361-я стрелковая дивизия (1-го формирования)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
361-я стрелковая дивизия
Годы существования

август 1941 - 17 марта 1942 года преобразована в 21-ю гвардейскую стрелковую дивизию

Страна

СССР СССР

Тип

пехота

Знаки отличия

«Невельская»

Командиры
Известные командиры

подполковник Д. В. Михайлов

361-я стрелковая дивизия (1-го формирования) — войсковое соединение СССР в Великой Отечественной войне





История формирования

Сформирована в сентябре-октябре 1941 года в Башкирской АССР (Приволжский военный округ) в рамках реализации постановления ГКО СССР № 459сс от 11.08.1941[1].

Трудящиеся Башкирии, как и все советские люди, шли в ряды Красной Армии с огромным патриотическим подъемом. На призывных пунктах, на предприятиях, в колхозах — всюду проводы уходящих на фронт выливались в яркую демонстрацию любви и преданности своей Родине…

…Многие из военнообязанных, не дожидаясь повесток, приходили в военкомат с просьбой отправить их на фронт. …Теплый августовский день. Призывной пункт Кировского района Уфы. Всюду цветы, плакаты. При входе большой лозунг: «Все силы народа — на разгром врага! Вперед, за нашу победу!». К столу призывной комиссии с большим волнением подходит работник Министерства финансов республики, участник гражданской войны Б. Х. Кудашев. Он рассказывает, что занимается всеми видами спорта, отлично стреляет и будет мужественно защищать родную землю. Его волнение понятно, он уже несколько раз подавал заявление о зачислении в ряды Красной Армии. Сегодня его просьбу удовлетворили. Кудашев направлен командиром взвода конной разведки 1204-го полка 361-й стрелковой дивизии.

В призывной пункт входит высокий человек. Это Шагидулла Гатауллин, шофер. Ему 42 года, он участник гражданской войны. В первый же день войны подал заявление в военкомат с просьбой послать его на фронт. Сказали: «Вызовем». И вот он призван в ряды Красной Армии.

— Василевский А. А. 21-я гвардейская[2]

Бывший управляющий Верхнетатышлинским отделением Госбанка В. С. Ихсанов вспоминает:

«В первых числах сентября 1941 года из нашего села Верхние Татышлы было призвано 14 человек. Эта группа под моим командованием направлялась в Уфу в состав 361-й стрелковой дивизии. Никогда не забуду солнечный день 4 сентября 1941 года, когда мы уходили из родного села. Односельчане и жители соседних деревень собрались на митинг, посвященный отправке нас в армию. Собралось около двух тысяч человек. С грузовой машины, приспособленной под трибуну, украшенной алыми флагами и цветами, выступали колхозники, рабочие, учителя. Все они говорили о своей горячей любви к Родине и готовности выступить на её защиту. От имени своих товарищей я заверил земляков, что мы с честью и достоинством выполним их наказ и вернемся домой с победой!»

— Василевский А. А. 21-я гвардейская[2]

Боевой и численный состав на момент формирования

К концу сентября 1941 года дивизия была укомплектована личным составом, в ней насчитывалось 11500 человек. Части дивизии располагались в городе Уфе и пригородных населённых пунктах: Чишмах, Сафарово, Булгаково и Нижегородке[3].

Рядовой состав дивизии в основном состоял из военнообязанных — коренных жителей Башкирии. Рабочий из Туймазов Леонид Маринов стал пулеметчиком 1200-го полка, колхозник из деревни Бабаево Мишкинского района Насибулла Гизатуллин — разведчиком 1204-го полка, участник гражданской войны Григорий Антошкин, колхозник из деревни Борисовка Стерлибашевского района, и его земляк Михаил Доровский — связистами 813-го батальона связи, колхозник из Бугазы Буздякского района — наводчиком 925-го артиллерийского полка[4].

Младший командный состав также был призван из запаса. Так, рабочий из Дувана сержант Петр Верзаков был назначен командиром орудия 925-го артиллерийского полка, участник гражданской войны сержант Яков Нелюдин, рабочий из Белорецка, стал командиром отделения 1204-го стрелкового полка, а бывший комбайнер Стерлитамакской МТС комсомолец старший сержант Василий Чулин — помощником командира взвода 1200-го полка. Младшего командного состава не хватало. Поэтому в полках были созданы нештатные курсы для подготовки младших командиров[4].

Командирами подразделений были назначены в основном прибывшие выпускники Рижского, Череповецкого пехотного, Подольского артиллерийского училищ. В их числе были лейтенанты Н. Братко, Г. Безвушко, Н. Боклаг, В. Бабак, И. Горбань, А. Зубов, Н. Кудрявцев, В. Михеев, К. Мовчан, В. Развадовский, В. Телушкин и другие. Молодые офицеры имели хорошую теоретическую подготовку[4].

