Шмаровин, Владимир Егорович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Владимир Егорович Шмаровин (1847—1924) — московский меценат.





Биография

Владимир Егорович Шмаровин закончил курсы счетоводов и поступил на службу бухгалтером к московскому купцу Полякову. Женившись на его дочери, Аграфене (Агриппине) Александровне, он стал богатым человеком и, страстно влюбленный в живопись, стал собирать картины и старинную русскую утварь — ковши, ларцы, чашки, стопки, ложки[1].

Многим художникам он оказывал помощь; И. Н. Павлов вспоминал:
Живой, общительный, с искренним чувством дружбы к художникам, Шмаровин сделался своим человеком для многочисленной художественной братии, Шмаровин, имея личные средства, а также связи с промышленным миром, часто выручал многих художников покупками картин

В собрании Шмаровина, в частности, имелись произведения И. И. Левитана.

Любил рано приходить на Сухаревку и Владимир Егорович Шмаровин. Он считался знатоком живописи и поповского фарфора. Он покупал иногда серебряные чарочки, из которых мы пили на его «средах», покупал старинные дешевые медные, бронзовые серьги. Он прекрасно знал старину, и его обмануть было нельзя, хотя подделок фарфора было много, особенно поповского

В. А. Гиляровский, «Москва и москвичи»

Его особняк, обыкновенный одноэтажный московский дом, стоял на углу Большой Молчановки и Борисоглебского переулка и заполнен был великолепными работами художников. Собрание своё Шмаровин составлял много лет, покупая картины на выставках. Это был своеобразный маленький музей живописи. Но не этим оказался он замечателен. После встречи с Левитаном, который, кстати, никогда не забывал, что Владимир Егорович — его первый покупатель, Шмаровин стал расширять знакомства с художниками

Е. Киселева Рассказы о дяде Гиляе

.

Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве, участок 1.

«Шмаровинские среды»

Художественный кружок, созданный в 1886 году в Москве по инициативе В. Е. Шмаровина просуществовал 38 лет. Кружок объединял членов Товарищества передвижных художественных выставок, московского Товарищества художников и Союза русских художников — С. И. Ягужинского, И. И. Левитана, К. А. Коровина, А. С. Степанова, С. М. Волнухина, Н. В. Досекина, В. А. Симова, В. И. Сурикова и др. Кружок был задуман как художественный клуб, где еженедельно проводились рисовальные вечера, музыкальные концерты, литературные чтения. На «Средах» присутствовали художественный критик С. С. Голоушев (Сергей Глаголь), придумавший название кружка, В. А. Гиляровский, Ф. И. Шаляпин, В. Ф. Комиссаржевская, А. П. Ленский, С. В. Рахманинов, Ю. А. Бунин и И. А. Бунин, В. Я. Брюсов, К. Д. Бальмонт, М. А. Волошин и др.

Собрания проходили на квартире Шмаровина в Савеловском переулке, затем на Большой Молчановке (д. 25). Художники — члены кружка рисовали акварели, графику, виньетки, карикатуры, а с 1892 года — обязательно т.н. Протокол «Среды», большой лист картона или бристоля, в середине которого помещался текст, на полях — рисунки.

Кружок организовывал выставки в 1897, 1911 и 1918 годах.

В 1918 году дом Шмаровина реквизировали под футуристические выставки, а огромный архив кружка хранился на квартире пианистки Лентовской на Большой Никитской улице (№ 46), куда переехал Шмаровин.

Архив кружка и коллекции Шмаровина после его смерти были переданы в Третьяковскую галерею.

Напишите отзыв о статье "Шмаровин, Владимир Егорович"

Примечания

  1. Семпер Н. Е. [magazines.russ.ru/druzhba/1997/2/sem.html Портреты и пейзажи] // «Дружба Народов». — 1997. — № 2.

Литература


Отрывок, характеризующий Шмаровин, Владимир Егорович

– Я? Вот странно. Я еду, потому… ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д'Арк и не амазонка.
– Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.
– Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, – продолжал ополченец про Ростова.
– Добрый старик, но очень pauvre sire [плох]. И зачем они живут тут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? – хитро улыбаясь, спросила Жюли у Пьера.
– Они ждут меньшого сына, – сказал Пьер. – Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за что не согласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.
– Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как все легко проходит у некоторых людей!
– Что проходит? – недовольно спросил Пьер. Жюли улыбнулась.
– Вы знаете, граф, что такие рыцари, как вы, бывают только в романах madame Suza.
– Какой рыцарь? Отчего? – краснея, спросил Пьер.
– Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d'honneur. [это вся Москва знает. Право, я вам удивляюсь.]
– Штраф! Штраф! – сказал ополченец.
– Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно!
– Qu'est ce qui est la fable de tout Moscou? [Что знает вся Москва?] – вставая, сказал сердито Пьер.
– Полноте, граф. Вы знаете!
– Ничего не знаю, – сказал Пьер.
– Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому… Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chere Vera! [Эта милая Вера!]
– Non, madame, [Нет, сударыня.] – продолжал Пьер недовольным тоном. – Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость…
– Qui s'excuse – s'accuse, [Кто извиняется, тот обвиняет себя.] – улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. – Каково, я нынче узнала: бедная Мари Волконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца?
– Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, – сказал Пьер.
– Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником.
– Ну что она, как? – сказал Пьер.
– Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее…
– Еще роман, – сказал ополченец. – Решительно это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche – одна, княжна Болконская – другая.
– Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme. [немножечко влюблена в молодого человека.]
– Штраф! Штраф! Штраф!
– Но как же это по русски сказать?..


Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы, – несправедлив и что, напротив, граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей, – говорилось в афише, – но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно ыоказали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгснштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, – очевидно, туча эта приближалась.
«Поступить в военную службу и ехать в армию или дожидаться? – в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
– Ежели выйдет этот пасьянс, – говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, – ежели выйдет, то значит… что значит?.. – Он не успел решить, что значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
– Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, – договорил себе Пьер. – Войдите, войдите, – прибавил он, обращаясь к княжие.
(Одна старшая княжна, с длинной талией и окаменелым лидом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)