Политический режим

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Полити́ческий режи́м (от лат. regimen — правительство) — политическое управление, совокупность тех или иных методов, приёмов и форм осуществления политических отношений в обществе (государстве или стране), или способ функционирования его политической системы. В современном мире, как правило, термин употребляется с отрицательной коннотацией, обычно подразумевая авторитарный режим[1].

Политический режим характеризуется методами осуществления политической власти, мерой участия граждан в управлении, отношением государственных институтов к правовым основам собственной деятельности, степенью политической свободы в обществе, открытостью или закрытостью политических элит с точки зрения социальной мобильности, фактическим состоянием правового статуса личности.

Словосочетание «политический режим» появилось в западной литературе ещё в XIX веке, а в широкий научный оборот вошло во второй половине XX века. Исследователи насчитывают в современном мире существование 140 — 170 различных политических режимов, многие из которых отличаются друг от друга крайне незначительно. Это определяет большое разнообразие подходов к классификации политических режимов.

В европейской политической науке наиболее широко распространено определение политического режима, данное Ж.-Л. Кермонном, которое часто используется и в работах российских авторов:
Под политическим режимом, согласно Ж.-Л. Кермонну, понимается совокупность элементов идеологического, институционального и социологического порядка, которые способствуют формированию политического управления данной страны на известный период.

— И. И. Санжаревский[2]

В американской политологии, в отличие от европейской, предпочтение отдается понятию политическая система, которое считается более значимым, чем политический режим. Сторонники системного подхода довольно часто толкуют понятие «политический режим» расширительно, практически отождествляя его с «политической системой». Критики такого подхода отмечают, что политический режим — более подвижное и динамичное явление, чем система власти, и на протяжении эволюции одной политической системы может смениться несколько политических режимов[3].

В узком смысле слова под политическим режимом иногда понимают государственный режим, представляющий собой совокупность приёмов и методов осуществления государственной власти. Такое отождествление может быть оправдано лишь в том случае, если политический режим практически полностью определяется государством, и не оправдано, если он в значительной степени зависит от деятельности институтов гражданского общества.





Происхождение понятия политического режима

В наследии Древней Греции особый интерес представляют идеи Платона и Аристотеля, выступавших во многом с отличных друг от друга позиций и пользовавшихся различными способами аргументации. И тот, и другой внесли свой вклад практически во все интересующие нас вопросы деятельности политических режимов — в анализ особенностей их функционирования, способы типологизации и динамику трансформации. Платон (427—347 гг. до н.э.), унаследовавший элитаризм во взглядах на политику (свойственный, в основном, всем мыслителям периода расцвета древнегреческой философии и, частично, периода эллинизма), был в этом, как и во многом другом, последователем идей своего учителя Сократа. Он оставил интересные наблюдения о формах государственного устройства, выделив аристократию, тимократию, олигархию, демократию и тиранию и связав их при этом с пятью видами душевного склада людей. Но его главный вклад состоит, конечно же, не в этом. Главное в том, что будучи пессимистом и усматривая определенную деградацию в эволюции политических форм, Платон в своем "Государстве" и, особенно, в "Законах" создал образ "идеального государства", которое, в действительности, является продолжением легистских проектов и всесторонне обосновывает концепцию тоталитарного правления.

Современные подходы к определению понятия

В современной науке сложились две основные традиции осмысления понятия политического режима, одна из которых связана с политико-правовым подходом, сложившимся в юридической традиции конституционного права, а другая — с социологическим подходом, получившим широкое распространение в политической науке.

Институциональный подход

Данный подход называют также политико-правовым и формально-юридическим. В его рамках основное внимание уделяется процедурным, формально-юридическим характеристикам функционирования системы политической власти. При использовании институционального подхода понятие политического режима сближается или даже сливается с понятиями формы правления или государственного строя. Таким образом термин политический режим оказывается частью категориального аппарата конституционного права. В рамках институционального подхода складывается разница между терминами политический режим и государственный режим.

Институциональный подход традиционно был характерен для французского государствоведения. Исходя из него, выделялись следующие виды политических режимов:

  • режим слияния властей — абсолютная монархия;
  • режим разделения властей — президентская республика;
  • режим сотрудничества властей — парламентская республика.

Постепенно эта типология стала рассматриваться как подсобная, классифицирующая не столько режимы, сколько типы правительственных структур[4].

