Ициос, Димитриос

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Димитриос Ициос
греч. Δημήτριος Ίτσιος
Дата рождения

1906(1906)

Место рождения

Ано Поройя

Дата смерти

6 апреля 1941(1941-04-06)

Место смерти

Оморфоплайя Беллес, Греция

Принадлежность

Греция Греция

Род войск

пехота

Звание

сержант

Сражения/войны


Греко-германская война.

Награды и премии

Димитриос Ициос (греч. Δημήτριος Ίτσιος; 1906 год, Ано Поройя, Центральная Македония Османская империя — 6 апреля 1941 год, Оморфоплайя, Беллес, Центральная Македония, Греция) — сержант греческой армии, один из самых известных героев обороны Линии Метаксаса во время Второй мировой войны. Его подвиг получил признание противника, но сразу после воинских почестей отданных ему немецким командованием, Ициос был расстрелян. Убийство пленного сержанта Ициоса в первый день войны характеризуется первым (или одним из первых) военным преступлением Вермахта на территории Греции[1].





Биография

Родился в семье Эфстафиоса Ициоса в 1906 году, в селе Ано Поройя Центральной Македонии, находившейся тогда ещё в пределах Османской империи. Село было освобождено греческой армией после побед над турками и болгарами в Балканские войны (1912—1913), когда Димитриосу было 6 лет. Граница с Болгарией была установлена в двух десятках километров севернее села, по хребту горы Беллес (греч. Μπέλλες , болг. Беласица ).

В Первую мировую войну село было вновь занято болгарами. После поражения Болгарии и в ходе греко-болгарского обмена населением болгароязычная часть населения покинула село.

Димитрис Ициос был женат на своей односельчанке Анне К. Нанопулу, с которой у него было двое детей — Мария и Анастасиос[2].

Линия Метаксаса

Значение оборонительных позиций на греко-болгарской границе было отмечено в ходе Первой мировой войны. Если греко-сербские отношения были традиционно дружественными и греко-сербская граница оставалась неукреплённой, то греко-болгарские отношения были напряжёнными практически с момента создания болгарского государства в конце 19-го века.

Тот факт, что Болгария не присоединилась в период между двумя мировыми войнами к альянсу Сербия-Греция-Турция, усиливал подозрения в том, что Болгария может предпринять военные действия против Греции, с целью получения реванша за поражения во Второй Балканской и Первой мировой войнах и пересмотра их результатов. Было принято решение возвести укрепления на всём протяжении греко-болгарской границы.

Работы в регионе горы Керкини (Беллес) начались в 1936 году.

Линия представляла собой, в основном, сеть подземных туннелей, которые включали в себя наземные укреплённые комплексы, с наблюдательными постами, артиллерийскими и пулемётными дотами, а также сеть противотанковых рвов, зоны железобетонных противотанковых надолбов двойных и тройных линий сдерживания.

Целью строительства «Линии» была не пассивная оборона, а отражение внезапного нападения. Одновременно была поставлена цель предоставления укрытия для частей армии, которым с этой позиции предполагалось контратаковать и перейти в наступление.

Укрепления «Линии» состояли из 21 независимых комплексов (фортов), начиная с горы Беллес на западе и заканчивая фортом северо-восточнее города Ксанти.

Два форта были возведены на горе Беллес (Форт Попотливица и Форт Истибей в 16 километрах от городка Новый Петрич (греч. Νέο Πετρίτσι).

Регион села Ано Порройя находился на крайнем западном участке «Линии» западнее этих двух фортов. В силу естественных горных и водных преград, включая и (искусственное, 1932) озеро Керкини, а также в силу необходимости экономии средств, на этом участке было сочтено достаточным расположить малочисленные посты прикрытия непосредственно на границе, в то время как в двух километрах от границы, в качестве второй линии обороны, были построены 9 бетонных дотов.

