Щедрование

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Щедрование — славянский новогодний ритуал обхода домов с исполнением песен-благопожеланий и получением вознаграждения от хозяев дома. Распространён на территории Украины, южной Белоруссии, в западно- и южнорусских областях, частично — в восточных районах Польши и Словакии. У словаков щедрование совершалось в канун Рождества, называемый Štedrý deň/večer[1].

Сходное в основных чертах с сербским, болгарским и греческим колядованием и румынскими «плуговыми» песнями (Plugu š orul), щедрование отличается от них, главным образом, тем, что это название новогоднего обряда известно только восточным славянам. У чехов и словаков Соче́льник называется «Щедрым днём» и величальные или христославные песни поются под Рождество.





«Запрещения»

Нечто схожее с щедровками, по-видимому, подразумевается под «нощными плещеваниями, бесчинными говорами, бесовскими песнями и плясаниями» и вообще «еллинским беснованием», о котором упоминается в 41 и 92 главах «Стоглава» и в более ранних анонимных поучениях, направленных против остатков язычества на Руси. К 1628 г. относится первый правительственный указ патриарха Филарета, запрещавший под страхом духовного наказания «кликать коляды, и овсень, и плуги»[2]. Такие запрещения повторялись в XVII и XVIII вв. несколько раз, вследствие чего в более позднее время перечисленные обычаи были перенесены с первых трех дней Рождества на 31-е декабря — канун дня св. Василия, совпавший с началом западноевропейского Нового года. Очень трудно определить, что именно в перечисленных индексах старого времени относится к щедрованию, что — к колядованию, двум сходным обычаям, имевшим почти одинаковое происхождение.

Обряды

Исследователи обращают внимание ещё на то, что галицкий писатель Иоанн Вышенский говорит о существовании на территории современной Украины в конце XVI века коляды и совсем не упоминает о щедровках. В ближайшей связи с названием обычая щедрования стоит название вечера дня св. Малании (31 декабря), известного под именем «щедрого». Относящиеся к нему занятия и поверья носят некоторые символические черты и отличаются строго хозяйственным характером: в этот день крестьяне приучают к езде и работе молодых лошадей и быков, окропляют их святой водой; ловят воробьев, сжигают их на огне и собирают пепел, который бросают весной в запаханную землю вместе с зернами, чтобы «воробьи не нападали на посевы конопли, проса и т. п.»; остатки соломы от обрядовых костров дают свиньям, чтобы те «хорошо плодились», или обвязывают ей стволы фруктовых деревьев, приговаривая при этом: «щедрого вечора тобі: чи будеш нам родити, чи ні?»; мимически и символически пашут землю, сеют и т. д. Вечером приготовляется трапеза, главным образом, масса пирогов. По окончании приготовлений к «щедрому» вечеру хозяин садится за стол, а детей удаляют на время из комнаты. Затем дети входят в хату и спрашивают: «а где ж наш батько?» Хозяин прячется за кучу пирогов и в свою очередь спрашивает их: «чи ви мене не бачите?» Дети дают отрицательный ответ, на что отец говорит: «Дай Господи, щоб ви ніколи мене не бачили» — иными словами, чтобы в их доме всегда было такое же богатство съестного, как в «щедрый» вечер.

Мальчики «щедруют», то есть поют щедровки под окнами и получают за это деньги или что-нибудь со стола хозяев. У белорусов «щодрыми вечерами» называются все вечера от Рождества до Крещения. Женщины не прядут в эти дни, ссылаясь на распространенные среди них рассказы о каком-то страшном старике, наказавшем «лакомую кобету» («прихотливую женщину»), прявшую в «щедрые вечера»[3]. Из хозяйственных работ в это время разрешается только починка земледельческих орудий, белья или платья, уборка комнат и стряпня. Подобные обычаи и поверья существуют у бессарабских румын.

