Кочубей, Василий Леонтьевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Василий Леонтьевич Кочубей
(укр. Василь Леонтійович Кочубей)<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Генеральный судья
1699 — 1708
Генеральный писарь
 
Рождение: 1640(1640)
Смерть: 15 (26) июля 1708(1708-07-26)
село Борщаговка под Белой Церковью ныне Погребищенский район, Винницкая область
Род: Кочубеи

Васи́лий Леонтье́вич Кочубе́й (укр. Василь Леонтійович Кочубей; 164015 (26) июля 1708) — генеральный писарь и генеральный судья Войска Запорожского. Казнён в 1708 году по обвинению в ложном доносе на гетмана Мазепу в стремлении к измене. От него происходит аристократический род Кочубеев.





Биография

Родился около 1640 г. Не отличаясь выдающимися способностями, Кочубей был трудолюбив и прекрасно знал канцелярскую службу. В 1681 г. он был регентом войсковой канцелярии, в 1687 г. — генеральным писарем и в этом звании скрепил сочинённый Мазепой донос на Самойловича. Мазепа, став гетманом, наградил Кочубея деревнями (в том числе — знаменитой Диканькой), дал ему в 1694 г. достоинство генерального судьи, а в 1700 г. исходатайствовал звание стольника.

В начале 1690-х Мазепа подавил восстание Петрика на юге. Лидер восстания-канцелярист Петро Иваненко (Петрик) был женат на племяннице генерального писаря Василия Кочубея. Возможно, это послужило истоком вражды между ними.

В 1704 году произошла любовная история гетмана Мазепы с 16-летней дочерью Кочубея Мотрей. Будучи вдовцом, Мазепа сватал её, но родители отказали, так как Мотря была его крестницей (что церковными законами приравнивалось к родительству). Когда она бежала к Мазепе, гетман неприкосновенно возвратил девушку в дом её родителей. Однако девушка больше не хотела жить с родителями и повторно ушла жить к пожилому возлюбленному.

В 1706 году гетман первому сообщил Кочубею о своих планах отторжения Малороссии от Российской империи. В 1707 году Кочубей передал в Москву донос на словах через беглого монаха Никанора. Доносу не поверили, но за гетманом был учреждён негласный надзор. В 1708 г был передан второй донос на гетмана через Петра Яценко. Ему снова не поверили и Мазепе сообщили об этом доносе.

Тогда Кочубей пригласил на совет полтавского полковника Искру и священника Святайлу и убедил их передать тот же донос царю через ахтырского полковника Осипова, который и передал новый донос царю Петру через киевского губернатора князя Д. М. Голицына.

Казнь

Петр I не поверил доносчикам, так как считал Мазепу своим близким другом и соратником. Кочубей и Искра были схвачены и привезены в Витебск, где их встретили Головкин и Шафиров, назначенные для розыска. После жестоких пыток Кочубей был вынужден сказать, что оговорил гетмана по злобе.

Доносчиков дополнительно пытали, пытаясь узнать, где Кочубей хранит свои ценности и приговорили за ложный донос к смертной казни, отправив в с. Борщаговку под Белой Церковью, где стоял лагерь Мазепы. Там новый допрос учинил Филипп Орлик. 15 июля 1708 года Кочубею и Искре отрубили головы.

Вскоре после смерти Василия Кочубея произошла измена Мазепы, о которой он предупреждал Петра I. Петр I, раскаявшись в ошибке и называя Кочубея «мужем честным, славным в памяти», тогда же приказал возвратить жене и детям несчастливца конфискованные имения с прибавкою новых деревень. Тела Кочубея и Искры были перезахоронены царём в Киево-Печерской лавре возле трапезной церкви[1].

Окровавленная рубаха, в которой Кочубей был во время совершения казни, хранилась в Покровской церкви села Жук Полтавской губернии.

Семья

Василий Кочубей был женат на Любови Фёдоровне (ум. 1722), дочери полтавского полковника Федора Ивановича Жученко, которая унаследовала после отца богатое полтавское село Жуки. Дети[2]:

Образ в литературе и историографии

Когда правнук Кочубея, Виктор Павлович, возглавлял Комитет министров, А. С. Пушкин решил воспеть его предка в поэме «Полтава»:

Богат и славен Кочубей.
Его луга необозримы;
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы.
Кругом Полтавы хутора
Окружены его садами,
И много у него добра,
Мехов, атласа, серебра
И на виду и под замками.
Но Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами,
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей

— поэма А. С. Пушкина «Полтава»

В русской историографии Кочубей предстает трагической фигурой, жертвой политических интриг Мазепы против Петра I накануне измены. Под влиянием поэмы Пушкина образы Кочубея и Искры окружены ореолом мученичества в «борьбе за русскую идею» перед лицом изменников. Граф А. К. Толстой писал:

Ты знаешь край, где с Русью бились ляхи,
Где столько тел лежало средь полей?
Ты знаешь край, где некогда у плахи
Мазепу клял упрямый Кочубей
И много где пролито крови славной
В честь древних прав и веры православной?

Памятник

В 1914 г. в Киеве установили памятник Кочубею и Искре как «борцам за русскую идею» по предложению Военно-исторического общества. Проект выполнил полковник В. А. Самонов[5].

В апреле 1923 г. памятник переделали в памятник героям Январского восстания 1918 г. рабочих завода «Арсенал» против Центральной Рады. Вместо статуй Кочубея и Искры наверх водружена пушка, участвовавшая в событиях. Памятник находится возле станции метро «Арсенальная».

Напишите отзыв о статье "Кочубей, Василий Леонтьевич"

Примечания

  1. Рядом с этой могилой в 1911 г. похоронен убитый премьер-министр России Петр Столыпин.
  2. В. Л. Модзалевский. Малороссийский родословник. Том 2. Киев, 1910. С. 530-531.
  3. Кочубеи // Большая российская энциклопедия / С.Л. Кравец. — М: Большая Российская энциклопедия, 2010. — Т. 15. — С. 533. — 767 с. — 60 000 экз. — ISBN 978-5-85270-346-0.
  4. Таирова-Яковлева, 2007, с. 137.
  5. [regiment.ru/bio/S/273.htm Самонов Владимир Александрович]

Литература

Ссылки

  • [memoirs.ru/texts/VasLeonKoc_RS83T40N12.htm Василий Леонтьевич Кочубей в рассказе его современника 1708 г. / Сообщ. Вас. Курдиновский // Русская старина, 1883. — Т. 40. — № 12. — С. 499—504.]

Отрывок, характеризующий Кочубей, Василий Леонтьевич

– Женщины, – сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.
– Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас…
Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостью и умилением переполнявший его душу.


Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: «Да, да, согласен», – и с сияющею детскою улыбкой, с открытой, жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтобы он был проведен по какому то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку. – Теперь ты видел малый свет, – сказал ему чей то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [так проходит мирская слава.]
Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было 7 больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.
– Он прежде должен получить лопату, – сказал шопотом один из братьев.
– А! полноте пожалуйста, – сказал другой.
Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтобы он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: «Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу». И помолчав несколько времени, прибавил: – «Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых». В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.
Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка. отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.
«В наших храмах мы не знаем других степеней, – читал „великий мастер, – кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества“.
Кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его. Пьер, с слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.
Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.
Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.


На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.