Вступление Греции во Вторую мировую войну, мобилизация

28 октября 1940 года, Греция отклонила ультиматум Италии и подверглась нападению её армии из Албании. Греческая армия отразила нападение и перенесла военные действия на территорию Албании[3]. Димитриос Ициос был мобилизован, но в силу того что вторжение из Болгарии постояннно оставалось на повестке дня, как и все его земляки, Ициос был отправлен не на фронт, а на Линию Метаксаса, всего в десятке километров от родного села. Он принял командование одним из 9 дотов сектора Ано Порройя, дота П8.

Греческое командование ожидало вторжение немецкой и болгарской армий. Германский генштаб подготовил план операции «Марита» в декабре 1940 года, подписав также соглашение об участии болгарской армии в войне и предоставлении Болгарии греческих территорий в Македонии и Фракии[4]:545. Германия ввела свои части в союзную ей Болгарию в феврале 1941 года и развернула их на греко-болгарской границе. Одновременно Болгария мобилизовала 14 своих дивизий[4]:542 Итальянское весеннее наступление 09.03-15.03.1941 года в Албании показало, что итальянская армия не могла изменить ход событий, что делало вмешательство Германии для спасения своего союзника неизбежным. Германское вторжение в Грецию началось 6 апреля 1941 года. В тот же день немцы и их союзники вторглись в Югославию, поскольку мартовский переворот нарушил планы присоединения этой страны к «Оси». Против Греции германское командование выставило 7 пехотных и 3 танковых дивизии, 1 дивизию мотопехоты, 1400 самолётов[4]:546.

Из 22 дивизий, которыми располагала греческая армия, 16 находились в Албании, вдали от нового фронта.

Подвиг Ициоса

В подсекторе Родополис командиры 9 дотов имели приказ обороняться пока посты прикрытия границы не отступят к речке Крусиа, после чего им также было приказано отступать в порядке. Немецкое вторжение на Беллес началось на рассвете 6 апреля, в 05:15. После артиллерийского обстрела последовала атака немецкой пехоты. Греческие посты прикрытия стойко обороняли границу, что вынудило немцев привлечь к участию в бою штурмовую авиацию. Под ударами немецкой артиллерии, авиации и пехоты защитники первой линии обороны начали отступать в порядке. Наступил черёд дотов. Огонь их пулемётов остановил продвижение немецкой пехоты. Немцы приступили к поочерёдному обстрелу дотов артиллерией и штурмовиками. Один за другим доты Π3, Π4, Π5 и Π9 замолкли. Дот Π6 был окружён немцами, продолжал упорно сопротивляться и был занят немцами в полдень. Однако доты Π7 и Π8 продолжали бой. Дот Π8 располагал 38.000 картриджами и его защитники были намерены использовать их до конца. Через час, не сомневаясь в исходе боя и полагая что не следует всем защитникам дота приносить себя в жертву, Ициос приказал своим солдатам покинуть дот, заявив что сам он продолжит бой, пока не иссякнут боеприпасы. 3 солдата покинули дот, однако 2 его односельчан остались. «Друзья в работе и пирушках, сейчас верные его соратники» приняли решение сражаться до конца. Ициос продолжал бой зная, что чем дольше он будет обороняться, тем с большей безопасностью солдаты прикрытия границы сумеют отступить к речке Крусиа. Телефонная связь с командованием уже давно была прервана, разбросанные гильзы заполнили всю свободную площадь дота. Наступил момент когда боеприпасы кончились. Ициос со своими товарищами знал, что исполнил свой долг перед Отечеством и что скорее всего не увидит своих близких. В наступившей тишине, к вечеру, они с трудом открыли тяжёлую дверь, которую заклинили пустые картриджи, и безоружными вышли из дота[5][6]

Немецие почести и убийство пленного Ициоса

Ициос и двое его солдат и земляков были окружены группой немцев. Как затем выяснилось, немецкие потери превышали 200 человек убитыми, включая подполковника Ebeling, командира 138 -го горного полка, который стал немецким офицером самого высокого ранга потерявшим свою жизнь в ходе боёв за Линию Метаксаса. В сегодняшних греческих мидиа часто указывается, что потери немцев убитыми у дота П8 (232 человека) превышают официальные потери понесённые ими в ходе всей Югославской операции[7] (151 убитыми, 14 пропавшими без вести, 392 ранеными[8]). С другой стороны, если принять действительными цифры потерь представленные немецким 18-м горным корпусом, в зоне которого и находились горы Беллес (555 убитых, 2,134 раненых, 170 пропавших без вести)[9]), то тогда потери у дота П8 составили половину всех потерь этого корпуса на Линии Метаксаса.

