Тэртерийские таблички

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Тэртери́йские табли́чки (рум. Tăbliţele de la Tărtăria) — три глиняные таблички с пиктографическими знаками, найденные в 1961 году в Румынии, примерно в 30 км от города Алба-Юлия, близ села Тэртерия (рум. Tǎrtǎria) в жудеце Алба.





Общие сведения

Три глиняные таблички, содержащие пиктографические знаки, обнаружены среди прочих артефактов в 1961 году румынскими археологами. Это произошло в ходе проведения раскопок близ села Тэртерия (рум. Tǎrtǎria) в жудеце Алба, примерно в 30 км от города Алба-Юлия. Две из них имеют прямоугольную форму, причём одна с отверстием. Третья табличка представляет собой диск диаметром порядка 6 см и, также содержит небольшое отверстие. Пиктограммы расположены лишь с одной стороны[1].

Датировка табличек

Первоначально, полагая, что обнаруженная пиктографическая письменность относится к шумерскому типу, таблички датировали концом IV тысячелетия до н. э. Однако позже время создания табличек установили косвенным методом, по радиоуглеродному анализу предметов, найденных с ними в одном слое. Оказалось, что все они возникли около 5500 года до н. э. Прямая датировка была невозможной из-за их проведённой консервации, ставшей необходимой потому, что при обнаружении таблички были пропитаны влагой и очень хрупки[2].

Мнения научного сообщества

Датировка табличек стала археологической сенсацией, которую местная власть отметила установкой специального монумента в пункте их обнаружения для привлечения туристов. Известная учёная Мария Гимбутас, специализирующаяся на культуре и религии доиндоевропейской Европы, выразила мнение, что найденные пиктограммы являются древнейшей в мире формой письменности. Другими словами, так называемая «древнеевропейская письменность» существовала на континенте не только задолго до минойской, традиционно считающейся первой письменностью Европы, но и до протошумерской и протокитайской систем письма. По мнению М. Гимбутас, эта система возникла в первой половине VI тыс. до н. э., распространялась между 5300-4300 годами и исчезла к 4000 году до н. э.[3][4].

Большинство исследователей не разделяет взгляды Марии Гимбутас. Наиболее общепринятым стало толкование тэртерийских пиктограмм как знаков ритуально-культового характера, своего рода осколка системы письменности местного происхождения и никак не старейшей в Европе. Их использовали лишь в религиозных обрядах. Сторонники этой теории указывают на отсутствие эволюции этих пиктограмм на протяжении всего времени их существования, что трудно было бы объяснить, имей они отношение к фиксации какой-то информации[5]:111-196.

См. также

Напишите отзыв о статье "Тэртерийские таблички"

Примечания

  1. [secrets-world.com/history/2235-terteriyskie-tablichki.html Тэртерийские таблички // Интернет журнал Тайны Мира, 01 август 2014]
  2. [www.libertatea.ro/feminin/libertatea-pentru-femei/tartaria-rescrie-istoria-lumii-786486#ixzz36ovsYFal Tărtăria rescrie istoria lumii // Liber Tatea, 28 august 2012]
  3. Gimbutas Marija The Language of the Goddess: Unearthing the Hidden Symbols of Western Civilization. San Francisco: Harper & Row. 1989.
  4. Gimbutas Marija The Civilization of the Goddess: The World of Old Europe. San Francisco: Harper. 1991.
  5. [arheologie.ulbsibiu.ro/publicatii/ats/ats8/acta%207.pdf Marco Merlini, Gheorghe Lazarovici Settling discovery circumstances, dating and utilization of the Tărtăria tablets // Acta Terrae Septemcastrensis (Sibiu, Romania: Lucian Blaga University of Sibiu) VII. ISSN 1583—1817.]

Отрывок, характеризующий Тэртерийские таблички

– Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, – говорила она, дрожа и задыхаясь. И, не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: все то, что она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославль.
Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.
Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.
Этот мучительный и радостный рассказ, видимо, был необходим для Наташи.
Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.
За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.
– Да вот и все, все… – сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и с стоном не то боли, не то печали вырвалась из комнаты.
Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг один остался во всем мире.
Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.
Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.
– Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста, посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.
Прежде чем Пьер вышел, княжна сказала ему:
– Это в первый раз она так говорила о нем.


Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках – совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе, очевидно, в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что, кроме горя, есть и радости.
– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.