На должности политруков рот, военкомов батальонов и дивизионов, секретарей партбюро частей в основном были назначены призванные из запаса партийные, советские, комсомольские, профсоюзные работники. Так, военкомом 1-го дивизиона 925-го артиллерийского полка был назначен Т. Б. Билалов — воспитанник пединститута (ныне Башкирский государственный университет). Тимерзагит Билалович Билалов прошёл нелегкий путь от колхозника, сельского учителя до второго секретаря обкома, а затем директора Башкирского книжного издательства. Он имел большой опыт партийной и хозяйственной работы[5].

Башкирские журналисты А. Г. Бикчентаев, К. Муртазин, Г. Х. Фазлыев были зачислены ответственными секретарями комсомольских бюро полков. Вскоре Бикчентаев стал помощником начальника политотдела дивизии по комсомолу[6].

Политработники, призванные из запаса, имели большой опыт организаторской и воспитательной работы. Однако они были слабо подготовлены в военном отношении. Поэтому командование дивизии и полков уделяли большое внимание их боевой учёбе[6].

Медико-санитарный батальон дивизии, санитарные роты полков и санитарные взводы батальонов были укомплектованы медицинскими работниками, в большинстве своем уже имеющими опыт практической работы. В их числе были военврачи Н. П. Гусаров, И. П. Миронов, В. Я. Сергеев, медицинская сестра К. В. Чертова[6].

Во главе частей стояли кадровые командиры и комиссары. Так, командиром 1200-го полка стал майор А. В. Биненбойм, а военкомом — старший политрук П. И. Афиногенов[6].

Штаб дивизии возглавлял майор Ю. П. Некрасов, фронтовик, до войны окончивший Военную академию имени М. В. Фрунзе[6].

Начальником политотдела был назначен старший батальонный комиссар В. А. Кравец, его заместителем — батальонный комиссар П. Ф. Стасюк[6].

Военкомом дивизии стал старший батальонный комиссар А. Ф. Толстопятенко, окончивший Военно-политическую академию[7].

19 сентября 1941 года вступил в командование дивизией Д. В. Михайлов[8].

Всего три процента личного состава дивизии составляли участники войны[какой?][8].

По завершении формирования директивой СВГК № 004279 от 02.11.1941 дивизия включена в состав 39-й резервной армии и получила приказ на передислокацию из пригородов Уфы в Пошехонье-Володарск Ярославской области[9].

Погрузка дивизии в эшелоны велась одновременно с двух станций: Дема и Чишмы. 8 ноября 1941 года со станции Дема отправился первый эшелон. Последний железнодорожный эшелон отправился со станции Чишмы 11 ноября 1941 года[9].

Около месяца дивизия находилась в районе Пошехонье-Володарск, восточнее Рыбинского водохранилища[10].

Хронология

Боевые эпизоды

В ночь на 17 декабря 1941 года дивизия выступила на марш. Ей было приказано выйти в район Рыбинска. Преодолев за двое суток 80 км, воинскими эшелонами дивизия была переброшена в район южнее Торжка[10].

Между станциями Лихославль и Торжок авиация противника пыталась нанести удар по эшелону 1200-го полка[11].

21 декабря 1941 года части дивизии, выгрузившись из железнодорожных эшелонов, сосредоточились в районе южнее Торжка, в 40 километрах от линии фронта[11][ЦАМО 1].

Отдельный зенитный дивизион зенитных пушек не имел[12].

Северо-западнее Москвы

В полдень 23 декабря 1941 года командира и комиссара 361-й дивизии вызвали в штаб армии, размещавшийся в районе Песчанки. Здесь командующий армией генерал-лейтенант И. И. Масленников ознакомил их с общей обстановкой под Москвой, на Калининском фронте и поставил дивизии боевую задачу[13].

Обстановка под Москвой в это время была следующая. В ходе контрнаступления, начавшегося 5-6 декабря 1941 года, советские войска, преодолевая упорное сопротивление противника, освободили Калинин, Клин, Истру, Солнечногорск, Рогачёво и многие другие города. Под ударами Красной Армии немецко-фашистские войска вынуждены были отходить[13].

В это время Калининский фронт в ходе битвы за Москву осуществлял наступательную операцию, вошедшую в историю Великой Отечественной войны Советского Союза[14].

Задача 361-й дивизии заключалась в том, чтобы прорвать оборону противника на участке исключительно Еруново, Копыряне и, наступая в направлении деревень Глазуны и Холмец, к исходу дня овладеть районом Дворцы. Справа наступала 355-я дивизия в общем направлении на Степино, слева — 373-я дивизия — в направлении Негодяика, Анцинориха[15].

В полосе наступления 361-й дивизии на заранее подготовленном рубеже Еруново, Копыряне оборонялся вражеский 312-й пехотный полк 206-й пехотной дивизии. Части дивизии имели большой боевой опыт. Они воевали в Польше, Голландии, Бельгии[15].

Наиболее сильный опорный пункт на переднем крае вражеской обороны был оборудован в деревне Елизаветино на шоссе Торжок — Ржев. Опорные пункты подразделений поддерживались артиллерией, огневые позиции которых находились в районе Конышково, Павлушково[15].