К этой группе можно отнести также подход американского политолога Г. Лассуэла и его последователей, рассматривавших политический режим как способ легитимизации политической системы. По их мнению, режимы представляют собой образцы политических форм, функционирующие для того, чтобы свести к минимуму элемент принуждения в политическом процессе. Таким образом, режим связывается с конституционной формой, а неконституционным формам правления (диктатура) отказывается в праве считаться политическими режимамиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2296 дней].

Социологический подход

В рамках данного подхода преимущественное внимание уделяется происхождению власти и социальным основаниям её функционирования, осмыслению связей между обществом и государством, которые сложились в реальности и не обязательно соответствуют тем, которые предписаны конституционными актами. При данном подходе режим рассматривается гораздо более широко — как баланс во взаимоотношениях государства и общества. Каждый режим имеет в своем основании систему социальных связей, поэтому режимы не могут быть изменены путём изменения закрепляющих их правовых актов, без трансформации тех социальных оснований, на которых он покоится. Этот подход часто приводит к отождествлению политического режима и политической системы.

Характерными представителями данного направления являются французские политологи М. Дюверже (рассматривал режим как: «структуру правления, тип человеческого общества, отличающий одну социальную общность от другой») и его последователь Ж.-Л. Кермонн, чье определение приведено выше.

Сходной точки зрения в определении политического режима придерживаются американские ученые Г. О'Доннел и Ф. Шмиттер:

Совокупность структур, явных или скрытых, которые определяют формы и каналы доступа к ведущим правительственным постам, а также характеристики деятелей, которые считаются для этих структур подходящими или неподходящими, используемые ими ресурсы и стратегии в целях получения желаемого назначения.

— Цыганков А. П.[4]

В рамках социологического подхода существует значительное многообразие исследовательских стратегий и вариантов типологизации политических режимов, базовым среди которых сегодня считают выделение демократического, авторитарного и тоталитарного режимов.

Виды политических режимов

Демократический режим

Демократия — политический режим, при котором единственным источником власти признаётся народ, власть осуществляется по воле и в интересах народа. Демократические режимы складываются в правовых государствах.

Антидемократический режим отвергает демократические принципы и основывается на подавлении личности, установлении диктатуры одного класса, группы, партии; огосударствле­нии общественных организаций; милитаризации общества и т.д.

Антидемократические полити­ческие режимы также отличаются разнообразием, однако их содержательная сторона во многом едина, она противоположна вышеперечисленным чертам режи­ма демократии, а именно: господство одной политической пар­тии или движения; одной, «официальной» идеологии; одной фор­мы собственности; сведение к минимуму или ликвидация каких бы то ни было политических прав и свобод; резкое расслоение населения по сословным, кастовым конфессиональным и другим признакам; низкий экономический уровень основных слоев наро­да; акцент на карательные меры и принуждение, агрессивность во внешней политике. Антидемократические режимы подразделяются на: авторитарные, тоталитарные и военные.

Авторитарный режим

Авторитаризм (от лат. auctoritas — власть, влияние) — характеристика особых типов режимов, основанных на неограниченной власти одного лица или группы лиц при сохранении некоторых экономических, гражданских и духовных свобод для граждан. Термин «авторитаризм» был введён в научное обращение теоретиками Франкфуртской школы неомарксизма и означал определенный набор социальных характеристик, присущих как политической культуре, так и массовому сознанию в целом.

Существует два определения авторитаризма:

  • социально-политическая система, основанная на подчинении личности государству или его лидерам;
  • социальная установка или черта личности, характеризующаяся уверенностью в том, что в обществе должна существовать строгая и безусловная преданность, беспрекословное подчинение людей авторитетам и властям.

Политический режим, соответствующий принципам авторитарности, означает отсутствие демократии как в отношении свободного проведения выборов, так и в вопросах управления государственными структурами. Часто сочетается с диктатурой отдельной личности, которая проявляется в той или иной степени. Авторитарные режимы очень разнообразны. К ним относятся:

