Дзюб, Иван Петрович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Иван Петрович Дзюб
К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Иван Петрович Дзюб (род. 16 марта 1934, село Сопошин, теперь Жовковского района Львовской области) — советский физик-теоретик, переводчик, дипломат. Доктор физико-математических наук (1978). Член Национального союза писателей Украины.





Научная карьера и прочая официальная деятельность

Окончил физический факультет Львовского университета (1956) и аспирантуру в Москве. 29 декабря 1962 года защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук на тему «Резонансное излучение, поглощение и рассеяние γ-квантов ядрами кристаллов». Был научным сотрудником Института физики АН УССР (1960-1966) и Института теоретической физики АН Украины (1966-1992). Автор научных исследований в области физики полупроводников и физики твердого тела. В круг его научных интересов входят теория эффекта Мессбауэра на примесных ядрах; поглощение света примесными атомами и экситонами; рассеяние медленных нейтронов в газах, жидкостях и неидеальных кристаллах; исследование спиновых волн в идеальных и смешанных магнитных кристаллах; магнитные солитоны; магнитный механизм высокотемпературной сверхпроводимости. Широко применяет в своих работах формализм функции Грина.

Несмотря на активную научную, а также переводческую (см. ниже) деятельность, был «невыездным» из-за того, что в 1967 году подписал письмо в ЦК КПСС с протестом против репрессий диссидентов, и в течение двадцати лет не мог участвовать в научных конференциях, проходивших в «капиталистических» странах (но выезжал в Польшу и Чехословакию).

Защитил докторскую диссертацию на тему «Динамика неупорядоченных кристаллов и  рассеяние медленных нейтронов».

В 1992-1996 был первым председателем Высшей аттестационной комиссии Украины.

Работал советником по науке и образованию в Посольстве Украины в Японии (2001-2003).

Переводческая деятельность

Еще студентом увлекся изучением разных языков, начав с английского (в школе изучал немецкий). Самостоятельно освоил ряд романских и германских языков, хинди, бенгали, а позже японский. Интересовался также урду, арабским. Иван Петрович осваивал языки чрезвычайно легко и 1965 года поделился своим опытом с читателями молодежного журнала «Смена».

В 1965 году опубликовал в журнале «Вселенная» обстоятельную рецензию на перевод «Декамерона» Джованни Боккаччо, осуществленный Николаем Лукашем. Для этой рецензии подробно проанализировал оригинал в сравнении с переводом. Публикации рецензии предшествовало выступление Ивана Дзюба на обсуждении перевода Лукаша в Союзе писателей Украины.

В художественном переводе дебютировал повестями кубинской писательницы Флоры Басульто «Девочка под тремя флагами» (1965, издательство «Радуга») и итальянского писателя Джанни Родари «Пусть живет Сапония!» (последнюю напечатано с помощью Анатолия Перепади в детском журнале «Пионерия», 1966, № 11, 12; 1967, № 1). Позже перевел с итальянского еще сказочную повесть «Планета Новогодних Елок» и цикл «Сказки по телефону» Джанни Родари, произведения Элио Витторини («Гарибальдийка» впервые была опубликована в «Вселенной», № 11 за 1968, а впоследствии напечатана вместе с другими произведениями в четвертом выпуске серии «Зарубежная новелла»).

В 1967 году он опубликовал в «Вселенной» (№ 8) перевод рассказа Оэ Кэндзабуро «Зверь». Это был один из первых в Советском Союзе переводов будущего нобелевского лауреата.