Сопротивление дота Π.8 разъярило генерал-майора Шёрнера, чья 6-я горнострелковая дивизия непосредственно атаковала в этом секторе.

Сопротивление П8 стало причиной не только высоких потерь, но и причиной того что был сорван план операций первого дня. Когда Шёрнер был проинформирован, что командиром дота был простой сержант запаса, это затронуло его самолюбие. Встретившись с пленным Ициосом он обратился к нему со словами «Ты знаешь, что из-за тебя я потерял одного подполковника и 232 солдат?». На что Ициос ответил « Я сожалею, генерал, но я защищал своё Отечество.». Следует отметить, что хотя при этой сцене присутствовали двое оставшихся в живых соратников Ициоса, сцена приводится в двух вариантах. Во многих послевоенных свидетельствах идёт речь о безупречно говорящем на греческом немецком офицере. Поскольку сам Шёрнер до Первой мировой войны учился в Мюнхене, Лозанне и Гренобле философии и романским языкам[10], вероятность того что он говорил на греческом, да ещё безупречно, мала. Скорее всего в сцене и последующих событиях принимал участие ещё один (неизвестный) офицер.

Этому же греко-говорящему офицеру приписываются слова « поздравляю сержант, своим мужеством ты воскресил в этих горах древнюю историю своих предков». Когда же Ициос заявил что он исполнил свой долг, этому же немецкому офицеру приписываются слова «ты исполнил свой долг, теперь мой черёд исполнить свой долг, ты нам стоил более 200 человек».

После этого Шёрнер дал приказ взводу своих солдат выстроиться перед Ициосом для оказания ритуальных почестей (представление оружия), и сразу затем дал приказ расстрелять Ициоса, нарушая тем самым Женевскую конвенцию в отношении военнопленных. Он же приказал доставить двух солдат Ициоса в Ано Порройю и освободить.

Ициос был расстрелян выстрелом в голову, по свительствам, тем же греко-говорящим немецким офицером.

В сегодняшних комментариях отмечается, что это было первое военное преступление Вермахта на территории Греции. Немецкие фотографии подтверждают свидетельства солдат Ициоса, что он был убит выстрелом из револьвера в голову, будучи пленным, рядом с дотом П8. По фотографии легко найти скалу у которой пал убитый Ициос. Тела убитого Ициоса и других греческих солдат были захоронены на склоне Оморфи Плайя, который они и защищали[11].

В военном рапорте 111/70 пехотного батальона в котором состоял Ициос, среди прочего говорится: «….мужественный Ициос Димитриос своей жестокой смертью войдёт в Пантеон героев и история напишет его имя как пример для последующих поколений….»[12].


В Последующие дни

Сержант Ициос был одним из первых, но не единственным героем обороны Линии Метксаса. Немецкие 18-й и 30-й армейские корпуса атаковали «Линию» с 6-го апреля, но после трёх дней сражений имели ограниченный успех. Несмотря на массированный артобстрел и использование авиации и рукопашных боёв в туннелях некоторых фортов, немцы не могли занять господствующие позиции греческой линии обороны.

После чего 2-я танковая дивизия 18-го корпуса, совершив обходной манёвр, пересекла болгаро-югославскую границу 8 апреля и, почти не встретив здесь сопротивления, через практически не прикрытую греко-югославскую границу и долину реки Аксиос вышла к Фессалоники 9-го апреля, отсекая таким образом группу дивизий Восточной Македонии (4 дивизии) от греческой армии в Албании, продолжавшей сражаться против итальянцев.