Военно-бюрократический режим

Военно-бюрократический режим авторитаризма обычно возникает в виде военной диктатуры, но в дальнейшем политическом развитии все большую роль начинают играть разного рода гражданские профессионалы. В правящей коалиции доминируют военные и бюрократы, отсутствуют какая-либо интегрирующая идеология. Режим может быть и беспартийным, и многопартийным, но чаще всего существует одна проправительственная, отнюдь не массовая, партия. Военных и бюрократов обычно объединяет страх перед революцией снизу, поэтому устранение влияния на общество радикально настроенных интеллектуалов представляется им необходимым условием его дальнейшего развития. Данную проблему режим разрешает с помощью насилия и/или закрытия доступа интеллектуалов в политическую сферу через избирательные каналы. Примерами военно-бюрократических режимов были: правление генерала Пиночета в Чили (1973—1990), военные хунты в Аргентине, Бразилии, Перу, Юго-Восточной Азии. Пиночет утверждал: Ни один лист не шелохнется в Чили без моего желания. Генерал Мартинес (Сальвадор, 1932 г.) философствовал: «Большее преступление убить насекомое, чем человека». Жертвами его антикоммунистических чисток стали около 40 тысяч крестьян, в результате чего с индейской культурой в стране было по существу покончено. Лозунгом генерала Риоса Монтта (Гватемала) было: Христианин должен носить с собой Библию и пулемет. В результате его христианской кампании, 10 тысяч индейцев были убиты и более 100 тысяч бежали в Мексику.

Корпоративный авторитаризм

Корпоративный авторитаризм устанавливается в обществах с вполне развитым экономическим и социальным плюрализмом, где корпоративное представительство интересов становится альтернативой слишком идеологизированной массовой партии и дополнением к однопартийному правлению. Образцы корпоративного режима — правление Антониу ди Салазара в Португалии (1932—1968), режим Франсиско Франко в Испании. В Латинской Америке отсутствие широкой политической мобилизации масс не раз позволяло внедрять корпоративное представительство интересов.

Дототалитарный авторитаризм

Дототалитарный авторитаризм — режим, устанавливаемый на определенной стадии развития политических систем некоторых стран. К порядкам такого типа Х.Линиц относит фашистские мобилизационные режимы, которые — по сравнению с военно-бюрократическим и корпоративным авторитаризмом с их единственной, слабой партией, — являются менее плюралистическими и либеральными, более партиципаторными и демократическими. Речь идет о государствах, где ранее существовала демократия, но после прихода к власти фашиствующих лидеров началась эволюция в тоталитарном направлении. Дототалитарный характер режима обуславливает ряд важных политических, социальных и культурных факторов, среди которых:

  • довольно влиятельная политическая группа, ориентирующаяся на тоталитарную утопию, ещё не укрепила свою власть и не институционализировала новую систему;
  • такие институты, как армия, церковь, группы интересов, сохраняя достаточную автономию, легитимность и эффективность, стремятся к ограничению плюрализма в свою пользу;
  • ситуация социальной неопределенности, когда одни ожидают, что прежние политические и социальные структуры сумеют поглотить тоталитарное движение, а другие сомневаются в успехе этого процесса.

Постколониальный авторитаризм

Постколониальный авторитаризм в виде однопартийных мобилизационных режимов возникает после обретения бывшими колониями независимости, создается снизу в обществах с низким уровнем экономического развития. Как правило, постколониальная независимость является таковой лишь в формально-юридическом плане. Основой для мобилизации широкой общественной поддержки новому режиму чаще всего становятся националистические лозунги защиты независимости, затмевающие любые внутренние распри и конфликты. Однако с обострением экономических проблем и активизации антисистемных оппозиционных сил заставляют правителей ограничить или вовсе ликвидировать эксперименты со свободным политическим соревнованием. Уровень политического участия граждан становится низким, что определяет слабость позиций лидеров таких государств, что проявляется в частых переворотах, убийствах правителей.

Расовая или этническая демократия

Это тип авторитаризма, где политический процесс можно было бы назвать демократическим, поскольку к участию в нём допущено определенное расовое или этническое меньшинство, но другие подобные группы исключены из политики юридически или фактически, причем с использованием насилия. Примером расовой демократии можно назвать бывший режим ЮАР с его идеологией апартеида.

Султанистский режим

Султанистский режим можно рассматривать как предельную форму автократии. Признаками персонифицированных этих режимов является отсутствие идеологии, политической мобилизации, каких-либо ограничителей власти султана, плюрализма. Примерами султанизма являлись Гаити при Франсуа Дювалье и его сыне Жане-Клоде, Доминиканская республика при Рафаэле Трухильо, Филиппины при Фердинанде Маркосе, Ирак при Саддаме Хусейне и т. д.

Тоталитарный режим

Тоталитарный режим правления подразумевает, что государство вмешивается во все сферы жизни человека и общества. Тоталитаризм основывается на официальной идеологии, характеризуется крайним центризмом, волюнтаризмом, культом личности правящего вождя. Опирается только на политическую силу (чаще всего — военную), оппозиция не допускается или преследуется, насилие носит характер террора, зачастую допускается геноцид.