После этого начинается долгий период переводов с японского: рассказы Акутагавы Рюноскэ (21 марта 1969 «Мандарины» в «Литературной Украине», потом три произведения в «Вселенной», № 7 за 1970 год и отдельным изданием в тот-же серии «Зарубежная новелла», а в 2000-е годы — еще два сборника в львовском издательстве «Пирамида»); романы Абэ Кобо «Сожженная карта» (1969), «Человек-коробка» («Вселенная», 1975, № 6), «Женщина в песках» (1988), «Чужое лицо» (1988) и его же рассказ «Пропасть времени» («Вселенная», 1980, № 6); роман Нацумэ Сосэки «Ваш покорный слуга кот» (1973, в серии «Зарубежная сатира и юмор»); сборник повестей и рассказов Кавабата Ясунари «Страна снега» (1976; «Танцовщица из Идзу» и «Благодарность» предварительно печатались в «Вселенной», 1971, № 8) и его же романы «Гуденье горы», «Древняя столица» и «Танцовщицы» (2007); детская книга (цикл рассказов) Саотомэ Кацумото «Клятва»; роман Кита Морио «Семья Нире», роман Фукунаги Такехико «Остров смерти» («Вселенная», 1983, № 11, 12); сборник японских народных сказок (1986); романы Харуки Мураками «Погоня за овцой» (2004), «Танцуй, танцуй, танцуй» (2006), «Хроника заводной птицы» (2009), «1Q84» (2009)(том 1), «1Q84» (2010)(том 2), «1Q84» (2011)(том 3), роман Хисаки Мацууры «Полуостров» (2009).

В 1990-1992 преподавал японский язык в Киевском университете.

В второй половине 1990-х годов интенсивно занимался переводом экономической литературы с английского языка. Перевел пять монографий, в частности «Анализ государственной политики» Лесли А. Пала и почти семисотстраничную «Экономическая теория в ретроспективе» М. Блауга.

Награды

Лауреат Государственной премии УССР в области науки и техники за цикл работ «Предсказание, обнаружение и исследование нового типа элементарных возбуждений в кристаллах с примесями» (1990, в соавторстве с другими сотрудниками Институт теоретической физики, Институт металлофизики, Физико-технического института низких температур и Института общей физики).

Лауреат премии им. Максима Рыльского (2005) за переводы с японского произведений Кавабата Ясунари, Оэ Кэндзабуро, Абэ Кобо, Нацумэ Сосэки, Акутагавы Рюноскэ, Фукунаги Такехико, Саотомэ Кацумото и других.

В 2006 году награжден орденом Восходящего Солнца — за популяризацию японской культуры в Украине.

Источники

  • О. І. Петровський. Дзюб Іван Петрович // Українська літературна енциклопедія. Київ: Українська радянська енциклопедія імені М. П. Бажана, 1990, т. 2, с. 55.
  • Письменники України. Біобібліографічний довідник. Київ: Український письменник, 2006, с. 109.
  • Яна Дубинянська. «Мабуть, у попередньому житті я літав у Японії пташкою…» [Інтерв’ю з Іваном Дзюбом] // Дзеркало тижня, 16–22 грудня 2006 ([www.dt.ua/3000/3760/55368 електронна версія]).
  • Б. П. Яценко. Дзюб Іван Петрович // Енциклопедія сучасної України. Київ: Національна академія наук України, 2007, т. 7, с. 552–553.
  • [zik.com.ua/ua/news/2007/11/09/99195 Жовківщину відвідав кавалер японського Ордену Уранішнього Сонця Іван Дзюб].
  • [www.day.kiev.ua/176910/ Інтерв’ю з Іваном Дзюбом].
  • [litakcent.com/2011/12/12/ivan-dzjub-bez-schyroho-zacikavlennja-derzhavy-prosuvannja-literatury-ne-vidbudetsja/ Іван Дзюб: «Без щирого зацікавлення держави просування літератури не відбудеться»]

Напишите отзыв о статье "Дзюб, Иван Петрович"

Отрывок, характеризующий Дзюб, Иван Петрович

– А как же, – быстро отвечал Платон, – лошадиный праздник. И скота жалеть надо, – сказал Каратаев. – Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, – сказал он, ощупав собаку у своих ног, и, повернувшись опять, тотчас же заснул.
Наружи слышались где то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе.


В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.


Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, нетрудно, возможно или невозможно это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать все возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то княжна Марья объясняла ото или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.