Дивизия усиливалась 1-м и 3-м дивизионами 360-го артиллерийского полка, 103-м гвардейским миномётным дивизионом и 143-м танковым батальоном. Для поддержки боевых действий дивизии назначался лёгкий артиллерийский полк[15].

Местность в полосе наступления дивизии была среднепересечённой, открытой. Вражеские опорные пункты располагались на господствующих высотах. Противник просматривал расположение советских войск на большую глубину[15].

Утром 24 декабря 1941 года командир дивизии провёл рекогносцировку. В ней принимали участие командиры частей, начальники родов войск и службы, некоторые офицеры штаба[16].

В соответствии с замыслом командира дивизии, главный удар наносился правым флангом в направлении Елизаветино, Павлушково. Боевой порядок строился в два эшелона, в первый эшелон выделялись 1204-й и 1202-й полки, а во второй — 1200-й полк[16].

1204-й полк, действуя на правом фланге на направлении главного удара, должен был овладеть опорными пунктами Разлипиха, Ериха, Елизаветино, в дальнейшем наступать в направлении Конышково, Павлушково. Полк усиливался 143-м танковым батальоном[16].

1202-му полку было приказано во взаимодействии с 1204-м полком овладеть опорными пунктами Елизаветино, Редькино, Копыряне, в дальнейшем наступать в направлении Глинки. Полк поддерживала артиллерийская группа поддержки пехоты в составе двух артиллерийских дивизионов[16].

1200-й полк, находясь во втором эшелоне, должен был обеспечить правый фланг дивизии и быть в готовности развить успех в направлении Павлушково, Храпыня[16].

143-й танковый батальон предназначался для прорыва обороны противника совместно с стрелковыми подразделениями 1204-го полка. Предусматривалось, что с выходом 1204-го полка в район Павлушково танковый батальон переподчиняется вводимому в бой 1200-му полку. Исходные позиции ему были указаны южнее Дмитровского, которое он должен был занять с началом артиллерийской подготовки[16].

Совершив 40-километровый марш из района Торжка, части дивизии утром 25 декабря 1941 года заняли исходное положение для наступления[17].

Наступление было назначено на 26 декабря 1941 года[17].

На рассвете 26 декабря 1941 года после артиллерийской подготовки полки 361-й стрелковой дивизии перешли в наступление. Противник оказал упорное сопротивление. В этот день сокрушить вражескую оборону не удалось[17].

Боевые потери за 26 декабря 1941 года

Внешние изображения
[www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=Z/002/058-0818883-1364/00000006.jpg&id=52081877&id=52081877&id1=d80cd41b83c92026f426bf160b482ec4 Выписка из журнала]
  • 1200-й стрелковый полк — 3 человека — убиты в бою под деревней Елизаветино:[ЦАМО 2]
  • пулеметчик красноармеец Клоков Егор Иванович, 1902 года рождения, уроженец БАССР, Воскресенского района, с/с Татьянинский, с. Татьянино, похоронен в деревне Елизаветино
  • помощник командира взвода сержант Яковлев Михаил Степанович, 1918 года рождения, уроженец Воронежской области, Липецкий р-н, к/з Чапаев, похоронен близ деревни Елизаветино
  • командир отделения младший сержант Терехов Федор Григорьевич, 1903 года рождения, уроженец БАССР, города Стерлитамак, похоронен близ деревни Елизаветино

Выдвинув в боевые порядки пехоты на прямую наводку большую часть артиллерии, утром 27 декабря 1941 года дивизия возобновила наступление, сосредоточив основные усилия на разгроме противника в мощном опорном пункте Елизаветино[17].

От метких выстрелов артиллеристов одна за другой умолкали вражеские огневые точки. 1-я батарея 925-го артиллерийского полка под командованием младшего лейтенанта В. М. Савочкина прямой наводкой разбила три вражеских дзота, артиллерийская батарея 1202-го стрелкового полка, возглавляемая лейтенантом В. А. Телушкиным, уничтожила две огневые точки и до взвода пехоты противника[ЦАМО 3][18].

Используя результаты огневого поражения противника, 1204-й полк силами 3-го батальона прорвался на юго-западную окраину Елизаветино[19].

Овладев Елизаветиным — мощным опорным пунктом на ржевском направлении, — основные силы 1202-го и 1204-го полков устремились через узкую брешь на юг[19].

Вечером 27 декабря 1941 года подполковник Д. В. Михайлов поставил задачу полкам на следующий день: для развития наступления на направлении обозначившегося успеха — Павлушково, Грешнево — ввести в бой второй эшелон — 1200-й полк[19].

1202-й и 1204-й полки своими главными силами должны были продолжить наступление в южном направлении, а частью сил закончить разгром окруженного противника в опорных пунктах на переднем крае и тем самым расширить участок прорыва в обороне противника[19].

