52-я армия (СССР)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
<tr><td style="font-size: 120%; text-align: center; color: #000000; background-color: #808000" colspan="2"> Командующие </td></tr> <tr><td style="font-size: 120%; text-align: center; color: #000000; background-color: #808000" colspan="2"> Боевые операции </td></tr>
<tr><td style="font-size: 120%; text-align: center; color: #000000; background-color: #808000" colspan="2"> 52-я армия </td></tr>
Тип: общевойсковая
Род войск: сухопутные
Количество формирований: 2
В составе фронтов: 1-е формирование:
Ставка ВГК
2-е формирование:
Волховский фронт
Ленинградский фронт
Воронежский фронт
Степной фронт
2-й Украинский фронт
1-й Украинский фронт
1-е формирование:
генерал-лейтенант Клыков Н.К.
2-е формирование:
генерал-лейтенант Клыков Н.К.
генерал-лейтенант Яковлев В.Ф.
генерал-полковник Коротеев К.А.
1-е формирование:
1941:
Ленинградская стратегическая оборонительная операция
2-е формирование:
1941:
Ленинградская стратегическая оборонительная операция
Тихвинская оборонительная операция
Тихвинская наступательная операция
1942:
Любанская наступательная операция
1943:
Черниговско-Полтавская стратегическая наступательная операция
1944:
Днепровско-Карпатская стратегическая наступательная операция
Ясско-Кишинёвская стратегическая наступательная операция
1945:
Висло-Одерская стратегическая наступательная операция
Нижне-Силезская наступательная операция
Берлинская стратегическая наступательная операция
Пражская стратегическая наступательная операция

52-я армия (52 А), (формировалась как 52-я резервная армия, с 28 сентября по 17 декабря 1941 52-я отдельная армия) — оперативное войсковое объединение (общевойсковая армия) в составе Вооружённых Сил СССР во время Великой Отечественной войны. Имела два формирования





1-е формирование

Управление 52-й армии 1-го формирования как 52-й резервной армии сформировано 25 августа 1941 года по директиве Ставки ГК от 23 августа 1941 года на базе управления 25-го стрелкового корпуса[1]

В составе действующей армии с 25 августа 1941 года по 26 сентября 1941 года[2]

В конце августа 1941 года части армии заняли оборону по правому берегу реки Волхова от района несколько севернее Новгорода до Киришей, с тем, чтобы препятствовать развитию немецкого наступления в направлении Тихвина. В течение сентября 1941 года армия ведёт по-видимому, частные бои, сконцентрировавшись на совершенствовании обороны. 26 сентября 1941 года 130-километровый участок обороны армии был разделён надвое, и в этот день управление армии было использовано для формирования полевого управления 4-й армии второго формирования, взявшей на оборону участок от Киришей до Грузино, а участок от Грузино до почти Новгорода был поручен 52-й армии второго формирования.

Командование

Командующие армией

[3]

Начальники штаба армии

[3]

Члены Военного совета

[3]

Боевой состав

В различное время в состав армии входили:

Помесячный боевой состав армии

2-е формирование

1941

Управление 52-й армии 2-го формирования сформировано 28 сентября 1941 года[1]

В составе действующей армии с 28 сентября 1941 года по 8 мая 1943 года, с 25 августа 1943 года по 5 сентября 1944 года и с 30 октября 1944 года по 11 мая 1945 года,[2]

28 сентября 1941 года войска, занимавшие позиции по Волхову от района несколько севернее Новгорода до Грузино, были объединены под командованием 52-й армии 2-го формирования.

В активные бои соединения армии вступили 16 октября 1941 года, когда немецкие войска развернули наступление на Тихвин.

Войска правого фланга армии попали в полосу главного удара немецких войск, развивавшегося из района Грузино на Будогощь. Немецкие 11-я пехотная дивизия и 21-я пехотная дивизия несмотря на ожесточённое сопротивление 267-й и 288-й стрелковой дивизии сумели форсировать Волхов у Грузино, захватить и расширить там плацдарм. 18 октября 1941 года вступила в бой ударная группа немецких войск: 12-я танковая дивизия и 20-я моторизованная дивизия наступали на направлении главного удара на Будогощь, отбрасывая части 52-й армии на юго-восток, а 8-я танковая дивизия и 18-я моторизованная дивизия с приданной 126-й пехотной дивизией наступали на направлении вспомогательного удара, в общем направлении на Малую Вишеру. По планам немецкого командования южная группа должна была, оттеснив войска 52-й армии, обойти Малую Вишеру и наступать на Тихвин с юга. 22 октября 1941 года в ожесточённых боях части армии были вынуждены оставить Большую Вишеру, а 23 октября 1941 года — и Малую Вишеру. Советское командование спешно перебросило из района Демянска 259-ю стрелковую дивизию и 25-ю кавалерийскую дивизию, которыми была усилена 52-я армия. Немецкие войска сумели продвинуться немного восточнее Малой Вишеры, но переброшенными дивизиями вкупе с остатками частей 52-й армии, немецкое наступление было остановлено на рубеже реки Малой Вишерки[4]. Таким образом, войска армии сорвали планы немецкого командования на выход к Тихвину с юга глубоким охватом. Из полосы обороны армии для усиления главного удара на Тихвин были изъяты сначала 8-я танковая дивизия, затем 18-я моторизованная дивизия (заменённая испанской 250-й пехотной дивизией), и положение стабилизировалось.

С 12 ноября 1941 года 52-я армия сама перешла в наступление.

Перед армией стояла задача разгромить противника в районе Малой Вишеры, затем наступать на Селищи и Грузино и захватить плацдармы на западном берегу Волхова. Армия наступала на широком, 48-километровом фронте, от Зеленшины до Поддубье (в 14 км южнее Малой Вишеры), не проведя надлежащей разведки, не создав сколько-нибудь выраженной ударной группировки и не обеспечив взаимодействия с артиллерией. В результате, в течение восьми дней войска армии (259-я стрелковая дивизия) в лоб штурмовали Малую Вишеру. Положение осложнилось тем, что в помощь к 126-й пехотной дивизии были переброшены часть сил 61-й пехотной дивизии из резерва и часть сил 223-й пехотной дивизии, прибывшей из Франции[5] Действия командования армии были оценены вышестоящим командованием как «топтание на месте». 20 ноября 1941 года части армии предприняли обходной манёвр и вынудили противника к отходу из Малой Вишеры, после чего наконец начали развивать наступление в направлениях Грузино и Селищенский Посёлок. 9 декабря 1941 года части армии смогли освободить Александровское в 20 километрах западнее Малой Вишеры. 16 декабря 1941 года ведёт бои в районе Большой Вишеры, где в окружение попал немецкий 422-й пехотный полк. 23 декабря 1941 года войска армии вышли на восточный берег Волхова, однако с ходу его форсировать не смогли. 25 декабря 1941 года армии удалось захватить несколько плацдармов на западном берегу реки, которые, впрочем, пришлось почти все оставить. Единственный плацдарм, захваченный силами 111-й стрелковой дивизии, северо-восточнее Чудово в районе поселка Водосье и станции Торфяное был удержан, и армия до конца декабря 1941 года вела бои за его удержание и расширение. При этом армия освободила от противника весь восточный берег Волхова на своём участке. Одновременно армия начала перегруппировку войск к своему левому флангу, освобождая место для 2-й ударной армии для участия в операции, позднее получившей название Любанской.

