Век перевода (антология)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Век перевода


Обложка 2-го выпуска

Автор:

Е. Витковский (сост.)

Жанр:

антология

Язык оригинала:

рус.

Оригинал издан:

2005-2012

Оформление:

М. и Л. Орлушины

Издатель:

Водолей

Выпуск:

1-3

ISBN:

ISBN 5-902312-38-8
ISBN 5-902312-75-2
ISBN 978-5-91763-095-3

Век переводаантология русского поэтического перевода XXI века, подготовленная Евгением Витковским на основании материалов, собранных в ходе работы одноименного Интернет-проекта. Выпускается издательством «Водолей» с 2005 г.[1]. Второй том антологии, с тем же названием, выпущен в том же издательстве в 2006 г.[2]. Во втором томе размещен указатель переведенных поэтов (для обоих томов). Издание задумано как продолжающееся; в двух первых томах опубликованы произведения примерно трехсот поэтов в переводах более чем пятидесяти поэтов-переводчиков. Поэтические произведения переведены с тридцати языков: современных, древних и искусственных (квенья).

Третий том, содержащий переводы с двадцати шести языков, в том числе и региональных языков Европы, отражает принципиально новую, современную, картину жанра; он вышел из печати 12 марта 2012 г.[3] Начата подготовка следующего выпуска.

В трех томах размещены переводы с сорока двух языков:

Напишите отзыв о статье "Век перевода (антология)"



Примечания

Ссылки

  • Выпуски антологии на сайте издательства:
[vodoleybooks.ru/component/zoo/item/5-902312-38-8.html Том I]
[vodoleybooks.ru/component/zoo/item/5-902312-75-2.html Том II]
[vodoleybooks.ru/component/zoo/item/978-5-91763-095-3.html Том III]


Отрывок, характеризующий Век перевода (антология)

Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.
Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.
Платон Каратаев ничего не знал наизусть, кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.
Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.