Положение сторон в конце 1941 — начале 1942

С утра 28 декабря 1941 года части дивизии возобновили наступление. Противник остатками 312-го пехотного полка, а также выдвинутыми в полосу дивизии подразделениями 62-го моторизованного полка и батальоном белофиннов оказывал упорное сопротивление, стремясь задержать продвижение частей дивизии[20].

1200-й полк 361-й стрелковой дивизии, сбив противостоящие подразделения белофиннов, продвигался на юг и к утру 29 декабря 1941 года подошёл к опорному пункту Храпыня, где был остановлен организованным огнём подошедших подразделений 214-го полка 206-й пехотной дивизии. В это время на северо-западную окраину Храпыня вышли подразделения левофлангового полка 355-й дивизии. Во взаимодействии с соседом ударом во фланг и тыл полк разгромил противника в опорном пункте Храпыня, а затем и в Грешнево[21].

Не менее успешно действовали 1202-й полк и 1204-й полки. С утра 28 декабря 1941 года они частью сил начали громить гитлеровцев в блокированных опорных пунктах[22].

Ожесточённые бои разгорелись за опорные пункты Ериха и Минино[23].

Вечером 30 декабря 1941 года начальник разведки доложил командиру дивизии, что по данным, полученным от разведывательных групп, действовавших в тылу противника, по шоссе Павлушково — Степино движутся в южном направлении вражеские автомобили, обозы, войска. Подполковник Д. В. Михайлов решил разгромить отступающие части противника и не допустить их отхода на промежуточный оборонительный рубеж[24].

В ночь на 31 декабря 1941 года обходящий отряд в составе 143-го танкового батальона и роты автоматчиков 1202 стрелкового полка 361-й стрелковой дивизии скрытно выдвинулся в исходный район — Девонисово — против открытого фланга противника, а с рассветом 31 декабря 1941 года, следуя по маршруту Девонисово — Стренево, вышел в район Дворцы, где был встречен организованным ружейно-пулеметным и минометным огнём противника. Оставив взвод автоматчиков 1202-го стрелкового полка 361-й стрелковой дивизии для разгрома противника в Дворцах, обходящий отряд на больших скоростях двинулся на юг и неожиданно для противника ворвался в район Степино и Луковниково. Среди гитлеровцев поднялась невероятная паника[25].

К исходу 3 января 1942 года части дивизии вышли на рубеж Воскресенское, Зыбино.

Вечером 4 января 1942 года командир дивизии поставил перед частями задачу: 1200-й полк должен был овладеть районом Харламово и, перерезав шоссейную дорогу Ржев — Рига в районе Бахмутово, выступить к Волге и с ходу форсировать её в районе Соломино, 1204-й полк — наступать в направлении Нов. Коростелево, Нов. Фильково, форсировать Волгу в районе Ножкино и захватить Кокошкино. 1202-й полк составлял второй эшелон.[26]

Вечером 5 января 1942 года разведчики 1204-го полка ворвались на станцию Мончалово, и завязали бой на улицах станционного поселка.[27] В это же время 1200-й полк подошёл к станции Чертолино и после ожесточенного боя к утру 6 января 1942 года овладел ею. Таким образом, 6 января 1942 года железная дорога Ржев — Великие Луки была перерезана.[27] В Чертолино наши бойцы освободили 40 пленных красноармейцев.[27]

К 78 января 1942 года[27] части дивизии закрепились на рубеже Слобырево, Чертолино, Бахарево, Быково фронтом на северо-запад и юг.[ЦАМО 4]

Под Ржевом

8 января 1942 года без оперативный паузы после контрнаступления началась Ржевско-Вяземская операция — завершающий период битвы под Москвой. В операции участвовали Калининский, Западный при содействии Северо-Западного и Брянского фронтов. Цель её состояло в том, чтобы разгромить главные силы немецко-фашистской группы армий «Центр»[28].[29]

39-я армия Калининского фронта имела задачу ударом трех дивизий с юга и юго-запада по Ржеву во взаимодействии с 29-й армией окружить и уничтожить ржевскую группировку противника и к исходу 12 января 1942 года овладеть городом. Одновременно армия должна была продолжать наступление в южном направление на Сычевку.[29]

361-й дивизии было приказано наступать в направлении Лигостаево, Медведево, Захарово и к исходу 12 января 1942 года во взаимодействии с 381-й дивизией овладеть юго-восточной частью Ржева. В дальнейшем она должна была выйти по восточной стороне города на север и соединиться с частями 29-й армии[ЦАМО 5]. Дивизия усиливалась 336-м и 360-м гаубичными артиллерийскими полками резерва главного командования, 202-м и 103-м[29]

Справа наступала 183-я дивизия, слева — 381-я.[29]

Условия, в которых действовали наши войска по-прежнему были очень тяжелыми. Снежные заносы сковывали маневр подразделений[29]

Произведя перегруппировку, дивизия заняла исходное положение для наступления. В первом эшелоне находились 1202-й и 1204-й полки, во втором — 1200-й[ЦАМО 6].[29]