С 18 декабря 1941 года армия вошла в состав сформированного Волховского фронта

1942

Собственно задача наступления войск армии не снималась. По плану операции, части армии должны были наносить удар в общем направлении на Лугу и в дальнейшем на Сольцы, при этом освободив Новгород, соединившись в районе западнее озера Ильмень с войсками 11-й армии.

Перед армией стояла задача прорвать оборонительный рубеж противника на западном берегу Волхова на фронте Больших и Малых Быстриц, Котовил, овладеть там и в деревнях Заполье, Лелявино, Теремец опорными пунктами, выйти к исходу 19 января 1942 года к реке Питьба, прорвать второй оборонительный рубеж противника на железной и автомобильной дорогах Чудово — Новгород, овладеть опорными пунктами Любцы, Копцы, Тютицы. Главный удар наносился правым флангом армии, первым эшелоном из четырёх стрелковых дивизий (267-я, 46-я, 305-я и 225-я), во втором эшелоне оставалась 259-я стрелковая дивизия. К началу наступления армия занимала рубеж, протяжённостью 35 километров, прорыв намечался на участке в 12 километров. С 13 января 1942 года армия перешла в наступление и сумела прорвать первую оборонительную полосу, выйдя в течение 15-19 января 1942 года ко второму рубежу обороны на участке деревень Любцы, Тютицы. Остальные многочисленные атаки армии успеха не имели и наступление развить не удалось, тем более что армия была вынуждена передавать некоторые свои соединения и тяжёлую артиллерию во 2-ю ударную армию. С развитием наступления последней, на 52-ю армию была возложена задача обороны горловины прорыва 2-й ударной армии у Мясного Бора, и расширения этого прорыва в южном и западном направлении. Армия вела непрерывные безуспешные атаки с целью расширения прорыва и успешно отражала контратаки противника со стороны Подберезье (отличились 65-я и 225-я стрелковые дивизии), при этом даже не возводя оборонительных сооружений.

17 марта 1942 года немецкие войска нанесли удар, направленный на закрытие прорыва. В полосе армии, державшей оборону фронтом на юг и на запад он наносился вдоль западного фронта армии от Земтиц на север, в результате чего в окружение попали войска 2-й ударной армии. С этого момента и вплоть до июня 1942 года войска армии ведут непрерывные бои, направленные на прорыв кольца окружения, затем на удержание созданного коридора, затем снова на прорыв обороны немецких войск, замкнувших кольцо окружения. Части армии располагались от Новгорода вверх по Волхову, затем в районе Любцов по южному фасу горловины коридора и далее на запад. Таким образом, в результате удара немецких войск, которым 31 мая 1942 года горловина прорыва вновь оказалась закрыта, часть войск армии (в частности 305-я стрелковая дивизия) оказались в котле. С 10 июня 1942 года пехота и артиллерия армии ведут ожесточённые бои в операции по выводу войск 2-й ударной армии из окружения, 25 июня 1942 года был прорван узкий коридор, по которому небольшое количество войск армии было выведено.

При этом, несмотря на развитие событий, ещё в марте 1942 года планировалось новое наступление армии в начале апреля 1942 года на Новгород, до которого было 34 километра, причём с привлечением воздушно-десантных частей (1-я воздушно-десантная бригада), но уже 30 марта 1942 года от этих планов советское командование отказалось[6]

До конца 1942 года армия ведёт оборону на восточном берегу Волхова от Новгорода и на небольшом плацдарме в районе Любцов.

1943

В 1943 году армия вновь совершила попытку овладеть Новгородом; совершенно очевидно, что это наступление было частью крупномасштабного плана, по которому войска Северо-Западного фронта должны были овладеть наконец Старой Руссой южнее озера Ильмень, а войска 52-й армии, действуя севернее озера, овладеть Новгородом и междуречьем рек Волхов и Малый Волховец. 15 марта 1943 года войска армии перешли в наступление (в основном силами 225-й стрелковой дивизии), и были практически немедленно остановлены сильным огневым сопротивлением с заранее подготовленных оборонительных рубежей, которые не были уничтожены артиллерией. С 16 по 20 марта 1943 года включительно все попытки частей армии перейти в наступление не имели успеха, и наступление было прекращено.[7] Результатом всех усилий стал небольшой плацдарм на Малом Волховце.

8 мая 1943 года управление армии по директиве № 46151 от 4 мая 1943 года было выведено в резерв Ставки ВГК в район Бологое, Вышний Волочек, Ключинский, где ему были подчинены другие соединения. С июня 1943 года переброшена в район Воронежа, где 9 июля 1943 года вошла в состав Степного фронта (18 июля 1943 года вновь подчинена Ставке ВГК). После доукомплектования в районе Воронежа армия с 9 августа 1943 года перегруппирована в район северо-восточнее Ахтырки, где 25 августа 1943 года вошла в состава Воронежского фронта.[1]

Введена в бой для прорыва обороны противника 1-4 сентября 1943 года в районе Зеньково Полтавской области, который войска армии взяли 6 сентября 1943 года, затем в ходе наступления войсками армии был взят 16 сентября 1943 года Миргород и вышла в район города Хорол. Продолжая преследование отступающих за Днепр войск противника, вышла 26-27 сентября 1943 года к Днепру. После подготовки, в ночь с 29 на 30 сентября 1943 года соединения армии форсировали Днепр южнее Канева, севернее села Крещатик, напротив устья реки Рось (254-я, 93-я и 138-я стрелковые дивизии), захватили плацдарм и до начала ноября 1943 года ведут ожесточённые бои за удержание и расширение плацдарма. К концу боевых действий на плацдарме, он занимал шириной по фронту 13 километров и в глубину — 3-4 километра, однако дальнейшие бои по его расширению к успеху не приводили. Всего армия занимала фронт, включая полосу по левому берегу Днепра, длиной в 130 километров. Ещё с 3 октября 1943 года армия была передана в Степной фронт20 октября 1943 года — 2-й Украинский фронт)

С ноября 1943 года армия проводит Черкасскую наступательную операцию.

К началу операции численность стрелковых дивизий была доведена до 6000-6300 человек, всего в армии насчитывалось 26 327 человек, 470 орудий и миномётов всех калибров, 10 танков и самоходно-артиллерийских установок. Командный пункт армии дислоцировался в Золотоноше. Перед фронтом армии оборонялись части 57-й, 332-й, 72-й, 167-й пехотных дивизий и танковой дивизии СС «Викинг».

52-я армия перед проведением операции была оставлена без резервов и какой бы то ни было авиационной поддержки. Главный удар наносился силами 73-го стрелкового корпуса (254-й стрелковой дивизии) на 8-километровом участке от Елизаветовки до Свидовок, северо-западнее Черкасс, с форсированием Днепра и захватом плацдарма. В дальнейшем предполагалось развитие успеха в общем направлении Русская Поляна, Смела, при этом войска армии должны были разгромить во взаимодействии с авиадесантной группой в тылу врага (см. Днепровская воздушно-десантная операция) и партизанами черкасскую группировку войск противника и в ночь на 14 ноября 1944 года овладеть Черкассами. Два полка 373-й стрелковой дивизии также форсировали реку на направлении отвлекающего удара в районах севернее Дахновки и Змогайловки.