Щедровки

Щедровки имеют определённый стихотворный размер. Принимая во внимание невольные в данном случае переходы из одной поэтической формы в другую и заимствования содержания из колядок, не всегда можно точно установить уклонения от нормы типичного размера щедровок. Тем не менее, нормой их является формула 4 x 4, то есть несколько меньше колядок (5x5), причем нередко четырёхсложная стопа заменяется пяти- и шестистопной. Припевом их служат слова: «Щедрый вечер», «Святый вечер», «Щедрый вечер, добрый вечер — добрым людям на весь вечер» и т. п., повторяемые иногда без всякого отношения к тексту самих щедровок. Содержание последних очень разнообразно; выделение основных мотивов из массы поздних наслоений не всегда возможно, потому что с течением времени к религиозно-мистическим сюжетам стали присоединяться самые обычные духовные стихи, связавшие щедровки с циклом христианских легенд. В этом отношении щедровки у карпатских горцев Галиции сохранились лучше, чем у надднепрянских украинцев.

См. также

Напишите отзыв о статье "Щедрование"

Примечания

  1. Виноградова, 2012, с. 586.
  2. Сахаров, 1885, с. 228—231, 236—237.
  3. Шейн, 1902, с. 113—115.

Литература

Дополнительная литература

  • Веселовский А. «Разыскания в области духовного стиха», VI—Х («Сборник II отд. Академии наук», т. XXXII);
  • Владимиров П. «Введение в историю русской словесности» (К., 1896);
  • Воллан Г. де «Угро-русские народные песни» (СПб., 1885);
  • Кольберг, «Pocutie»; И. Носович, «Белорусские песни» (СПб., 1873);
  • Коробка Н. «К изучению малорусских колядок» («Известия Отд. русск. яз. и слов. Академии наук», 1902, кн. III, 235—276).
  • Милорадович В. «Рождественские святки в северной части Лубенского уезда» «Полт. губ. вед.», 1893, № 42—44), и в других фольклорных материалах;
  • „Народные песни Галицкой и Угорской Руси“, собр. Я. Головацким (т. II, М., 1878, стр. 143— 76; разбор А. Потебни в XXI отчете о присуждении Уваровских премий»);
  • Потебня А. «Объяснения малорусских и сродных народных песен. II. Колядки и щедровки» («Русский филол. вестник», Варш., 1887);
  • Сумцов Н. «Научное изучение колядок и щедровок» («Киевская старина», 1886, кн. II, 237—266); *Пыпин, «История русской этнографии» (т. III, СПб., 1891);
  • Чубинский П. „Труды этногр.-статистической экспедиции в Западно-Русский край“ (т. III, СПб., 1872, стр. 439—461);

О румынских колядках, имеющих много общего с малорусскими щедровками, см.

  • Gaster М. «Literatura populara rom ã na» (Byxaрест, 1883);
  • «Colinde, c ântece populare ś i cântece de stea inedite» («Revista pentru istorie, archeologie śi filologie», год I, t. II, год II, т. I, Бухарест, 1884) и др.

Источники

Отрывок, характеризующий Щедрование

Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Legion d'honneur [Ордену почетного легиона] великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.
– Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, – сказал князь Андрей: – всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.
– Но вы им не хотели воспользоваться, князь, – сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. – Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, – прибавил он, – то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. – Он, закрыв глаза, поклонился, и a la francaise, [на французский манер,] не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.


Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых визитов или rendez vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» или: «Они этого не могут понять…» и всё с таким выраженьем, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, что они и кто мы ».
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, что я думаю и всё то, во что я верю? И этот то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 150 лет, стоит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. – И вот и всё, за что государство заплатило миллионы! – сказал он.
– Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.
– Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus, [заколдованный круг,] из которого надо выйти усилием.

Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления вагонов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощью Code Napoleon и Justiniani, [Кодекса Наполеона и Юстиниана,] работал над составлением отдела: Права лиц.