В ночь на 12 января 1942 года после огневого налета полки перешли в наступление. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление. 1202-й полк овладел деревней Якимова, а 1204-й — деревни Аленино, Каменское.[29]

13 января 1942 года сопротивление противника резко усилилось, дальше дивизия продвинуться не смогла.[29]

Вплоть до 17 января 1942 года 361-я дивизия во взаимодействии с 183-й и 381-й дивизиями вела упорные бои с противником на юг, получив задачу разгромить осугскую и сычевскую группировки врага в 40 км южнее Ржева, овладеть Ново-Дугино и отрезать пути отхода противника на запад и юго-запад[ЦАМО 7].[30]

Сдав занимаемый рубеж, дивизия 18 января 1942 года выступила на марш в новый район. Глубина перехода составляла около 70 км.[31]

5 февраля 1942 года командующий армией уточнил задачу 361-й дивизии. Ей было приказано оборонять рубеж северо-западнее Новенькой, развилка дорог северо-восточнее Обуражного с задачей не допустить прорыва противника на запад. Дивизия прикрывала одно из вахных направлений в полосе армии — Нов. Покровское, Никифоровка.[32]

Оборона строилась по системе опорных пунктов. Населенные пункты были подготовлены к круговой обороне.[32]

За боевые заслуги приказом народного комиссара обороны № 078 от 17 марта 1942 года преобразована в 21-ю гвардейскую стрелковую дивизию.

Вскоре гвардейские наименования были присвоены частям дивизии: 59-й гвардейский стрелковый полк — 1200-му стрелковому полку; 64-й — 1202-му стрелковому полку; 69-й — 1204-му стрелковому полку;[33]

Командный состав

Командир дивизии

Военком дивизии

Помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу

Начальник штаба дивизии

Начальник оперативного отдела штаба дивизии

  • Любимов А. Г.[34]

Боевой и численный состав

В донесениях о безвозвратных потерях

Штабом 39-й армии представлены именные списки безвозвратных потерь личного состава 21 Гвардейской стрелковой дивизии на 2725 человек за время с 26 декабря 1941 года по 1 мая 1942 года.[www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=Z/002/058-0818883-1364/00000002.jpg&id=52081873&id=52081873&id1=02852e93dd3dda46f4441e78dd376b2f][ЦАМО 8]
Согласно ведомости списков безвозвратных потерь личного состава 21 Гвардейской стрелковой дивизии, отправленных в Центральное бюро потерь личного состава: [www.obd-memorial.ru/Image2/filterimage?path=Z/002/058-0818883-1364/00000003.jpg&id=52081874&id=52081874&id1=de7cbf0c674e11c8b2fb503fa91c72c3][ЦАМО 9]

Источники

  1. ЦАМО, фонд 1092, П. 1, дело 1, лист 10.
  2. ЦАМО, фонд 58, опись 818883, дело 1364
  3. ЦАМО, фонд 33, опись 682524, дело 215, лист 115.
  4. ЦАМО, фонд 213, опись 2002, дело 287, лист 11.
  5. ЦАМО, фонд 213, Опись 2002, дело 114, лист 5.
  6. ЦАМО, фонд 1092, Опись 1, дело 3, лист 3.
  7. ЦАМО, фонд 213, опись 2002, дело 144, листы 7, 47.
  8. ЦАМО
  9. ЦАМО

Напишите отзыв о статье "361-я стрелковая дивизия (1-го формирования)"

Примечания

  1. [www.soldat.ru/doc/gko/text/0459.html Постановление № ГКО-459сс от 11.08.41. «О формировании стрелковых и кавалерийских дивизий». Москва, Кремль. (РГАСПИ, фонд 644, опись 1, д. 6, лл. 151—153.)]
  2. 1 2 Василевский, 1995, с. 7-8.
  3. Василевский, 1995, с. 8-9.
  4. 1 2 3 Василевский, 1995, с. 9.
  5. Василевский, 1995, с. 9-10.
  6. 1 2 3 4 5 6 7 Василевский, 1995, с. 10.
  7. Василевский, 1995, с. 10-11.
  8. 1 2 Василевский, 1995, с. 10-11.
  9. 1 2 Василевский, 1995, с. 15.
  10. 1 2 Василевский, 1995, с. 17.
  11. 1 2 Василевский, 1995, с. 18.
  12. [www.novrub-odin.ru/victory_archive/335.html Да хранит вас материнская любовь!]
  13. 1 2 Василевский, 1995, с. 19.
  14. Василевский, 1995, с. 19-20.
  15. 1 2 3 4 5 Василевский, 1995, с. 20.
  16. 1 2 3 4 5 6 Василевский, 1995, с. 21.
  17. 1 2 3 4 Василевский, 1995, с. 22.
  18. Василевский, 1995, с. 22-23.
  19. 1 2 3 4 Василевский, 1995, с. 23.
  20. Василевский, 1995, с. 23.
  21. Василевский, 1995, с. 23-24.
  22. Василевский, 1995, с. 24.
  23. Василевский, 1995, с. 24-25.
  24. Василевский, 1995, с. 25.
  25. Василевский, 1995, с. 25-26.
  26. Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 31.
  27. 1 2 3 4 Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 33.
  28. [archive.is/NCQLc Великая Отечественная война 1941—1945. Энциклопедия] / под ред. М. М. Козлова. — М.: Советская энциклопедия, 1985. — С. 611. — 500 000 экз.
  29. 1 2 3 4 5 6 7 8 Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 36.
  30. Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 39-40.
  31. Василевский, 1995, с. 40.
  32. 1 2 Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 45.
  33. Василевский А. А. 21-я гвардейская. — С. 46.
  34. 1 2 3 4 5 Василевский, 1995.