Наступление армии началось в ночь на 13 ноября 1943 года. Форсирование реки удалось 933-му стрелковому полку 254-й стрелковой дивизии, который единственный из частей армии сумел захватить плацдарм в 4 километра по фронту и до 3 километров в глубину в районе Свидовок. За три дня ожесточённых боёв плацдарм был расширен до 7 километров по фронту и 5 километров в глубину, а к 18 ноября 1943 года — до 16 километров по фронту и 9 километров в глубину, и в этот день закончился первый этап Черкасской операции. 20 ноября 1943 года армия предприняла попытку штурма Черкасс, танковый десант ворвался даже на окраину города, но был части армии к концу дня были отброшены на исходные позиции. Поскольку положение армии способствовало удару на Смелу, которому придавалось большое значение в Ставке Верховного главнокомандования, армия была усилена 62-й гвардейской стрелковой и 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизиями и 173-й отдельной танковой бригадой, а кроме того, получила массированную авиационную поддержку. Однако по приказу Ставки, армия уже 21-22 ноября 1943 года должна была собственным силами овладеть Черкассами, а к 26 ноября 1943 года — с переданными резервами выйти к Смеле. В ночь на 22 ноября 1943 года ослабленная предыдущими боями армия (так, 254-я стрелковая дивизия насчитывала в своём составе только 1210 активных штыков), приступила к новому штурму Черкасс, и снова без успеха, однако сумев овладеть Русской Поляной.

26 ноября 1943 года армия вновь перешла в наступление, и силами 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии к 28 ноября 1943 года сумела окружить группировку противника в Черкассах с юго-запада, а силами 294-й стрелковой дивизии выйти на северо-западные окраины города. После отклонения ультиматума о капитуляции черкасского гарнизона, соединения армии приступили к штурму, сумев заняв часть городских кварталов, при этом постоянно отражая контратаки противника с внутреннего и внешнего фронтов окружения. 30 ноября 1943 года войскам противника удалось прорвать окружение и установить связь с гарнизоном, и более того, окружить два полка 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. В результате последующих боёв, длившихся по 5 декабря 1943 года окружённые полки дивизии понесли тяжелейшие потери, и вся дивизия была отведена в ближайший тыл на приведение себя в порядок. После временного относительного затишья, армия 9 декабря 1943 года приступила к очередному штурму Черкасс, который наконец был успешным. В тяжелейших уличных боях, длившихся вплоть до 14 декабря 1943 года, Черкассы были взяты соединениями армии, после чего армия приступила к преследованию врага, но уже 15 декабря 1943 года упёрлась в подготовленную оборону на рубеже Будище, восточной окраины Большого Староселья, северного берега болота Ирдынь, северной окраины Белозерья, Степанки и далее по левому берегу реки Тясмин до Худолеевки в 28 километрах юго-восточнее Черкасс. После неудавшихся попыток прорвать оборону, армия сама была вынуждена перейти к обороне на подступах к Смеле вплоть до 1944 года.[8]

1944

52-я армия начала 1944 год участием в Кировоградской наступательной операции.

Армия наступала на крайнем правом фланге фронта, на направлении вспомогательного удара, который наносился по направлению Балаклея, Шпола и далее на Христиновку. С 5 января 1944 года части армии перешли в наступление: с севера на Смелу, переправляясь через Ирдынское болото, и с востока на Смелу, форсируя Тясмин. Что касается удара с севера, то он не принёс практически никакого успеха, будучи остановленным через два-три километра частями 72-й пехотной дивизии и дивизии СС «Викинг». Силы армии, наступавшие с востока, продвинулись дальше, с боями форсировав Тясмин, вышли на окраины Смелы, и даже завязали там уличные бои. Уже с 16 января 1944 года части армии перешли к обороне.

С 24 января 1944 года армия участвовала в Корсунь-Шевченковской наступательной операции с задачей наступления на Малое Староселье, Городище. Армия наступала на направлении вспомогательного удара, поэтому из неё были изъяты две дивизии и средства усиления. В первые дни операции из состава армии наступала только одна, 373-я стрелковая дивизия в направлении на Смелу, позднее, поскольку атаки 373-й дивизии успеха не принесли, в её полосу была переброшена 254-я стрелковая дивизия. Общими усилиями 29 января 1944 года Смела была наконец освобождена, и армия до 7 февраля 1944 года преследует маневренно обороняющиеся и отступающие к Корсунь-Шевченковскому войска. 7 февраля 1944 года ведёт тяжёлые бои в районе Городище в 23 километрах северо-восточнее Ольшаны, срезая так называемый городищенский выступ. На 12 февраля 1944 года армия заняла Митрополье и к исходу дня вела бой в Арбузино и Карашине. 14 февраля 1944 года соединения армии освободили Корсунь-Шевченковский.

26 февраля 1944 года армия получила задачу на действия в ходе Уманско-Ботошанской наступательной операции

В ходе операции армия действовала на направлении главного удара, наступая из района юго-западнее Звенигородки с задачей прорвать оборону противника на участке Рыжановка, Поповка шириной в 8 километров и, нанося удар правым флангом в общем направлении на Рыжановку — Яновку— Молодецкая — Умань, к исходу первого дня операции главными силами выйти на реку Горный Тикич, а на второй день наступления овладеть рубежом Меньковка, Роги. Справа от армии наносила удар смежным флангом 27-я армия, слева — 4-я гвардейская армия. Армия в течение операции действовала совместно со 2-й танковой армией 5 марта 1944 года, после часовой артиллерийской подготовки, армия перешла в наступление с занимаемого рубежа. Не на всех участках наступления армии оно начало развиваться хорошо, но к концу дня везде в полосе армии оборона противника была прорвана, и наступление получило развитие, на 7 марта 1944 года части армии вышли на рубеж западной окраины Попуженец, Веселый Кут, к концу дня 9 марта 1944 года соединения армии вышли к Умани и завязали за неё бои, а 10 марта 1944 года армия освободила Умань. Не задерживаясь в городе, армия продолжила наступление, практически не встречая сопротивления (за исключением сильнейшей распутицы) и уже 11 марта 1944 года передовыми отрядами вышла к Южному Бугу и захватила плацдармы в районе Красносёлки. Основными силами армия подошла к Южному Бугу 13 марта 1944 года, в ночь на 14 марта 1944 года начала переправу по мосту в районе Берёзки, а с 18 марта 1944 года по мостам в Джулинке и Шумилове. Затем армия преследует отходящего к Днестру противника, выйдя к 17 марта 1944 года передовыми подразделениями к реке на участке Яруга — Сороки и 18-19 марта 1944 года переправляет свои передовые части на другой берег, в том числе и посредством восстановленного трофейного понтонного моста. Войска армии вступили в бои на захваченном плацдарме в районе Сороки, постепенно расширяя его в направлении Бельцы. 26 марта 1944 года части армии (в частности 294-я стрелковая дивизия) с боями взяли Бельцы и форсировали Прут западнее города вместе с частями 27-й армии. На 27 марта 1944 года 52-я армия действовала в основном восточнее Прута, правым флангом примыкая к Пруту в районе Горешты — Скуляны, вела бои, развернувшись фронтом на юго-восток в районе Нападены, обеспечивая правый фланг 4-й гвардейской армии, которая подвергалась мощным контратакам. После ряда наступательных боёв в направлении Ясс апреля 1944 года, которые не принесли результата, в мае 1944 года армия перешла к обороне севернее Ясс, заняв господствующие над городом высоты. С конца мая отбивает наступление немецких и румынских войск (более 10 дивизий, из них четыре танковые), в течение семи дней ведёт непрерывные бои, частично утрачивая свои позиции.