В тот же день греческий генштаб, считая, что оборона в Восточной Македонии не имела более смысла, приказом № 1381 предоставила возможность командующему группы дивизий Восточной Македонии генералу К.Бакопулосу, на его усмотрение, продолжать сражаться или сдаться[4]:546. Бакопулос, известный германофил, не преминул воспользоваться этим и дал приказ о сдаче фортов. Однако командиры большинства фортов не подчинились и продолжали сражение[4]:547.

После получения приказа о сдаче, сражение приняло характер боёв за «честь оружия» и, получив от германского командования почётные условия сдачи, форты прекратили один за другим сражение, начиная с 10 апреля. Генерал-фельдмаршал В. Лист, возглавлявший атаку против «Линии», выразил восхищение храбростью и мужеством этих солдат. Лист не стал брать пленных, заявляя, что греческая армия может покинуть форты, оставляя при себе свои военные флаги, но при условии сдачи оружия. Он также дал приказ своим солдатам и офицерам отдать честь греческим солдатам[13].

20 апреля генерал-майор Шёрнер был награждён Рыцарским крестом «за прорыв греческой обороны на Линии Метаксаса».

Речь Гитлера в Рейхстаге 4 мая 1941 года

Гитлер начал свою речь следующим вступлением: «Мне искренне жаль, как немцу, который всегда с глубоким почитанием относился к культуре этой страны, из которой пришёл первый свет красоты и достоинства, и мне было особенно больно наблюдать за развитием событий, не имея возможности повлиять на них». Далее Гитлер продолжает: «В этой кампании немецкие вооружённые силы превзошли самих себя. Атака на сильно укреплённые позиции, особенно на фронте Фракии, была одной из самых тяжёлых задач, поставленных когда-либо перед любой армией».

Продолжая свою речь, Гитлер сделал следующее заявление:

Историческая справедливость обязывает меня заявить, что из всех противников, которые нам противостояли, греческий солдат сражался с наибольшим мужеством. Он сдался только тогда, когда дальнейшее сопротивление стало невозможным и бесполезным[14][15][16]

После войны

В 1946 году жена Ициоса, Анна, вместе с односельчанами, выкопала останки погибших на склоне Оморфи Плайя и перезахоронила их у памятника павшим в селе Ано Поройя. В том же году сержант Ициос посмертно получил звание старшины и был награждён серебрянным Крестом за отвагу. Значительно позже на склоне Оморфи Плайя, рядом с дотом П8, была установлена памятная стелла, а близлежащий армейский лагерь получил имя «Лагерь Ициоса»[17]. 10 августа 1980, на официальной церемонии, состоялось открытие скульптурного памятника сержанту Ициосу на площади села Ано Поройя[18].

Напишите отзыв о статье "Ициос, Димитриос"