Литература

Василевский А. А. 21-я гвардейская. — Уфа: Китап, 1995. — 300 с. — 2 500 экз. — ISBN 5-295-01494-0.

Ссылки

  • [samsv.narod.ru/Div/Sd/sd361/default.html Справочник на сайте клуба «Память» Воронежского госуниверситета]
  • [www.soldat.ru/files/ Боевой состав Советской Армии 1941—1945]
  • [www.soldat.ru/doc/perechen/ Перечень № 4 управлений корпусов, входивших в состав Действующей армии в годы Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.]
  • [www.soldat.ru/kom.html Командный состав РККА и РКВМФ в 1941—1945 годах]


Отрывок, характеризующий 361-я стрелковая дивизия (1-го формирования)

Выслушав возражения своей матери, Элен кротко и насмешливо улыбнулась.
– Да ведь прямо сказано: кто женится на разводной жене… – сказала старая княгиня.
– Ah, maman, ne dites pas de betises. Vous ne comprenez rien. Dans ma position j'ai des devoirs, [Ах, маменька, не говорите глупостей. Вы ничего не понимаете. В моем положении есть обязанности.] – заговорилa Элен, переводя разговор на французский с русского языка, на котором ей всегда казалась какая то неясность в ее деле.
– Но, мой друг…
– Ah, maman, comment est ce que vous ne comprenez pas que le Saint Pere, qui a le droit de donner des dispenses… [Ах, маменька, как вы не понимаете, что святой отец, имеющий власть отпущений…]
В это время дама компаньонка, жившая у Элен, вошла к ней доложить, что его высочество в зале и желает ее видеть.
– Non, dites lui que je ne veux pas le voir, que je suis furieuse contre lui, parce qu'il m'a manque parole. [Нет, скажите ему, что я не хочу его видеть, что я взбешена против него, потому что он мне не сдержал слова.]
– Comtesse a tout peche misericorde, [Графиня, милосердие всякому греху.] – сказал, входя, молодой белокурый человек с длинным лицом и носом.
Старая княгиня почтительно встала и присела. Вошедший молодой человек не обратил на нее внимания. Княгиня кивнула головой дочери и поплыла к двери.
«Нет, она права, – думала старая княгиня, все убеждения которой разрушились пред появлением его высочества. – Она права; но как это мы в нашу невозвратную молодость не знали этого? А это так было просто», – думала, садясь в карету, старая княгиня.

В начале августа дело Элен совершенно определилось, и она написала своему мужу (который ее очень любил, как она думала) письмо, в котором извещала его о своем намерении выйти замуж за NN и о том, что она вступила в единую истинную религию и что она просит его исполнить все те необходимые для развода формальности, о которых передаст ему податель сего письма.
«Sur ce je prie Dieu, mon ami, de vous avoir sous sa sainte et puissante garde. Votre amie Helene».
[«Затем молю бога, да будете вы, мой друг, под святым сильным его покровом. Друг ваш Елена»]
Это письмо было привезено в дом Пьера в то время, как он находился на Бородинском поле.


