Кносс

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Древний город
Кносс
греч. Κνωσός, лат. Cnossus,
на минойском языке — KA-NU-TI
<tr><td colspan="2" style="text-align:center;">
Воссозданные Эвансом из руин
фрагменты Кносского дворца
</td></tr>
Страна
Древняя Греция
Состав населения
минойцы, греки
Современная локация
Греция, остров Крит,
южнее Ираклиона
Координаты

Кносс (греч. Κνωσός, лат. Cnossus, исконное название на минойском языке — KA-NU-TI) — древний город на острове Крит, расположен около современного Ираклиона, на северном берегу, в 4 км от моря, в древности с двумя гаванями.

Главный город острова во времена минойской цивилизации (в греческой мифологии связывается с именем легендарного критского царя Миноса), затем бывший под властью ахейских греков во времена микенской цивилизации. По легенде, в окрестностях находился лабиринт Дедала, где был заключён Минотавр.

В эпоху классической античности — средоточие культа критского Зевса, родина Эпименида.





История

Первый дворец-храм в Кноссе был построен ок. 2000—1700 г. до н. э., «раннедворцовый период», на остатках находившегося здесь ранее неолитического поселения. Этот дворец был разрушен землетрясением ок. 1700 г. до н. э.

Однако вскоре были проведены необходимые восстановительные работы, и на его месте был построен другой дворец, который и дошёл до нашего времени, «новодворцовый период». Период 1700—1450 гг. до н. э. — время высочайшего расцвета минойской цивилизации и особенно Кносса.

После сильнейшего землетрясения и огромного цунами между 1628 и 1500 г. до н. э. вследствие мощного извержения вулкана на острове Санторин дворец был разрушен. В 1450 г. до н. э. пожар окончательно уничтожил Кносский дворец. Причём в это же время пожары уничтожили и другие похожие дворцы на Крите (Фест, Закрос и др.). Причина этих пожаров до настоящего времени не ясна. Территория дворца больше не заселялась, но Кносс продолжал оставаться значительным городом-государством вплоть до ранневизантийского периода.

Название «Кносс» известно по древнегреческим упоминаниям главного города Крита. Однако отождествление Кносса с городом Бронзового века основывается не только на традиционных представлениях, но и на анализе римских монет, разбросанных по окрестностям мест раскопок и на большом кургане — холме, называемом Кефала, высотой 85 метров (279 футов) над уровнем моря. На многих из этих монет была надпись Кнос или Кносион на лицевой стороне и изображение Минотавра или лабиринта на оборотной стороне. Оба изображения — символы, происходящие от мифа о царе Миносе, по легенде, правителе с Кносса. Монеты найдены вблизи римского поселения Colonia Julia Nobilis Cnossus, а римская колония располагалась как раз к северу и включала в себя холм Кефала. Считается, что римляне превратили Кносс в колонию.[1]

Открытие Эвансом

Впервые раскопки Кносского дворца начал в 1878 году критский собиратель древностей и купец Минос Калокеринос, однако раскопки были прерваны турецким правительством. О наличии развалин в Кноссе было известно уже Генриху Шлиману (из писем обнаружившего их Миноса Калокериноса). Шлиман планировал раскопки в Кноссе, но из-за натянутых отношений с турецкими властями и скандала с незаконным вывозом золотых сокровищ этим планам не было суждено осуществиться.

Систематические раскопки территории начаты 16 марта 1900 года английским археологом Артуром Эвансом, который скупил земли, на которых стоял дворец. Поскольку англичан интересовал период до 1450 г. до н. э. (т. н. новодворцовый), все более поздние слои были уничтожены. Параллельно с раскопками велось воссоздание руин в «первоначальном виде» (как его представлял себе сам Эванс). В связи с этим в настоящее время рядовому туристу не всегда просто отделить останки древних построек от того, что было достроено Эвансом.

Версии гибели дворца

При раскопках не были найдены останки людей и животных. Существует версия, что после извержения жители Кносса и других дворцов Крита в 1450 г. до н. э. покинули остров и расселились на побережье. В пользу этой версии говорит то, что у этрусков, а также в Палестине найдены сходные артефакты более позднего периода. Ряд современных авторов отождествляют жителей Крита данного периода с легендарной АтлантидойК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1511 дней]. Новейшие радиоуглеродные анализы, сделанные в нашем веке, позволяют отодвинуть дату катастрофы и уничтожения критской культуры в 19-18 вв. до н.э., что может значительно уточнить и изметить взгляды на всю ситуацию в Средиземноморье того времени.

Напишите отзыв о статье "Кносс"

Примечания

  1. phateev.ru/2013/03/knosskij-dvorec/ Кносский дворец

Ссылки

  • [www.krugosvet.ru/enc/istoriya/KNOSS.html КНОСОС в энциклопедии «Кругосвет»] // krugosvet.ru  (Проверено 18 декабря 2009)


Отрывок, характеризующий Кносс

Да счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле…»
Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс», и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров – Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее, поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.
Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.
Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив них сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя, олицетворяя в себе московское радушие.
Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, шопотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинской стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. – «Много тостов будет, пора начинать!» – шепнул он и взяв бокал в руки – встал. Все замолкли и ожидали, что он скажет.
– Здоровье государя императора! – крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся».Все встали с своих мест и закричали ура! и Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. – Здоровье государя императора, – кричал он, – ура! – Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.
«Тщетны россам все препоны,
Храбрость есть побед залог,
Есть у нас Багратионы,
Будут все враги у ног» и т.д.
Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.


Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем то одном, тяжелом и неразрешенном.
Этот неразрешенный, мучивший его вопрос, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с той подлой шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки, и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного него. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, что сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.