Белопашцы

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск

Белопашцы — в Российской империи название сельских обывателей, владевших собственной землей и освобожденных от податей и повинностей, в противоположность «черносошным крестьянам», то есть крестьянам, обложенным государственными сборами и повинностями.

Пожалование крестьянам земель в вотчину, с «обелением» от всех податей и повинностей (то есть с предоставлением преимуществ, которыми пользовались лишь высшие сословия), было очень редким и относились лишь к двум первым десятилетиям XVII века. Такого рода преимущества жаловались лишь в виде исключения, за особые государственные заслуги.





Коробовские белопашцы

В узком смысле слова название «белопашцы» относилось к жившим в селе Коробово Костромской губернии и уезда потомкам крестьянина Ивана Сусанина, пострадавшего для спасения жизни царя Михаила Фёдоровича, когда во время пребывания его в своей костромской вотчине — селе Домнино, в 1613 году Сусанин не открыл полякам, несмотря на доведшие его до смерти пытки, местопребывания царя. В 1619 году, по совету и прошению матери своей, царицы-инокини Марфы Иоанновны, Михаил Фёдорович грамотой от 30 ноября пожаловал «за службу, за кровь и за терпение» Сусанина зятю его Богдану Собинину, крестьянину дворцового села Домнина в Костромском уезде, половину деревни Деревнищи, в которой он жил, всего 1½ четверти выти земли, и велел обелить их Собинину со всем его потомством: «на нем на Богдане и на детях его и на внучатах и на правнучатах, наших никаких податей и кормов и подвод и наметных всяких столовых и хлебных запасов и в городовые поделки и в мостовщину и в иные ни в какие подати писать с них не велели, велели им полдеревни во всем обелить и детям их и внучатам и во весь род их неподвижно» [1]. С тех пор потомков Сусанина соседи их стали называть «Белянами» и название это сохранилось в народе по крайней мере до конца XIX века. Название же таких крестьян белопашцами встречается уже в позднейших грамотах. После смерти Марфы Иоанновны (1631) село Домнино отдано было, на поминовение души её, московскому Новоспасскому монастырю, а архимандрит его стал требовать в пользу монастыря всяких доходов с обелённой части половины деревни Деревнищи. Тогда Михаил Феодорович новой жалованной грамотой 30 января 1633 года[2][3] заменил эту землю пустошью Коробовом, села Красного, приселка Подольского, Костромского уезда, в которой, по писцовым книгам 1632 года, считалось 18 четвертей и 70 копён сенных покосов. Затем, жалованной грамотой 5 августа 1644 года, хранившейся у коробовских белопашцев, не разрешено въезжать в Коробово ни воеводам, ни сыщикам и никому ни для каких дел, не посылать от себя посланных, а по всем касающимся до белопашцев делам повелено ведать их только в приказе Большого дворца. Впоследствии цари Пётр и Иван Алексеевичи, в сентябре 1691 года, подтвердили дарованные белопашцам прежними грамотами преимущества[4]. В 1767 году белопашцы, числом 76 душ мужского пола и 77 душ женского, обратились в правительствующий сенат с ходатайством о подтверждении их прав. Императрица Екатерина II 18 декабря 1767 года исполнила их желание, указав, однако, чтобы они из посторонних в своё звание отнюдь никого, ни под каким видом не принимали, и подчинила их ведению Дворцовой канцелярии. В 1834 году бедность белопашцев обратила на них внимание императора Николая I, который повелел собрать точные о них сведения и составить соображения о приведении их в лучшее положение. Это расследование выяснило любопытные для истории обычного права подробности. Так, например, земля в селе Коробове переходила по наследству, «по дворянству» (по местному выражению), причем в случае отсутствия нисходящих родственников владельца могла переходить и к восходящей линии; дочь получала равную долю с братьями, возвращая её в случае выхода замуж за постороннего; девица, вышедшая замуж за белопашца, передавала свои права на землю детям, если у неё не было братьев, а в случае бездетной смерти муж получал 1/7 долю земли, остальное же переходило в прежний род и т. д. Руководствуясь этими сведениями, особый комитет, составленный из министров двора, финансов и внутренних дел, 16 февраля 1836 года положил:

  • Вновь подтвердить предоставленные коробовским белопашцам прежними грамотами льготы и разрешить пользоваться ими, пока они пребывают в крестьянском состоянии. При переезде в города и переходе в мещанское или купеческое звание, они сохраняли все личные преимущества, подвергаясь лишь платежу гильдейских и городских денежных повинностей.
  • Наделить их достаточным количеством земли, которой и отведено им вновь из казенных пустошей всего 742 десятины 253 квадратных сажени, не в частное каждого лица, а всего их рода и мирского общества владение.
  • Оставить белопашцев в дворцовом заведовании, вверить попечительство над ними министру Императорского двора, а местное наблюдение костромскому губернатору, который тем не менее не мог въезжать в селение без разрешения министра двора, кроме случаев особенной важности, о которых следовало доносить министру двора впоследствии.

Новое положение было утверждено императором 27 февраля 1836 года, а 14 (26) марта 1837 года белопашцы были удостоены жалованной грамоты[5] императора, заключавщей в себе изложение вышеприведенного положения, вошедшего также в Свод законов Российской империи (том V, ст. 7, п. 1 приложение).

Обельные вотчинники

Другим примером обеления были так называемые «обельные вотчинники и крестьяне».

Напишите отзыв о статье "Белопашцы"

Примечания

  1. Собрание государственных грамот и договоров, т. III, № 50
  2. Полное Собрание Законов, III, № 1415
  3. Собрание государственных грамот и договоров, т. III, № 92
  4. [www.nlr.ru/e-res/law_r/search.php?part=15&regim=3 Грамота…] // Полное собрание законов Российской империи с 1649 года. — СПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1830. — Т. III, 1689—1699, № 1415. — С. 113—114.
  5. [www.nlr.ru/e-res/law_r/search.php?part=392&regim=3 Высочайшая грамота, данная Коробовским белопашцам, с подтверждением предоставленных им прав и преимуществ] // Полное собрание законов Российской империи, собрание второе. — СПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1838. — Т. XII, отделение первое, 1837, № 10028. — С. 168—169.

Литература

Из ЭСБЕ:

  • В. Вешняков, "Белопашцы и Обельные вотчинники и крестьяне", в "Журнале Министерства Государственных имуществ" за 1859 год.

Отрывок, характеризующий Белопашцы

Vive Henri Quatre,
Vive ce roi vaillanti –
[Да здравствует Генрих Четвертый!
Да здравствует сей храбрый король!
и т. д. (французская песня) ]
пропел Морель, подмигивая глазом.
Сe diable a quatre…
– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, – только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели. Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, – все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, – гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.
Назади была верная погибель; впереди была надежда. Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.
Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана, возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова. Полагая, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее. Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражалось в почтительной форме, в той форме, в которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют. С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.
Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нечего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов; что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя прийти с толпой бродяг, и т. п. Это всё они уже слышали от него. И все, что он говорил: например, то, что надо подождать провиант, что люди без сапог, все это было так просто, а все, что они предлагали, было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.
В особенности после соединения армий блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов. Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, следующее письмо:
«По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего, отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от его императорского величества».
Но вслед за отсылкой Бенигсена к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым. Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения. Государь император сам на днях намеревался прибыть к армии.