группы войск окружили и полностью разгромили семашскую группу врага и вышли в долину реки Пшиш. На этом немцы окончательно оставили мысль о захвате Туапсе. Закончилась Туапсинская оборонительная операция наших войск, сыгравшая важную роль в летней кампании 1942 года.

Понеся потери личного состава и материальной части, в ожесточенных и кровопролитных боях дивизия перемолола части 101-й и 97-й легкопехотных и 46-й пехотной дивизий противника, 500-го батальона (штрафного) легиона и других частей. 13 декабря 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР дивизия была награждена орденом Красного Знамени и получила наименование 32-й гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии.

3 января дивизия получила приказ: «Сдать свой участок обороны 236-й стрелковой дивизии и комбинированным маршем сосредоточиться в районе Туапсе». Дивизию перебрасывали в полосу действий 56-й армии.

5.2.1943 г. - дивизия в составе 56-й армии переходит в наступление и наносит удар на Лакшукай. Однако из-за ожесточенного сопротивления, которое оказывал противник, частям дивизии удалось лишь незначительно продвинуться вперед.

С 26.9.1943 г., участвуя в Мелитопольской и Керченско-Эльтигенской операциях, части дивизии высаживают десант на Керченский плацдарм. 5.11.1943 г. дивизия, в составе 11-го гв.ск. 56-й армии, отразив шесть контратак противника и сломив его сопротивление, заняла Оссовины, Баксы, Джанкой, Еникале.

В дальнейшем дивизия в составе Отдельной Приморской армии принимала участие в боях по освобождению Крымского полуострова. Штурмовала Сапун-гору под Севастополем 7-9 мая 1944 года., а затем с боями вступила в Севастополь. 10 мая 1944 года Москва салютовала освободителям Крыма залпами 324 орудий. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 мая 1944 года 32-я гвардейская стрелковая дивизия была награждена орденом Суворова II степени, а все её полки получили почетное наименование Севастопольских.

В мае 1944 года дивизия была передана в состав 2-й гвардейской армии и её личный состав, наконец, получил небольшую передышку - армия была передислоцирована в район городов Дорогобуж, Ельня и с 20 мая находилась в резерве Ставки ВГК.

Однако уже в июле 1944 года войска армии были введены в состав 1-го Прибалтийского фронта и в ходе Шяуляйской наступательной операции отражали контрудары противника западнее и северо-западнее Шяуляя, а в октябре 1944 года участвовали в Мемельской наступательной операции.

20 декабря 1944 года армия была переподчинена 3-му Белорусскому фронту, а с середины января её войска, прорвав долговременную оборону противника в Восточной Пруссии, блокировали Кенигсберг с юго-западного направления.

Затем в составе 3-го Белорусского фронта участвовала в Восточно-Прусской наступательной операции. После взятия 11 апреля 1945 года города Кенигсберга, воины дивизии приступили к ликвидации оставшейся окруженной Земландской группировки противника. Во второй половине апреля все было кончено, война для 3-го Белорусского фронта завершилась полной и успешной ликвидацией всей восточно-прусской группировки противника.

Состав

  • 80, 82 и 85 гвардейский стрелковый полк,
  • 58 гвардейский артиллерийский полк,
  • 30 отдельный гвардейский истребительно-противотанковый дивизион,
  • 28 гвардейская зенитная батарея (до 25.4.43 г.),
  • 11 гвардейский минометный дивизион (до 20.10.42 г.),
  • 29 отдельная гвардейская разведывательная рота,
  • 34 отдельный гвардейский саперный батальон,
  • 39 отдельный гвардейский батальон связи,
  • 402 (27) медико-санитарный батальон,
  • 25 отдельная гвардейская рота химической защиты,
  • 581 (44) автотранспортная рота,
  • 529 (43) дивизионный ветеринарный лазарет,
  • 587 (26) полевая хлебопекарня,
  • 1915 полевая почтовая станция,
  • 1760 полевая касса Госбанка.
  • Боевой период: 25.5.1942-9.5.1945;

Подчинение

Командование

Дивизией командовали:

Награды и наименования

  • 25 мая 1942 года
  • 13 декабря 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР
  • 24 мая 1944 год Указом Президиума Верховного Совета СССР
  • «Таманская» За боевые заслуги при освобождении Таманского полуострова.

Отличившиеся воины

Напишите отзыв о статье "32-я гвардейская стрелковая дивизия"

Литература

  • [books.google.ru/books?id=RF-fAAAAMAAJ&q=inauthor:%22%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9+%D0%9A%D1%83%D0%B7%D1%8C%D0%BC%D0%B8%D1%87+%D0%97%D0%B0%D0%BA%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE%D0%B2%22&dq=inauthor:%22%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9+%D0%9A%D1%83%D0%B7%D1%8C%D0%BC%D0%B8%D1%87+%D0%97%D0%B0%D0%BA%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE%D0%B2%22&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwiY8vTExpfKAhXI3CwKHblaBu8Q6wEIHTAA Закуренков Н.К. Тридцать вторая гвардейская: боевой путь 32-й гвардейской стрелковой Таманской Краснознаменной ордена Суворова дивизии. Воен. изд-во, 1978.]
  • Кавалеры ордена Славы трех степеней. Краткий биографический словарь - М.: Военное издательство,2000.

Ссылки

myfront.in.ua/

www.rkkawwii.ru/division/32gvsdf1


Отрывок, характеризующий 32-я гвардейская стрелковая дивизия

В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.