Гёц, Карл Отто

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Карл Отто Гёц
Karl Otto Götz
Жанр:

абстракционизм, информализм

Учёба:

Школе прикладного искусства, Ахен

Влияние:

Макс Эрнст, Рихард Ёлце, Вилл Баумейстер

Награды:
Премии:

«Молодой Запад» (1948)

Карл О́тто Гёц (нем. Karl Otto Götz, род. 22 февраля 1914, Ахен) — современный немецкий художник-абстракционист, один из создателей немецкого информализма.



Жизнь и творчество

К. О. Гёц изучал живопись в школе прикладного искусства в Ахене, однако с приходом к власти в 1933 году в Германии нацистов ему было запрещено рисовать и выставлять свои работы. Впрочем, этот запрет Имперской палаты по культуре мастер втайне нарушал. Первые абстрактные картины вышли из-под его кисти в 1939 году. В годы Второй мировой войны художник был мобилизован, проходил службу в Норвегии.

В живописи К. О. Гёца 40-х годов XX века преобладают сюрреалистические мотивы, навеянные творчеством Макса Эрнста, Рихарда Ёлце и Вилли Баумейстера. С последним он был знаком и дружен с 1942 года. В первые послевоенные годы полотна художника наполнены абстрактными фигурами и сюрреалистическими образами. Сразу же после войны вступает в орден Розенкройцеров, в котором на тот момент состояли многие бывшие члены Баухауза — такие, как В. Баумейстер, Э. В. Най, Х. Хартунг, и другие.

В 1948 году вместе с Эмилем Шумахером и двумя другими молодыми художниками удостаивается премии «Молодой Запад» (нем. Jünger Westen) города Реклингхаузен.

В 1949 году он был единственным немецким художником, приглашённым принять участие в знаменательной выставке художественной группы КОБРА в амстердамском музее Современного искусства(Stedelijk Museum). В декабре 1952 года, совместно с Бернардом Шульце, Хейнцом Кройцом и Отто Грейсом, организовывает во франкфуртской галерее Франк художественную выставку, и уже в вечер её открытия художники создают группу Квардрига, ставшую зародышем немецкого информалистического направления в абстракционизме.

В 19591979 годах Гёц — профессор в Академии искусств Дюссельдорфа. В 2007 удостоен Федерального креста за Заслуги 1-й степени. В настоящее время мастер живёт в городе Нидербрайтбах.

Напишите отзыв о статье "Гёц, Карл Отто"

Литература

  • Dietmar Elger «Abstrakte Kunst», Köln 2008 (ISSN 978-3-8228-5617-8).

Отрывок, характеризующий Гёц, Карл Отто


Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых визитов или rendez vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» или: «Они этого не могут понять…» и всё с таким выраженьем, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, что они и кто мы ».
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.