Тоталитаризм (от лат. totalis — весь, целый, полный) — это режим полного контроля со стороны государства над всеми сферами жизни общества и каждым человеком посредством прямого вооруженного подписания. Власть на всех уровнях формируется закрыто, как правило, одним человеком или узкой группой лиц из правящей элиты. Тоталитаризм представляет собой специфически новую форму диктатуры, возникшую в ХХ веке. Тоталитаризм представляет собой принципиально новый тип диктатуры благодаря особой роли государства и идеологии.

Признаки тоталитаризма:

  • идеологический абсолютизм (тоталитарный режим — это сверхидеологизированный режим, в котором политика всецело подчинена идеологии, и ею же детерминируется)
  • единовластие одной партии — «ордена-меченосцев» (тоталитарный режим олицетворяет однопартийная система, и вся общественная жизнь строится на началах «партизации», т.е. знает только санкционированные партией структуры и формы)
  • организованный террор и репрессии (одним из фундаментных оснований тоталитарного режима является предельная концентрация страха перед «силовыми структурами», с помощью которого обеспечиваются подчинение и повиновение масс)
  • монополия власти на информацию (при тоталитарном режиме все средства массовой информации подчинены партии и государству и беспрекословно их обслуживают, будучи лишены права на свободу слова и инакомыслие)
  • централизованный контроль над экономикой (экономика при тоталитарном режиме относится к разряду командно-административной (полностью огосударствленной), т.е. выступает не иначе, как концентрированное выражение политики)
  • милитаризация страны (при тоталитарном режиме страна уподобляется единому военному лагерю, окруженному врагами, которых надлежит уничтожить ради «светлого будущего»).

В зависимости от господствующей идеологии тоталитаризм обычно подразделяют на фашистский, социалистический и национал-социалистический.

Анархия

Анархию можно определить, как отсутствие политического режима, безвластие. Такое состояние возможно, как правило, в течение непродолжительного периода времени, при упадке государства и катастрофическом снижении роли государственной власти или противостоянии политических сил, претендующих на её осуществление, такое состояние характерно для периода больших потрясений (революций, гражданских войн, оккупации). Также анархия представляется как форма общественного устройства, но не как некое промежуточное состояние в момент перехода от одного политического режима к иному.

Другие

Также выделяются и другие политические режимы, являющиеся подвидами основных:

Типологии

Аристотеля (работа Ἀθηναίων πολιτεία)

  • Правильные:
    1. Монархия.
    2. Аристократия.
    3. Полития
  • Неправильные:
    1. Тирания.
    2. Олигархия.
    3. Охлократия

Маркса

  1. Социалистический.
  2. Капиталистический.

Дюверже

  • явные и авторитарные;
  • демократические, автократические, монократические (диктаторские);
  • директории (коллективное правление).

Курашвили

  1. Тиранический.
  2. Авторитарно-демократический.
  3. Демократическо-авторитарный.
  4. Развернуто демократический.
  5. Анархо-демократический.

Голосова — Блонделя

  1. Традиционный (закрытый с монолитной элитой).
  2. Соревновательная олигархия (открытый, исключающий).
  3. Авторитарно-бюрократический (закрытый, с дифференцированной элитой, исключающий).
  4. Эгалитарно-авторитарный (закрытый, с монолитной элитой, включающий).
  5. Авторитарно-инэгалитарный (закрытый, с дифференцированной элитой, включающий).
  6. Либеральная демократия (открытый, включающий).

Напишите отзыв о статье "Политический режим"

Примечания

  1. [oxforddictionaries.com/definition/regime?q=regime Regime] в Оксфордском словаре.
  2. [dic.academic.ru/dic.nsf/politology/1335/Кермонн Кермонн, Жан-Луи] / Политическая наука: словарь-справочник. Авт. и сост. И. И. Санжаревский. — 2010.
  3. [politics.ellib.org.ua/pages-154.html Теория политики: Учебное пособие]: В 3-х ч. / Авт.-сост. Н. А. Баранов, Г. А. Пикалов. — СПб.: Изд-во БГТУ, 2003.
  4. 1 2 Цыганков А. П. Современные политические режимы: структура, типология, динамика. — М., 1995.

Отрывок, характеризующий Политический режим

Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но, напротив, в внутренних сомнениях и противуречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.
«Может быть, – думал он, – я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что… я был счастлив».
Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце, и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стоило любить их.