Вновь к наступлению армия перешла лишь в августе 1944 года.

Наступление армии развивалось с севера на юг из района северо-западнее Ясс в общем направлении на Васлуй и непосредственно на Яссы. Утром 20 августа 1944 года соединения армии перешли в наступление и уже к концу дня, прорвав на 12-километровом участке три полосы сильно укреплённой, эшелонированной обороны противника, завязали бои на северо-западной окраине Ясс. 21 августа 1944 года в полосе армии был введён в бой 18-й танковый корпус, что позволило частям армии продвинуться южнее Ясс в направлении на Васлуй и охватить Яссы с юга. К 15 часам 21 августа 1944 года армия взяла Яссы. На следующий день армия продолжила наступление, действуя вслед за частями 18-го танкового корпуса. Прорвав вместе с танками оборону противника на тыловом рубеже южнее Ясс, армия устремилась в направлении города Хуши, где должна была с запада довершить окружение войск противника, соединившись с войсками 3-го Украинского фронта, наступающих на запад от Днестра в районе южнее Кишинёва. Взяв Хуши (отличился 73-й стрелковый корпус), войска армии вышли к реке Прут с запада, перерезав пути отхода войск немецкой 6-й армии и до конца августа 1944 года в районе Хуши ведёт тяжелейшие бои с противником, который пытался вырваться из окружения. Некоторой части войск противника удалось прорваться на юго-запад севернее и южнее Хуши, но большая часть войск 6-й полевой армии осталась в окружении. После ликвидации окружённой группировки противника, 5 сентября 1944 года 52-я армия была выведена в резерв Ставки ВГК, передислоцирована в район Владимир-Волынского, где пополнялась и доукомплектовывалась, а затем в Польшу в район Розвадув, Ежове, Рудник, где 30 октября 1944 года вошла в состав 1-го Украинского фронта. Вплоть до 1945 года активных боевых действий не ведёт.

1945

В двадцатых числах декабря 1944 года соединения армии начали переправу на Сандомирский плацдарм, где происходило их сосредоточение в районе Земблице. Утром 12 января 1945 года соединения армии перешли в наступление в ходе Сандомирско-Силезской наступательной операции

Перед армией стояла задача прорыва обороны противника на участке Шидлув — Жерники-Дольне, нанося главный удар правым флангом в общем направлении Хмельник, Кортыница, Влощова, Радомско, обеспечивая ввод в прорыв 3-й гвардейской танковой армии.[9]. В первый же день наступления, после мощнейшей артиллерийской подготовки, войска армии прорвали оборону противника и вышли на подступы к Хмельнику, который уже 13 января 1945 года был взят, после чего войска армии устремились к реке Нида за обогнавшими их соединениями 3-й гвардейской танковой армии. Форсировав Ниду, 14 января 1945 года передовыми частями армия вышла к реке Пилица севернее Конецполя, после её форсирования с боем, дальше продвигалась колоннами, практически не встречая серьёзного сопротивления. 16 января 1945 года силами 254-й стрелковой дивизии, прорвав оборону на промежуточном рубеже, освободила Радомско. C 18 января 1945 года наступает совместно с 3-й гвардейской танковой армией из района западнее Радомско, преодолевая тыловые рубежи обороны, части армии 19 января 1945 года освобождают Велюнь и в этот же день вступили на территорию Германии, 20 января 1945 года — Питшен (ныне Бычина), 21 января 1945 года — Ландсберг (ныне Гожув-Слёнски), 22 января 1945 года — Намслау (ныне Намыслов) и Бернштадт (ныне Берутув), 25 января 1945 года после отражения ряда контратак 269-й пехотной дивизии взяла Ёльс (ныне Олесница), 27 января 1945 года — Бендзин. Таким образом к двадцатым числам января 1945 года армия правым флангом вышла на подступы к крепости Бреслау, а левым флангом 23 января 1945 года — на Одер южнее Бреслау в районе Раттвица[10] и немедленно форсировала его при помощи 6-й понтонно-мостовой бригады. Севернее Бреслау части армии 28 января 1945 года также захватили небольшие плацдармы. Сам Бреслау частям армии взять не удалось, несмотря на попытки штурма.

После боёв начала февраля 1945 года за расширение плацдармов, 52-я армия в полном составе была сосредоточена на захваченном плацдарме севернее Бреслау и на подступах к нему, для чего её части были сняты с «южного» плацдарма и армия начала новое наступление в ходе Нижне-Силезской операции.

С 8 февраля 1945 года армия переходит в наступление в направлении на Лигниц и с боями 10 февраля 1945 года освобождает его, одновременно продолжая наступление своим правым крылом, в это же день взяв Гайнау (ныне Хойнув). 12 февраля 1945 года войска армии вслед за частями 3-й гвардейской танковой армии форсирует реки Бобер и Квейс и к исходу дня взяли сильный опорный пункт Бунцлау. После этого армия была развёрнута фронтом на юг, дабы обеспечить левый фланг ударной группировки от возможного контрудара из района западнее Бреслау, и в течение конца февраля пытается в ожесточённых боях развить вместе с танковыми соединениями наступление на Лаубан — Герлиц, которое завязло в немецкой обороне. С 2 марта 1945 года немецкие войска перешли в контрнаступление силами 39-го танкового корпуса и 57-го танкового корпуса в обход Лаубана с севера и с юга.[11] и войска армии попали под удар немецких танковых клиньев. Уже 4 марта 1945 года положение в полосе армии осложнилось[12], наступавшие немецкие войска потеснил части армии к Бунцлау, но 5 марта 1945 года армия восстановила прежние позиции, с утра 6 марта 1945 года закрепилась в 5-6 километрах севернее и восточнее Лаубана и вплоть до 12 марта 1945 года отбивает настойчивые атаки противника. Находится на обороне практически тех же рубежей вплоть до начала Берлинской операции. Перед началом операции, в связи с ограниченной ролью армии в планах командования на операцию, полоса армии была расширена к северу по реке Нейсе.

Перед войсками армии стояла задача нанесения вспомогательного удара: частью сил (правым флангом), форсировав Нейсе, нанести удар из района Кольфурта в общем направлении Бауцен, Дрезден, перейдя к обороне на остальном протяжении своего фронта. На второй день операции планировалось в полосе армии ввести 7-й гвардейский механизированный корпус. Ударную группировку армии составлял 73-й стрелковый корпус. Армия прикрывала от возможного контрудара весь левый фланг фронта, да и вообще, действовала на самом крайнем левом фланге всех советских войск, принимавших участие в операции. Задача перед армией стояла ограниченная, но развитие событий оказалось несколько иным. Ошибочные представления немецкого командования о планах командования Красной Армии, заставили сконцентрировать на направлении наступления армии крупные подвижные резервы.