Ссылки

  1. [veteranos.gr/lochias-pz-itsios-dimitrios-tou-efstathiou-apon-ektelestike-en-psichro-apo-ton-nazi/ Μπέλες : Λοχίας (ΠΖ) Ίτσιος Δημήτριος του Ευσταθίου ... Aπών ! -veteranos |Εθνικά Θέματα]
  2. [www.onalert.gr/stories/itsios-oxi-stous-germanous-me-aformi-tin-epeteio/9349 38.000 ΟΧΙ από έναν λοχία! Με αφορμή την επέτειο της γερμανικής εισβολής - OnAlert.gr]
  3. Willingham Matthew. [books.google.com/books?lr=&cd=1&hl=el&id=7u9mAAAAMAAJ&dq= Perilous commitments: the battle for Greece and Crete 1940—1941]. Spellmount, 2005. ISBN 978-1-86227-236-1, p. 114.
  4. 1 2 3 4 5 Τριαντάφυλος Α. Γεροζήσης, Το Σώμα των αξιωματικών και η θέση του στη σύγχρονη Ελληνική κοινωνία (1821—1975), εκδ. Δωδώνη, ISBN 960-248-794-1
  5. [www.mixanitouxronou.gr/dimitris-itsios-o-lochias-pou-stamatise-tin-germaniki-epelasi-me-pente-antres-exolothrefse-apo-to-polivolio-pano-apo-250-stratiotes-tis-vermacht/ Δημήτρης Ίτσιος. Ο λοχίας που σταμάτησε την γερμανική επέλαση με πέντε άντρες. Εξολόθρευσε από το πολυβολείο πάνω από 250 στρατιώτες της Βέρμαχτ - ΜΗΧΑΝΗ ΤΟΥ ΧΡΟΝΟΥ]
  6. [www.pygmi.gr/%CE%B5%CE%BB%CE%BB%CE%B7%CE%BD%CE%B9%CF%83%CE%BC%CF%8C%CF%82/%CE%AC%CE%B3%CE%BD%CF%89%CF%83%CF%84%CE%BF%CE%B9-%CE%AD%CE%BB%CE%BB%CE%B7%CE%BD%CE%B5%CF%82-%CE%AE%CF%81%CF%89%CE%B5%CF%82-%CE%B4%CE%B7%CE%BC%CE%AE%CF%84%CF%81%CE%B7%CF%82-%CE%AF%CF%84%CF%83%CE%B9/ Εκδόσεις Πυγμή]
  7. www.serraikanea.gr/koinonia/item/21933-loxias-itsios-o-ellinas-iroas-pou-skotose-232-germanoys-sta-ano-porroia-serron-fotografies.html
  8. Gordon Rottman, Dmitriy Zgonnik. The German Invasion of Yugoslavia 1941. Concord Publication Co. 2009. page 3-4
  9. Η Γερμανική Εκστρατεία Εις Την Ελλάδα, απόδοσις Γεωργίου Γαζή, Αθήναι 1961, page 189 [Greek translation of German original: Der Deutsche Griechenland Feldzug, Alex Büchner, Kurt Vowinckel Verlag, Heidelberg 1957]
  10. [www.deutsche-biographie.de/gnd118610279.html#ndbcontent Deutsche Biographie - Schörner, Ferdinand]
  11. [www.crashonline.gr/%CE%BF-%CE%AE%CF%81%CF%89%CE%B1%CF%82-%CF%84%CE%BF%CF%85-%CF%81%CE%BF%CF%8D%CF%80%CE%B5%CE%BB-%CE%BB%CE%BF%CF%87%CE%AF%CE%B1%CF%82-%CE%AF%CF%84%CF%83%CE%B9%CE%BF%CF%82-%CF%80%CE%BF%CF%85-%CF%83/ Ο ήρωας του Ρούπελ λοχίας Ίτσιος που συναγωνίστηκε τον Λεωνίδα της Σπάρτης! - CrashOnline.gr]
  12. [averoph.wordpress.com/2012/08/06/%CE%BB%CE%BF%CF%87%CE%B9%CE%B1%CF%83%CF%80%CE%B6-%CE%B4%CE%B7%CE%BC%CE%B7%CF%84%CF%81%CE%B9%CE%BF%CF%83-%CE%B9%CF%84%CF%83%CE%B9%CE%BF%CF%83/ Λοχιασ(Πζ) Δημητριοσ Ιτσιοσ « Αβερωφ]
  13. A.Beevor, Crete: The Battle and the Resistance, 2005, ISBN 0-7195-6831-5, p.20)
  14. [humanitas-international.org/showcase/chronography/speeches/1941-05-04.html Hitler’s speech to the Reichstag, Berlin]
  15. [en.wikiquote.org/wiki/Adolf_Hitler#1941 Adolf Hitler — Wikiquote]
  16. [ibiblio.org/pha/timeline/410504awp.html Address By Chancellor Adolph Hitler To Reichstag]
  17. [www.army.gr/default.php?pname=memorials&la=1 Γενικό Επιτελείο Στρατού - Μνημεία - Προτομές]
  18. [www.newsbomb.gr/ellada/ethnika/story/295652/o-iroas-lohias-itsios-kai-ta-38000-ohi-sti-germania#ixzz4IjTha6FB Ο ήρωας λοχίας Ίτσιος και τα 38.000 «ΟΧΙ» στη Γερμανία (pics + video) | Newsbomb]