Во второй раз, уже в конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер с толпами солдат направился по оврагу к Князькову, дошел до перевязочного пункта и, увидав кровь и услыхав крики и стоны, поспешно пошел дальше, замешавшись в толпы солдат.
Одно, чего желал теперь Пьер всеми силами своей души, было то, чтобы выйти поскорее из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день, вернуться к обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только в обычных условиях жизни он чувствовал, что будет в состоянии понять самого себя и все то, что он видел и испытал. Но этих обычных условий жизни нигде не было.
Хотя ядра и пули не свистали здесь по дороге, по которой он шел, но со всех сторон было то же, что было там, на поле сражения. Те же были страдающие, измученные и иногда странно равнодушные лица, та же кровь, те же солдатские шинели, те же звуки стрельбы, хотя и отдаленной, но все еще наводящей ужас; кроме того, была духота и пыль.
Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее.
Сумерки спустились на землю, и гул орудий затих. Пьер, облокотившись на руку, лег и лежал так долго, глядя на продвигавшиеся мимо него в темноте тени. Беспрестанно ему казалось, что с страшным свистом налетало на него ядро; он вздрагивал и приподнимался. Он не помнил, сколько времени он пробыл тут. В середине ночи трое солдат, притащив сучьев, поместились подле него и стали разводить огонь.
Солдаты, покосившись на Пьера, развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала. Приятный запах съестного и жирного яства слился с запахом дыма. Пьер приподнялся и вздохнул. Солдаты (их было трое) ели, не обращая внимания на Пьера, и разговаривали между собой.
– Да ты из каких будешь? – вдруг обратился к Пьеру один из солдат, очевидно, под этим вопросом подразумевая то, что и думал Пьер, именно: ежели ты есть хочешь, мы дадим, только скажи, честный ли ты человек?
– Я? я?.. – сказал Пьер, чувствуя необходимость умалить как возможно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат. – Я по настоящему ополченный офицер, только моей дружины тут нет; я приезжал на сраженье и потерял своих.
– Вишь ты! – сказал один из солдат.
Другой солдат покачал головой.
– Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! – сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.
Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда либо ел. В то время как он жадно, нагнувшись над котелком, забирая большие ложки, пережевывал одну за другой и лицо его было видно в свете огня, солдаты молча смотрели на него.
– Тебе куды надо то? Ты скажи! – спросил опять один из них.
– Мне в Можайск.
– Ты, стало, барин?
– Да.
– А как звать?
– Петр Кириллович.
– Ну, Петр Кириллович, пойдем, мы тебя отведем. В совершенной темноте солдаты вместе с Пьером пошли к Можайску.
Уже петухи пели, когда они дошли до Можайска и стали подниматься на крутую городскую гору. Пьер шел вместе с солдатами, совершенно забыв, что его постоялый двор был внизу под горою и что он уже прошел его. Он бы не вспомнил этого (в таком он находился состоянии потерянности), ежели бы с ним не столкнулся на половине горы его берейтор, ходивший его отыскивать по городу и возвращавшийся назад к своему постоялому двору. Берейтор узнал Пьера по его шляпе, белевшей в темноте.
– Ваше сиятельство, – проговорил он, – а уж мы отчаялись. Что ж вы пешком? Куда же вы, пожалуйте!
– Ах да, – сказал Пьер.
Солдаты приостановились.
– Ну что, нашел своих? – сказал один из них.
– Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись? Прощавай, Петр Кириллович! – сказали другие голоса.
– Прощайте, – сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
«Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. – «Нет, не надо», – сказал ему какой то голос.
В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.


Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из под шинели. Все было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой то денщик. Над головой Пьера, под темной изнанкой тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал, приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое звездное небо.
«Слава богу, что этого нет больше, – подумал Пьер, опять закрываясь с головой. – О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны… – подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты – те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они – эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да ведь он умер? – подумал Пьер. – Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкий, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов громко кричали, пели; но из за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, что говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.
Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но все это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.
«Рассветает, – подумал Пьер. – Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто то говорил или сам передумывал Пьер.
Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то, что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он наяву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.
«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам бога, – говорил голос. – Простота есть покорность богу; от него не уйдешь. И они просты. Они, не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное – золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? – сказал себе Пьер. – Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли – вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! – с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
– Да, сопрягать надо, пора сопрягать.
– Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, – повторил какой то голос, – запрягать надо, пора запрягать…
Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, из которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, что открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я все понял бы. Да что же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что все значение того, что он видел и думал во сне, было разрушено.
Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск и что наши уходят.
Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.
Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Доро гой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.

Х
30 го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.
– А мы вас везде ищем, – сказал адъютант. – Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу.
Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.
Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлений знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же, как и знал это граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.
В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.
Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.
Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.
– Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за что нельзя отвечать.
– Да ведь вот, он пишет, – говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую он держал в руке.
– Это другое дело. Для народа это нужно, – сказал первый.
– Что это? – спросил Пьер.
– А вот новая афиша.
Пьер взял ее в руки и стал читать:
«Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда сорок восемь пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».
– А мне говорили военные люди, – сказал Пьер, – что в городе никак нельзя сражаться и что позиция…
– Ну да, про то то мы и говорим, – сказал первый чиновник.
– А что это значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? – сказал Пьер.
– У графа был ячмень, – сказал адъютант, улыбаясь, – и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, что с ним. А что, граф, – сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру, – мы слышали, что у вас семейные тревоги? Что будто графиня, ваша супруга…
– Я ничего не слыхал, – равнодушно сказал Пьер. – А что вы слышали?
– Нет, знаете, ведь часто выдумывают. Я говорю, что слышал.
– Что же вы слышали?
– Да говорят, – опять с той же улыбкой сказал адъютант, – что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор…
– Может быть, – сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. – А это кто? – спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.
– Это? Это купец один, то есть он трактирщик, Верещагин. Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации?
– Ах, так это Верещагин! – сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.
– Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, – сказал адъютант. – Тот молодой, сидит в яме, и ему, кажется, плохо будет.
Один старичок, в звезде, и другой – чиновник немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.
– Видите ли, – рассказывал адъютант, – это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в шестидесяти трех руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? – От того то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина… недоученный купчик, знаете, купчик голубчик, – улыбаясь, сказал адъютант. – Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт директора. Но уж, видно, там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на том: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» – «Сам сочинил». Ну, вы знаете графа! – с гордой и веселой улыбкой сказал адъютант. – Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!..
– А! Графу нужно было, чтобы он указал на Ключарева, понимаю! – сказал Пьер.
– Совсем не нужно», – испуганно сказал адъютант. – За Ключаревым и без этого были грешки, за что он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. «Как же ты мог сочинить? – говорит граф. Взял со стола эту „Гамбургскую газету“. – Вот она. Ты не сочинил, а перевел, и перевел то скверно, потому что ты и по французски, дурак, не знаешь». Что же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». – «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» – «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где то лекции и уж думает, что ему черт не брат. Ведь это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ бога вседержителя и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и что же сделал! Нашел мерзавца живописца…