С 16 апреля 1945 года правое крыло армии перешло в наступление. 254-я, 50-я и 373-я стрелковые дивизии уже в первые часы наступления форсировали реку, переправились на западный берег и, прорвав оборону противника, углубились на 10 километров. 373-я стрелковая дивизия увязла в боях за Пенцих, остальные продолжили наступление. В этот же день в полосе армии был введён в бой 7-й гвардейский механизированный корпус, который развил наступление. Но войска 52-й армии уже с 17 апреля 1945 года начали вязнуть в обороне сильных немецких частей. С этого дня соединения армии отбивают фланговые контрудары 20-й танковой дивизии и дивизии «Герман Геринг». Исключение составляла 254-я стрелковая дивизия, которая вслед за танками 19 апреля 1945 года вышла к Бауцену и, охватив город с трёх сторон, приступила к его штурму. В это же время, уже развёрнутые к югу 50-я, 213-я и 111-я стрелковые дивизии попали под новый контрудар и были оттеснены на север на 3-4 километра, а удар нанесённый 20 апреля 1945 года силами 20-й танковой дивизии, 17-й и 72-й пехотных дивизий с юга на север и полка дивизии «Бранденбург» с севера на юг принёс более серьёзные результаты: немецкие войска отбили Дизу, Кольм, вышли к Шпройцу, перерезав дорогу Ниски — Бауцен.[13]. Таким образом часть 52-й армии (254-я стрелковая дивизия и некоторые другие части) вместе с 7-м гвардейским корпусом попали в окружение у Бауцена. На 21 апреля 1945 года 214-я, 116-я и 111-я дивизии вели ожесточённые бои на рубеже Шпройц, Енкедорф, Вильгельминенталь, на правом, восточном фланге немецкого вклинения. Здесь же действовали 124-й отдельный танковый полк и 8-я самоходно-артиллерийская бригада. 294-я стрелковая дивизия занимала оборону фронтом на восток на рубеже Зерка, Вейсенберг, Занд-Ферстген, на левом фланге клина, находясь вместе с 254-й стрелковой дивизией и 7-м гвардейским мехкорпусом в окружении. Находясь в окружении, части 52-й армии, находящиеся между Вейсенбергом и Бауценом ведут тяжёлые бои, сопровождавшиеся большими потерями, как в личном составе, так и в вооружении и транспорте. В то же время велись уличные бои в Бауцене. В целом, 52-я армия попала под последний более или менее сильный удар немецких войск в ходе войны, однако в силу сложившейся обстановки, не имевший стратегического значения, и потерпела тяжёлое поражение с большими потерями. Оборонительные бои 52-й армии в районе Бауцена продолжались вплоть до начала мая 1945 года, до тех пор, пока остатки немецкой группировки не были направлены для контрудара на Берлин. После чего 52-я армия перешла к Пражской операции.

В ходе операции армия с 7 мая 1945 года наступает из района Герлица в направлении на Циттау — Млада Болеслав — Прага. Армия наконец 8 мая 1945 года взяла Гёрлиц, наступая, ведёт нелёгкие бои под Циттау (взят 9 мая 1945 года), затем выбивает противника из Млада-Болеслав и закончила войну на реке Лаба северо-восточнее Праги.

Командование

Командующие армией

[3]

Начальники штаба армии

[3]

Члены Военного совета

[3]

Боевой состав

В различное время в состав армии входили:

Помесячный боевой состав армии

Напишите отзыв о статье "52-я армия (СССР)"

Примечания

  1. 1 2 3 [www.victory.mil.ru/rkka/units/03/index.html Великая Отечественная война 1941—1945 гг. = ХОД ВОЙНЫ = 1941 год]
  2. 1 2 [soldat.ru/doc/perechen Перечни вхождения соединений и частей РККА в состав Действующей армии в 1939-45 гг]
  3. 1 2 3 4 5 6 [www.soldat.ru/kom.html Командный состав РККА]
  4. [dp60.narod.ru/HTML/allFragments/100200/F100183.htm (Большая Советская Энциклопедия)]
  5. [lenbat.narod.ru/tihk.htm Тихвинская наступательная операция (10.11.41-30.12.41). Битва за Ленинград (1941—1944) — lenbat.narod.ru]
  6. [www.nsvisual.com/1/gin/0/187 Олег Сергеевич Смыслов. «Пятая колонна» Гитлера. От Кутепова до Власова. — Страница 187]
  7. [www.uvao.ru/uvao/ru/regions/n_1666/o_109565 Префектура ЮВАО — Война на суше: В круговой обороне — Война. События, лица, судьбы — 65-летие Победы — Нижегородский — ЮВАО: Районы]
  8. [militera.lib.ru/h/sb_vi_12/01.html ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -[ Военная история ]- Сборник военно-исторических материалов Великой Отечественной войны. Вып. 12]
  9. [tashv.nm.ru/SbornikBoevyhDokumentov/Issue20/Issue20_47.html QIP.RU: почта, поиск, новости, знакомства, игры и развлечения]
  10. [militera.lib.ru/memo/russian/galitsky_ip/11.html ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -[ Мемуары ]- Галицкий И. П. Дорогу открывали саперы]
  11. [militera.lib.ru/h/isaev_av7/07.html ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -[ Военная история ]- Исаев А. В. Берлин 45-го]
  12. [archive.is/20120717175309/victory.mil.ru/lib/books/memo/zaytsev_vi/06.html Великая Отечественная война 1941—1945 гг. — Мемуары — Зайцев В. И. Гвардейская танковая]
  13. [www.velizary.narod.ru/b0064.htm Исаев А. В., Берлин 45-го. Сражение в логове зверя (часть 2)]


Ссылки

В Викитеке есть тексты по теме
52-я армия (СССР)
  • [www.victory.mil.ru/rkka/units/03/index.html 52-я армия]
  • [www.soldat.ru/doc/perechen Перечень № 2 управлений всех армий, округов и флотилий входивших в состав действующей армии в годы Великой Отечественной войны]
  • [www.soldat.ru/doc/ Боевой состав Советской армии части 1-5, 1941—1945]
  • [www.soldat.ru/kom.html Командный состав РККА и РКВМФ в 1941—1945 годах]


Отрывок, характеризующий 52-я армия (СССР)

Княгиня, подбирая платье, садилась в темноте кареты; муж ее оправлял саблю; князь Ипполит, под предлогом прислуживания, мешал всем.
– Па звольте, сударь, – сухо неприятно обратился князь Андрей по русски к князю Ипполиту, мешавшему ему пройти.
– Я тебя жду, Пьер, – ласково и нежно проговорил тот же голос князя Андрея.
Форейтор тронулся, и карета загремела колесами. Князь Ипполит смеялся отрывисто, стоя на крыльце и дожидаясь виконта, которого он обещал довезти до дому.