Отрывок, характеризующий Ициос, Димитриос

– Что, г. адъютант, какие новости? – спросил офицер, видимо желая разговориться.
– Хорошие! Вперед, – крикнул он ямщику и поскакал далее.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
– Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [Ваше высокородие,] найдете дежурного флигель адъютанта, – сказал ему чиновник. – Он проводит к военному министру.
Дежурный флигель адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.
– Возьмите это и передайте, – сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сровнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.
– От генерала фельдмаршала Кутузова? – спросил он. – Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! – сказал он по немецки. – Какое несчастие, какое несчастие!
Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что то соображая.
– Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.
Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
– До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, – повторил он и наклонил голову.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.


Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата .Билибина.
– А, милый князь, нет приятнее гостя, – сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. – Франц, в мою спальню вещи князя! – обратился он к слуге, провожавшему Болконского. – Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.
Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по русски (они говорили по французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение – в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, [Отзывы Билибина расходились по венским гостиным] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
– Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, – сказал он.
Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.
Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgre la haute estime que je professe pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est pas des plus victorieuses. [Однако, мой милый, при всем моем уважении к православному российскому воинству, я полагаю, что победа ваша не из самых блестящих.]
Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
– Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
– Однако, серьезно говоря, – отвечал князь Андрей, – всё таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма…
– Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
– Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.
– Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в семь часов утра, – улыбаясь сказал Билибин, – надо было притти в семь часов утра.
– Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? – тем же тоном сказал князь Андрей.
– Я знаю, – перебил Билибин, – вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen [милой] на Пратер… Правда, здесь нет Пратера.
Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.
– Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый, – сказал Болконский. – Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme [очарование] французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
– Именно от этого, мой милый. Voyez vous, mon cher: [Видите ли, мой милый:] ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ca est bel et bon, [все это прекрасно и хорошо,] но что нам, я говорю – австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда – un archiduc vaut l'autre, [один эрцгерцог стоит другого,] как вам известно – хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: [как если бы вы нам сказали:] с нами Бог, а Бог с вами, с вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!… Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait expres, comme un fait expres. [Это как нарочно, как нарочно.] Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
– Как занята? Вена занята?
– Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.
– Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, – продолжал Билибин, – и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement… [Принц Мюрат и все такое…] Вы видите, что ваша победа не очень то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель…
– Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! – сказал князь Андрей, начиная понимать,что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности ввиду таких событий, как занятие столицы Австрии. – Как же Вена взята? А мост и знаменитый tete de pont, [мостовое укрепление,] и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, – сказал он.
– Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
– Но это всё таки не значит, чтобы кампания была кончена, – сказал князь Андрей.
– А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша echauffouree de Durenstein, [дюренштейнская стычка,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, – сказал Билибин, повторяя одно из своих mots [словечек], распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. – Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main a l'Autriche, [принудят Австрию,] и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Саmро Formio. [Кампо Формио.]
– Но что за необычайная гениальность! – вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. – И что за счастие этому человеку!
– Buonaparte? [Буонапарте?] – вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot [словечко]. – Bu onaparte? – сказал он, ударяя особенно на u . – Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grace de l'u . [надо его избавить от и.] Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court [просто Бонапарт].
– Нет, без шуток, – сказал князь Андрей, – неужели вы думаете,что кампания кончена?
– Я вот что думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), [говорят, что православное ужасно по части грабежей,] армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du [ради прекрасных глаз,] Сардинское величество. И потому – entre nous, mon cher [между нами, мой милый] – я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.
– Это не может быть! – сказал князь Андрей, – это было бы слишком гадко.
– Qui vivra verra, [Поживем, увидим,] – сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, – он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился…
«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.


На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, для поездки во дворец, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.