34-я гвардейская стрелковая дивизия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

34-я гвардейская стрелковая дивизия — воинское соединение СССР, принимавшее участие в Великой Отечественной войне. Полное название: 34-я гвардейская стрелковая Енакиевская, краснознаменная, ордена Кутузова, дивизия.</big>





История

Постановлением Государственного комитета обороны от 10 сентября 1941 года ЦК ВЛКСМ был обязан провести отбор 50 000 комсомольцев-добровольцев от 18 до 26 лет в воздушно-десантные войска к 5 октября 1941 года. Отбирались лучшие из лучших. Кроме хороших физических данных, кандидаты в десантники должны были иметь навыки парашютной и стрелковой подготовки, успешно сдать нормы ГТО и Осоавиахима. Молодое пополнение отличалось высоким боевым духом. В основном это были уроженцы северных областей 1922 и 1923 годов рождения. Пополненные ветеранами-десантниками части ВДВ проходили боевую подготовку всю зиму и весну 1942 года.

34-я гвардейская стрелковая дивизия была сформирована на базе 7-го воздушно-десантного корпуса в городе Москве 2 августа 1942 года по Постановлению Государственного комитета обороны от 29 июля 1942 года в числе десяти переформированных в гвардейские стрелковые дивизий воздушно-десантных корпусов. Они получили сразу гвардейские звания и номера с 32-го по 41-й. Директивами СВГК от 2 и 5 августа 1942 года все они были направлены на южный участок фронта. Из них 7 дивизий в район Сталинграда, одна (34-я гвардейская стрелковая дивизия) в распоряжение Сталинградского военного округа с целью заткнуть дыру, образовавшуюся между Юго-Восточным фронтом и Северной группой войск Закавказского фронта на территории Калмыцкой АССР. 14-я, 15-я и 16-я воздушно-десантные бригады корпуса стали соответственно 103-м,105-м и 107-м гвардейскими стрелковыми полками в составе 34-й гвардейской стрелковой дивизии.

Личный состав переформированных в 1942 году из воздушно-десантных корпусов гвардейских стрелковых дивизий долгое время продолжал носить форму ВДВ (ввиду перебоев со снабжением), но постепенно переоделся в общевойсковое обмундирование. Специальное десантное обмундирование из частей было изъято и отправлено на склады — до лучших времен, тем не менее многие командиры старались не сдавать его, продолжая носить куртки с меховыми воротниками вместо шинелей и унты вместо валенок. Многие сохранили и авиационные фуражки с кокардой и крылышками. Весь личный состав гвардейских стрелковых дивизий, включая офицеров, продолжал носить финки, предназначенные для использования в качестве «стропореза» для обрезки парашютных строп, хотя не имели выступов на лезвии.

34-я гвардейская стрелковая дивизия в начале августа была направлена в район Утта с задачей не допустить прорыва противника в город Астрахань и обеспечить формирование 28-й армии. Эту задачу воины-десантники выполнили успешно.

19 ноября 1942 года советские войска начали наступление по окружению и разгрому фашистских войск под Сталинградом. 34-я гвардейская стрелковая дивизия начала наступление из района западнее Астрахани.

После разгрома противника в районе Хулхута и освобождения города 22 ноября части дивизии 24 ноября вышли в район Яшкуля, обошли его с севера и ударом на юг овладели важным населённым пунктом Олинг. Дивизия своевременно не приняла мер по закреплению достигнутых рубежей, и противник в 8 часов утра 26 ноября контратакой с северо-запада захватил Олинг и отрезал дивизию от остальных сил 28-й армии. В течение всего дня десантники вели тяжёлые бои в окружении. Ночью дивизия, произведя перегруппировку, прорвала кольцо окружения и вышла севернее Олинга. Однако дивизия понесла большие потери и вынуждена была перейти к обороне. Только через месяц, 28 декабря 1942 года, части дивизии смогли возобновить наступление и выбили немцев из Олинга, а в ночь под новый, 1943 год штурмовали и освободили от немецких захватчиков город Элиста.

В начале января 1943 года дивизия достигла реки Маныч и с ходу освободила населённый пункт Красный Скотовод и город Зерноград. В ожесточенном бою 4 февраля дивизия освободила станцию Казачья и открыла путь на Батайск.

В последующем 34-я гвардейская дивизия участвовала в прорыве оборонительных рубежей противника на реках Миус и Молочная, форсировала эти водные рубежи, вела ожесточенные бои по ликвидации никопольского плацдарма противника на левом берегу Днепра.