– Eh bien, mon cher, votre petite princesse est tres bien, tres bien, – сказал виконт, усевшись в карету с Ипполитом. – Mais tres bien. – Он поцеловал кончики своих пальцев. – Et tout a fait francaise. [Ну, мой дорогой, ваша маленькая княгиня очень мила! Очень мила и совершенная француженка.]
Ипполит, фыркнув, засмеялся.
– Et savez vous que vous etes terrible avec votre petit air innocent, – продолжал виконт. – Je plains le pauvre Mariei, ce petit officier, qui se donne des airs de prince regnant.. [А знаете ли, вы ужасный человек, несмотря на ваш невинный вид. Мне жаль бедного мужа, этого офицерика, который корчит из себя владетельную особу.]
Ипполит фыркнул еще и сквозь смех проговорил:
– Et vous disiez, que les dames russes ne valaient pas les dames francaises. Il faut savoir s'y prendre. [А вы говорили, что русские дамы хуже французских. Надо уметь взяться.]
Пьер, приехав вперед, как домашний человек, прошел в кабинет князя Андрея и тотчас же, по привычке, лег на диван, взял первую попавшуюся с полки книгу (это были Записки Цезаря) и принялся, облокотившись, читать ее из середины.
– Что ты сделал с m lle Шерер? Она теперь совсем заболеет, – сказал, входя в кабинет, князь Андрей и потирая маленькие, белые ручки.
Пьер поворотился всем телом, так что диван заскрипел, обернул оживленное лицо к князю Андрею, улыбнулся и махнул рукой.
– Нет, этот аббат очень интересен, но только не так понимает дело… По моему, вечный мир возможен, но я не умею, как это сказать… Но только не политическим равновесием…
Князь Андрей не интересовался, видимо, этими отвлеченными разговорами.
– Нельзя, mon cher, [мой милый,] везде всё говорить, что только думаешь. Ну, что ж, ты решился, наконец, на что нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат? – спросил князь Андрей после минутного молчания.
Пьер сел на диван, поджав под себя ноги.
– Можете себе представить, я всё еще не знаю. Ни то, ни другое мне не нравится.
– Но ведь надо на что нибудь решиться? Отец твой ждет.
Пьер с десятилетнего возраста был послан с гувернером аббатом за границу, где он пробыл до двадцатилетнего возраста. Когда он вернулся в Москву, отец отпустил аббата и сказал молодому человеку: «Теперь ты поезжай в Петербург, осмотрись и выбирай. Я на всё согласен. Вот тебе письмо к князю Василью, и вот тебе деньги. Пиши обо всем, я тебе во всем помога». Пьер уже три месяца выбирал карьеру и ничего не делал. Про этот выбор и говорил ему князь Андрей. Пьер потер себе лоб.
– Но он масон должен быть, – сказал он, разумея аббата, которого он видел на вечере.
– Всё это бредни, – остановил его опять князь Андрей, – поговорим лучше о деле. Был ты в конной гвардии?…
– Нет, не был, но вот что мне пришло в голову, и я хотел вам сказать. Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире… это нехорошо…
Князь Андрей только пожал плечами на детские речи Пьера. Он сделал вид, что на такие глупости нельзя отвечать; но действительно на этот наивный вопрос трудно было ответить что нибудь другое, чем то, что ответил князь Андрей.
– Ежели бы все воевали только по своим убеждениям, войны бы не было, – сказал он.
– Это то и было бы прекрасно, – сказал Пьер.
Князь Андрей усмехнулся.
– Очень может быть, что это было бы прекрасно, но этого никогда не будет…
– Ну, для чего вы идете на войну? – спросил Пьер.
– Для чего? я не знаю. Так надо. Кроме того я иду… – Oн остановился. – Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь – не по мне!


В соседней комнате зашумело женское платье. Как будто очнувшись, князь Андрей встряхнулся, и лицо его приняло то же выражение, какое оно имело в гостиной Анны Павловны. Пьер спустил ноги с дивана. Вошла княгиня. Она была уже в другом, домашнем, но столь же элегантном и свежем платье. Князь Андрей встал, учтиво подвигая ей кресло.
– Отчего, я часто думаю, – заговорила она, как всегда, по французски, поспешно и хлопотливо усаживаясь в кресло, – отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, messurs, что на ней не женились. Вы меня извините, но вы ничего не понимаете в женщинах толку. Какой вы спорщик, мсье Пьер.
– Я и с мужем вашим всё спорю; не понимаю, зачем он хочет итти на войну, – сказал Пьер, без всякого стеснения (столь обыкновенного в отношениях молодого мужчины к молодой женщине) обращаясь к княгине.
Княгиня встрепенулась. Видимо, слова Пьера затронули ее за живое.
– Ах, вот я то же говорю! – сказала она. – Я не понимаю, решительно не понимаю, отчего мужчины не могут жить без войны? Отчего мы, женщины, ничего не хотим, ничего нам не нужно? Ну, вот вы будьте судьею. Я ему всё говорю: здесь он адъютант у дяди, самое блестящее положение. Все его так знают, так ценят. На днях у Апраксиных я слышала, как одна дама спрашивает: «c'est ca le fameux prince Andre?» Ma parole d'honneur! [Это знаменитый князь Андрей? Честное слово!] – Она засмеялась. – Он так везде принят. Он очень легко может быть и флигель адъютантом. Вы знаете, государь очень милостиво говорил с ним. Мы с Анет говорили, это очень легко было бы устроить. Как вы думаете?
Пьер посмотрел на князя Андрея и, заметив, что разговор этот не нравился его другу, ничего не отвечал.
– Когда вы едете? – спросил он.
– Ah! ne me parlez pas de ce depart, ne m'en parlez pas. Je ne veux pas en entendre parler, [Ах, не говорите мне про этот отъезд! Я не хочу про него слышать,] – заговорила княгиня таким капризно игривым тоном, каким она говорила с Ипполитом в гостиной, и который так, очевидно, не шел к семейному кружку, где Пьер был как бы членом. – Сегодня, когда я подумала, что надо прервать все эти дорогие отношения… И потом, ты знаешь, Andre? – Она значительно мигнула мужу. – J'ai peur, j'ai peur! [Мне страшно, мне страшно!] – прошептала она, содрогаясь спиною.
Муж посмотрел на нее с таким видом, как будто он был удивлен, заметив, что кто то еще, кроме его и Пьера, находился в комнате; и он с холодною учтивостью вопросительно обратился к жене:
– Чего ты боишься, Лиза? Я не могу понять, – сказал он.
– Вот как все мужчины эгоисты; все, все эгоисты! Сам из за своих прихотей, Бог знает зачем, бросает меня, запирает в деревню одну.
– С отцом и сестрой, не забудь, – тихо сказал князь Андрей.
– Всё равно одна, без моих друзей… И хочет, чтобы я не боялась.
Тон ее уже был ворчливый, губка поднялась, придавая лицу не радостное, а зверское, беличье выраженье. Она замолчала, как будто находя неприличным говорить при Пьере про свою беременность, тогда как в этом и состояла сущность дела.
– Всё таки я не понял, de quoi vous avez peur, [Чего ты боишься,] – медлительно проговорил князь Андрей, не спуская глаз с жены.
Княгиня покраснела и отчаянно взмахнула руками.
– Non, Andre, je dis que vous avez tellement, tellement change… [Нет, Андрей, я говорю: ты так, так переменился…]
– Твой доктор велит тебе раньше ложиться, – сказал князь Андрей. – Ты бы шла спать.
Княгиня ничего не сказала, и вдруг короткая с усиками губка задрожала; князь Андрей, встав и пожав плечами, прошел по комнате.
Пьер удивленно и наивно смотрел через очки то на него, то на княгиню и зашевелился, как будто он тоже хотел встать, но опять раздумывал.
– Что мне за дело, что тут мсье Пьер, – вдруг сказала маленькая княгиня, и хорошенькое лицо ее вдруг распустилось в слезливую гримасу. – Я тебе давно хотела сказать, Andre: за что ты ко мне так переменился? Что я тебе сделала? Ты едешь в армию, ты меня не жалеешь. За что?
– Lise! – только сказал князь Андрей; но в этом слове были и просьба, и угроза, и, главное, уверение в том, что она сама раскается в своих словах; но она торопливо продолжала:
– Ты обращаешься со мной, как с больною или с ребенком. Я всё вижу. Разве ты такой был полгода назад?
– Lise, я прошу вас перестать, – сказал князь Андрей еще выразительнее.
Пьер, всё более и более приходивший в волнение во время этого разговора, встал и подошел к княгине. Он, казалось, не мог переносить вида слез и сам готов был заплакать.
– Успокойтесь, княгиня. Вам это так кажется, потому что я вас уверяю, я сам испытал… отчего… потому что… Нет, извините, чужой тут лишний… Нет, успокойтесь… Прощайте…
Князь Андрей остановил его за руку.
– Нет, постой, Пьер. Княгиня так добра, что не захочет лишить меня удовольствия провести с тобою вечер.
– Нет, он только о себе думает, – проговорила княгиня, не удерживая сердитых слез.
– Lise, – сказал сухо князь Андрей, поднимая тон на ту степень, которая показывает, что терпение истощено.
Вдруг сердитое беличье выражение красивого личика княгини заменилось привлекательным и возбуждающим сострадание выражением страха; она исподлобья взглянула своими прекрасными глазками на мужа, и на лице ее показалось то робкое и признающееся выражение, какое бывает у собаки, быстро, но слабо помахивающей опущенным хвостом.
– Mon Dieu, mon Dieu! [Боже мой, Боже мой!] – проговорила княгиня и, подобрав одною рукой складку платья, подошла к мужу и поцеловала его в лоб.
– Bonsoir, Lise, [Доброй ночи, Лиза,] – сказал князь Андрей, вставая и учтиво, как у посторонней, целуя руку.