В середине этого нового рассказа Пьера позвали к главнокомандующему.
Пьер вошел в кабинет графа Растопчина. Растопчин, сморщившись, потирал лоб и глаза рукой, в то время как вошел Пьер. Невысокий человек говорил что то и, как только вошел Пьер, замолчал и вышел.
– А! здравствуйте, воин великий, – сказал Растопчин, как только вышел этот человек. – Слышали про ваши prouesses [достославные подвиги]! Но не в том дело. Mon cher, entre nous, [Между нами, мой милый,] вы масон? – сказал граф Растопчин строгим тоном, как будто было что то дурное в этом, но что он намерен был простить. Пьер молчал. – Mon cher, je suis bien informe, [Мне, любезнейший, все хорошо известно,] но я знаю, что есть масоны и масоны, и надеюсь, что вы не принадлежите к тем, которые под видом спасенья рода человеческого хотят погубить Россию.
– Да, я масон, – отвечал Пьер.
– Ну вот видите ли, мой милый. Вам, я думаю, не безызвестно, что господа Сперанский и Магницкий отправлены куда следует; то же сделано с господином Ключаревым, то же и с другими, которые под видом сооружения храма Соломона старались разрушить храм своего отечества. Вы можете понимать, что на это есть причины и что я не мог бы сослать здешнего почт директора, ежели бы он не был вредный человек. Теперь мне известно, что вы послали ему свой. экипаж для подъема из города и даже что вы приняли от него бумаги для хранения. Я вас люблю и не желаю вам зла, и как вы в два раза моложе меня, то я, как отец, советую вам прекратить всякое сношение с такого рода людьми и самому уезжать отсюда как можно скорее.
– Но в чем же, граф, вина Ключарева? – спросил Пьер.
– Это мое дело знать и не ваше меня спрашивать, – вскрикнул Растопчин.
– Ежели его обвиняют в том, что он распространял прокламации Наполеона, то ведь это не доказано, – сказал Пьер (не глядя на Растопчина), – и Верещагина…
– Nous y voila, [Так и есть,] – вдруг нахмурившись, перебивая Пьера, еще громче прежнего вскрикнул Растопчин. – Верещагин изменник и предатель, который получит заслуженную казнь, – сказал Растопчин с тем жаром злобы, с которым говорят люди при воспоминании об оскорблении. – Но я не призвал вас для того, чтобы обсуждать мои дела, а для того, чтобы дать вам совет или приказание, ежели вы этого хотите. Прошу вас прекратить сношения с такими господами, как Ключарев, и ехать отсюда. А я дурь выбью, в ком бы она ни была. – И, вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: – Nous sommes a la veille d'un desastre publique, et je n'ai pas le temps de dire des gentillesses a tous ceux qui ont affaire a moi. Голова иногда кругом идет! Eh! bien, mon cher, qu'est ce que vous faites, vous personnellement? [Мы накануне общего бедствия, и мне некогда быть любезным со всеми, с кем у меня есть дело. Итак, любезнейший, что вы предпринимаете, вы лично?]
– Mais rien, [Да ничего,] – отвечал Пьер, все не поднимая глаз и не изменяя выражения задумчивого лица.
Граф нахмурился.
– Un conseil d'ami, mon cher. Decampez et au plutot, c'est tout ce que je vous dis. A bon entendeur salut! Прощайте, мой милый. Ах, да, – прокричал он ему из двери, – правда ли, что графиня попалась в лапки des saints peres de la Societe de Jesus? [Дружеский совет. Выбирайтесь скорее, вот что я вам скажу. Блажен, кто умеет слушаться!.. святых отцов Общества Иисусова?]
Пьер ничего не ответил и, нахмуренный и сердитый, каким его никогда не видали, вышел от Растопчина.

Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.
«Они – солдаты на батарее, князь Андрей убит… старик… Простота есть покорность богу. Страдать надо… значение всего… сопрягать надо… жена идет замуж… Забыть и понять надо…» И он, подойдя к постели, не раздеваясь повалился на нее и тотчас же заснул.
Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник – узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.
Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся, и, вместо того чтобы идти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.
С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.


Ростовы до 1 го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.
После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.