С начала августа 1943 года дивизия участвовала в Донбасской операции и форсировании Днепра. За образцовое выполнение заданий командования и проявленные личным составом мужество и героизм в боях по освобождению города Енакиево дивизия была удостоена почетного наименования Енакиевской.

После форсирования Днепра дивизия вела оборонительные бой по удержанию плацдарма восточнее Днепродзержинска. С переходом наших войск к активным действиям она участвовала в освобождении Днепропетровска.

В последующих боях на Правобережной Украине части 34-й гвардейской дивизии совместно с другими соединениями 31-го гвардейского стрелкового корпуса, преодолевая упорное сопротивление врага, форсируя разлившиеся реки, по разбухшим от грязи дорогам и полям, упорно продвигаясь вперед, прошли более 400 км и последовательно участвовали в Никопольско-Криворожской, Березнеговато-Снигиревской и Одесской наступательных операциях. В начале апреля 1944 года дивизия вышла к реке Прут, а в августе — сентябре участвовала в Ясско-Кишиневской операции.

22 ноября 1944 года 31-й гвардейский стрелковый корпус, в составе которого находилась и 34-я гвардейская дивизия, был передан из 46-й армии в 4-ю гвардейскую армию.

В начале января и в первой половине февраля 1945 года дивизия совместно с другими соединениями 31-го гвардейского корпуса отражала контрудары вражеских войск у Замоля и между озёрами Веленце и Балатон.

В марте 34-я гвардейская дивизия находилась во втором эшелоне 4-й гвардейской армии в готовности развить успех первого эшелона в направлении Йене, Балатонфекаяр. Здесь бои завершились 22 марта взятием нашими войсками главного узла сопротивления немецко-фашистской обороны города Секешфехервар. К этому времени части дивизии, преследуя противника, вышли на рубеж Йене, Полгардь. Одновременно на этот рубеж вышли и другие соединения корпуса: 5-я и 7-я воздушно-десантные и 40-я стрелковая гвардейские дивизии.

В дальнейшем 34-я гвардейская дивизия, продолжая действовать в составе 31-го гвардейского корпуса, вела боевые действия в Венской наступательной операции. 7 апреля дивизия совместно с другими соединениями корпуса начала штурм Вены. К 24 апреля она вышла на рубеж реки Трайзен и перешла к обороне на правом берегу Дуная. 8 мая части дивизии перешли в наступление.

Боевой путь 34-я гвардейская стрелковая дивизия завершила на реке Итта в ночь на 9 мая 1945 года. За годы войны более 9 тысяч воинов дивизии были награждены орденами и медалями, а 16 из них удостоены звания Героя Советского Союза.

Состав дивизии

  • 103-й гвардейский стрелковый полк (103-й гв. Днестровский стрелковый полк)
  • 105-й гвардейский стрелковый полк (105-й гв. Сегедский орденов Суворова III степени и Александра Невского стрелковый полк)
  • 107-й гвардейский стрелковый полк (107-й гв. Будапештский ордена Суворова стрелковый полк)
  • 84-й гвардейский артиллерийский полк
  • 38-й гвардейский оиптд
  • 35-я гвардейская разведрота
  • 37-й гвардейский саперный батальон
  • 37-я гвардейская орхз
  • 142 гвардейский отдельный батальон связи (до 1.12.44 г. — 46 гвардейская отдельная рота связи)
  • 500-й медико-санитарный батальон
  • 591-я автотранспортная рота
  • 624-я полевая хлебопекарня
  • 612-й дивизионный ветеринарный лазарет
  • 2142 полевая почтовая станция
  • 295 полевая касса Госбанка

Командиры

Подчинение

Боевые действия 34-я гвардейская стрелковая гвардейская дивизия начала 20 августа 1942 года после прибытия её под Астрахань в составе 28-й армии, с весны 1943 до начала 1944 года в составе 5-й ударной Армии, далее в 46-й Армии до ноября 1944 года, после и до конца войны — в 4-й гвардейской Армии.

Отличившиеся воины дивизии

Напишите отзыв о статье "34-я гвардейская стрелковая дивизия"

Литература

  • Шеин Олег Васильевич «На астраханском направлении». Действия 28-й армии в Калмыкии в 1942 году. 2007 г.
  • Штемпель Михаил Исаакович «От Астрахани до Вены». Краткая история боевого пути 34-й гвардейской Енакиевской Краснознаменной ордена Кутузова стрелковой дивизии в годы Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.


Отрывок, характеризующий 34-я гвардейская стрелковая дивизия

Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.


Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1 го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все – отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.