Друзья молчали. Ни тот, ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, князь Андрей потирал себе лоб своею маленькою рукой.
– Пойдем ужинать, – сказал он со вздохом, вставая и направляясь к двери.
Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. Всё, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. В середине ужина князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что нибудь на сердце и вдруг решающийся высказаться, с выражением нервного раздражения, в каком Пьер никогда еще не видал своего приятеля, начал говорить:
– Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет: не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным… А то пропадет всё, что в тебе есть хорошего и высокого. Всё истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя всё кончено, всё закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом… Да что!…
Он энергически махнул рукой.
Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на друга.
– Моя жена, – продолжал князь Андрей, – прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.
Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который развалившись сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо всё дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в эти минуты почти болезненного раздражения.
– Ты не понимаешь, отчего я это говорю, – продолжал он. – Ведь это целая история жизни. Ты говоришь, Бонапарте и его карьера, – сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. – Ты говоришь Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к цели, он был свободен, у него ничего не было, кроме его цели, – и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной – и как скованный колодник, теряешь всякую свободу. И всё, что есть в тебе надежд и сил, всё только тяготит и раскаянием мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество – вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь. Je suis tres aimable et tres caustique, [Я очень мил и очень едок,] – продолжал князь Андрей, – и у Анны Павловны меня слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины… Ежели бы ты только мог знать, что это такое toutes les femmes distinguees [все эти женщины хорошего общества] и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм, тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем – вот женщины, когда показываются все так, как они есть. Посмотришь на них в свете, кажется, что что то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя, не женись, – кончил князь Андрей.
– Мне смешно, – сказал Пьер, – что вы себя, вы себя считаете неспособным, свою жизнь – испорченною жизнью. У вас всё, всё впереди. И вы…
Он не сказал, что вы , но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в будущем.
«Как он может это говорить!» думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием – силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он всё читал, всё знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.
В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес, чтоб они ехали.
– Je suis un homme fini, [Я человек конченный,] – сказал князь Андрей. – Что обо мне говорить? Давай говорить о тебе, – сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям.
Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера.
– А обо мне что говорить? – сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку. – Что я такое? Je suis un batard [Я незаконный сын!] – И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он сделал большое усилие, чтобы сказать это. – Sans nom, sans fortune… [Без имени, без состояния…] И что ж, право… – Но он не сказал, что право . – Я cвободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, что мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.
Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом, всё таки выражалось сознание своего превосходства.
– Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе хорошо. Выбери, что хочешь; это всё равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и всё…
– Que voulez vous, mon cher, – сказал Пьер, пожимая плечами, – les femmes, mon cher, les femmes! [Что вы хотите, дорогой мой, женщины, дорогой мой, женщины!]
– Не понимаю, – отвечал Андрей. – Les femmes comme il faut, [Порядочные женщины,] это другое дело; но les femmes Курагина, les femmes et le vin, [женщины Курагина, женщины и вино,] не понимаю!
Пьер жил y князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления собирались женить на сестре князя Андрея.
– Знаете что, – сказал Пьер, как будто ему пришла неожиданно счастливая мысль, – серьезно, я давно это думал. С этою жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Голова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.
– Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?
– Честное слово!


Уже был второй час ночи, когда Пьер вышел oт своего друга. Ночь была июньская, петербургская, бессумрачная ночь. Пьер сел в извозчичью коляску с намерением ехать домой. Но чем ближе он подъезжал, тем более он чувствовал невозможность заснуть в эту ночь, походившую более на вечер или на утро. Далеко было видно по пустым улицам. Дорогой Пьер вспомнил, что у Анатоля Курагина нынче вечером должно было собраться обычное игорное общество, после которого обыкновенно шла попойка, кончавшаяся одним из любимых увеселений Пьера.
«Хорошо бы было поехать к Курагину», подумал он.
Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина. Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова – такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет или случится с ним что нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили к Пьеру. Он поехал к Курагину.
Подъехав к крыльцу большого дома у конно гвардейских казарм, в которых жил Анатоль, он поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.
Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышались возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя.
Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.
– Держу за Стивенса сто! – кричал один.
– Смотри не поддерживать! – кричал другой.
– Я за Долохова! – кричал третий. – Разними, Курагин.
– Ну, бросьте Мишку, тут пари.
– Одним духом, иначе проиграно, – кричал четвертый.
– Яков, давай бутылку, Яков! – кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. – Стойте, господа. Вот он Петруша, милый друг, – обратился он к Пьеру.
Другой голос невысокого человека, с ясными голубыми глазами, особенно поражавший среди этих всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна: «Иди сюда – разойми пари!» Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пьер улыбался, весело глядя вокруг себя.
– Ничего не понимаю. В чем дело?
– Стойте, он не пьян. Дай бутылку, – сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.
– Прежде всего пей.
Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рому, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.
– Ну, пей же всю! – сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, – а то не пущу!
– Нет, не хочу, – сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.
Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.
Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В средине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что то вроде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.
Бутылка рому была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.
Анатоль с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.
– Ну ка ты, силач, – обратился он к Пьеру.
Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском выворотип дубовую раму.
– Всю вон, а то подумают, что я держусь, – сказал Долохов.
– Англичанин хвастает… а?… хорошо?… – говорил Анатоль.
– Хорошо, – сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.
Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно. «Слушать!»
крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.
– Я держу пари (он говорил по французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? – прибавил он, обращаясь к англичанину.
– Нет, пятьдесят, – сказал англичанин.
– Хорошо, на пятьдесят империалов, – что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окном) и не держась ни за что… Так?…
– Очень хорошо, – сказал англичанин.
Анатоль повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака и сверху глядя на него (англичанин был мал ростом), начал по английски повторять ему условия пари.
– Постой! – закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. – Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?
Англичанин кивнул головой, не давая никак разуметь, намерен ли он или нет принять это новое пари. Анатоль не отпускал англичанина и, несмотря на то что тот, кивая, давал знать что он всё понял, Анатоль переводил ему слова Долохова по английски. Молодой худощавый мальчик, лейб гусар, проигравшийся в этот вечер, взлез на окно, высунулся и посмотрел вниз.
– У!… у!… у!… – проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.
– Смирно! – закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.
Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и расперевшись обеими руками в края окна, он примерился, уселся, опустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутылку. Анатоль принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил. Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.
– Господа, это глупости; он убьется до смерти, – сказал этот более благоразумный человек.
Анатоль остановил его:
– Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?… Что тогда?… А?…
Долохов обернулся, поправляясь и опять расперевшись руками.
– Ежели кто ко мне еще будет соваться, – сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, – я того сейчас спущу вот сюда. Ну!…
Сказав «ну»!, он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки: Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Что же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.
– Пуста!
Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.
– Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! – кричали с разных сторон.
Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.
Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, – вдруг крикнул он. – И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.
– Пускай, пускай! – сказал Долохов, улыбаясь.
– Что ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, – заговорили с разных сторон.
– Я выпью, давай бутылку рому! – закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в окно.
Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.
– Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к***.
– Едем, – закричал Пьер, – едем!… И Мишку с собой берем…
И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.


Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.
– Да, ma chere, – сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. – Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chere. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба то? – сказал граф вопросительно.
– Да ведь война, говорят, объявлена, – сказала гостья.
– Давно говорят, – сказал граф. – Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chere, вот дружба то! – повторил он. – Он идет в гусары.
Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.
– Совсем не из дружбы, – отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. – Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.
Он оглянулся на кузину и на гостью барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.
– Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? – сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.
– Я уж вам говорил, папенька, – сказал сын, – что ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что я никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, – говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью барышню.
Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошачью натуру.
– Ну, ну, хорошо! – сказал старый граф, – всё горячится. Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, – прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.
Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:
– Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, – сказала она, нежно улыбаясь ему.
Польщенный молодой человек с кокетливой улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающейся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. – В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.
– Как секреты то этой всей молодежи шиты белыми нитками! – сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. – Cousinage dangereux voisinage, [Бедовое дело – двоюродные братцы и сестрицы,] – прибавила она.
– Да, – сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. – Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.
– Всё от воспитания зависит, – сказала гостья.
– Да, ваша правда, – продолжала графиня. – До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, – говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. – Я знаю, что я всегда буду первою confidente [поверенной] моих дочерей, и что Николенька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.
– Да, славные, славные ребята, – подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. – Вот подите, захотел в гусары! Да вот что вы хотите, ma chere!
– Какое милое существо ваша меньшая, – сказала гостья. – Порох!
– Да, порох, – сказал граф. – В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.
– Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.
– О, нет, какой рано! – сказал граф. – Как же наши матери выходили в двенадцать тринадцать лет замуж?
– Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? – сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. – Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей… Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела: они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее; но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.
– Да, меня совсем иначе воспитывали, – сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.
Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно.
Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.
– Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что нибудь необыкновенное, – сказала гостья.
– Что греха таить, ma chere! Графинюшка мудрила с Верой, – сказал граф. – Ну, да что ж! всё таки славная вышла, – прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.
Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.
– Что за манера! Уж сидели, сидели! – сказала графиня, проводя гостей.


Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел, когда заслышались не тихие, не быстрые, приличные шаги молодого человека.
Наташа быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.
Борис остановился посереди комнаты, оглянулся, смахнул рукой соринки с рукава мундира и подошел к зеркалу, рассматривая свое красивое лицо. Наташа, притихнув, выглядывала из своей засады, ожидая, что он будет делать. Он постоял несколько времени перед зеркалом, улыбнулся и пошел к выходной двери. Наташа хотела его окликнуть, но потом раздумала. «Пускай ищет», сказала она себе. Только что Борис вышел, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой невидимкой, высматривая, что делалось на свете. Она испытывала особое новое наслаждение. Соня шептала что то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.
– Соня! Что с тобой? Можно ли это? – сказал Николай, подбегая к ней.
– Ничего, ничего, оставьте меня! – Соня зарыдала.
– Нет, я знаю что.
– Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.
– Соооня! Одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из за фантазии? – говорил Николай, взяв ее за руку.
Соня не вырывала у него руки и перестала плакать.
Наташа, не шевелясь и не дыша, блестящими главами смотрела из своей засады. «Что теперь будет»? думала она.
– Соня! Мне весь мир не нужен! Ты одна для меня всё, – говорил Николай. – Я докажу тебе.
– Я не люблю, когда ты так говоришь.
– Ну не буду, ну прости, Соня! – Он притянул ее к себе и поцеловал.
«Ах, как хорошо!» подумала Наташа, и когда Соня с Николаем вышли из комнаты, она пошла за ними и вызвала к себе Бориса.
– Борис, подите сюда, – сказала она с значительным и хитрым видом. – Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда, – сказала она и привела его в цветочную на то место между кадок, где она была спрятана. Борис, улыбаясь, шел за нею.
– Какая же это одна вещь ? – спросил он.
Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки.
– Поцелуйте куклу, – сказала она.
Борис внимательным, ласковым взглядом смотрел в ее оживленное лицо и ничего не отвечал.
– Не хотите? Ну, так подите сюда, – сказала она и глубже ушла в цветы и бросила куклу. – Ближе, ближе! – шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.
– А меня хотите поцеловать? – прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.
Борис покраснел.
– Какая вы смешная! – проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая.
Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, поцеловала его в самые губы.
Она проскользнула между горшками на другую сторону цветов и, опустив голову, остановилась.
– Наташа, – сказал он, – вы знаете, что я люблю вас, но…
– Вы влюблены в меня? – перебила его Наташа.
– Да, влюблен, но, пожалуйста, не будем делать того, что сейчас… Еще четыре года… Тогда я буду просить вашей руки.
Наташа подумала.
– Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… – сказала она, считая по тоненьким пальчикам. – Хорошо! Так кончено?
И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.
– Кончено! – сказал Борис.
– Навсегда? – сказала девочка. – До самой смерти?
И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную.


Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось с глазу на глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
– С тобой я буду совершенно откровенна, – сказала Анна Михайловна. – Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
– Вера, – сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. – Как у вас ни на что понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам, или…
Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.
– Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, – сказала она, и пошла в свою комнату.
Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая, который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.
Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
– Сколько раз я вас просила, – сказала она, – не брать моих вещей, у вас есть своя комната.
Она взяла от Николая чернильницу.
– Сейчас, сейчас, – сказал он, мокая перо.
– Вы всё умеете делать не во время, – сказала Вера. – То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
– И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, – всё одни глупости!
– Ну, что тебе за дело, Вера? – тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
– Очень глупо, – сказала Вера, – мне совестно за вас. Что за секреты?…
– У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, – сказала Наташа разгорячаясь.
– Я думаю, не трогаете, – сказала Вера, – потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
– Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, – сказал Борис. – Я не могу жаловаться, – сказал он.
– Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, – сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. – За что она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, – сказала она, обращаясь к Вере, – потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis [мадам Жанлис] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие – делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, – проговорила она скоро.