С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучок, и стриженый, с этой минуты что то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи.
Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
– Он сказал? Да? Он сказал? – повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
– Я хотела слушать у двери; но я знала, что ты скажешь мне.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
«Но что же делать! она не может иначе», – подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
– В Петербург? – повторила она, как бы не понимая. Но, вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. – Мари, – сказала она, – научи, что мне делать. Я боюсь быть дурной. Что ты скажешь, то я буду делать; научи меня…
– Ты любишь его?
– Да, – прошептала Наташа.
– О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, – сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
– Это будет не скоро, когда нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
– Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
Они помолчали.
– Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мари? Так надо…


Прошло семь лет после 12 го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица, не как прежде, носились волнами от одного берега к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие приказаниями войн, походов, сражений движение масс, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…
Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.
Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, что они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m me Stael, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.
В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I – тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
В настоящей русской литературе, от гимназиста до ученого историка, нет человека, который не бросил бы своего камушка в Александра I за неправильные поступки его в этот период царствования.
«Он должен был поступить так то и так то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12 го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовой частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк, и т. д.».
Надо бы исписать десять листов для того, чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
Что значат эти упреки?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, – как то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12 м году, и поход 13 го года, не вытекают ли из одних и тех же источников – условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, – из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20 х годов?
В чем же состоит сущность этих упреков?
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за все совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, как и каждый человек, с своими личными привычками, страстями, стремлениями к добру, красоте, истине, – что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, то есть читанном книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
Но если даже предположить, что Александр I пятьдесят лет тому назад ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым, в своем воззрении на то, что есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, что есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12 м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского и других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение – прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, ещь другие, более общие и недоступные мне цели.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного.
Положим, что Александр мог сделать все иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (другой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, – с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни.


Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.
Если цель европейских войн начала нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель – величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции, и без империи. Если цель – распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель – прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.
Почему же это случилось так, а не иначе?
Потому что это так случилось. «Случай сделал положение; гений воспользовался им», – говорит история.
Но что такое случай? Что такое гений?
Слова случай и гений не обозначают ничего действительно существующего и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений. Я не знаю, почему происходит такое то явление; думаю, что не могу знать; потому не хочу знать и говорю: случай. Я вижу силу, производящую несоразмерное с общечеловеческими свойствами действие; не понимаю, почему это происходит, и говорю: гений.
Для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться гением. И то обстоятельство, что каждый вечер именно этот самый баран попадает не в общую овчарню, а в особый денник к овсу, и что этот, именно этот самый баран, облитый жиром, убивается на мясо, должно представляться поразительным соединением гениальности с целым рядом необычайных случайностей.
Но баранам стоит только перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стоит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели, – и они тотчас же увидят единство, последовательность в том, что происходит с откармливаемым бараном. Ежели они и не будут знать, для какой цели он откармливался, то, по крайней мере, они будут знать, что все случившееся с бараном случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды в понятии ни о случае, ни о гении.
Только отрешившись от знаний близкой, понятной цели и признав, что конечная цель нам недоступна, мы увидим последовательность и целесообразность в жизни исторических лиц; нам откроется причина того несоразмерного с общечеловеческими свойствами действия, которое они производят, и не нужны будут нам слова случай и гений.
Стоит только признать, что цель волнений европейских народов нам неизвестна, а известны только факты, состоящие в убийствах, сначала во Франции, потом в Италии, в Африке, в Пруссии, в Австрии, в Испании, в России, и что движения с запада на восток и с востока на запад составляют сущность и цель этих событий, и нам не только не нужно будет видеть исключительность и гениальность в характерах Наполеона и Александра, но нельзя будет представить себе эти лица иначе, как такими же людьми, как и все остальные; и не только не нужно будет объяснять случайностию тех мелких событий, которые сделали этих людей тем, чем они были, но будет ясно, что все эти мелкие события были необходимы.
Отрешившись от знания конечной цели, мы ясно поймем, что точно так же, как ни к одному растению нельзя придумать других, более соответственных ему, цвета и семени, чем те, которые оно производит, точно так же невозможно придумать других двух людей, со всем их прошедшим, которое соответствовало бы до такой степени, до таких мельчайших подробностей тому назначению, которое им предлежало исполнить.


Основной, существенный смысл европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад. Первым зачинщиком этого движения было движение с запада на восток. Для того чтобы народы запада могли совершить то воинственное движение до Москвы, которое они совершили, необходимо было: 1) чтобы они сложились в воинственную группу такой величины, которая была бы в состоянии вынести столкновение с воинственной группой востока; 2) чтобы они отрешились от всех установившихся преданий и привычек и 3) чтобы, совершая свое воинственное движение, они имели во главе своей человека, который, и для себя и для них, мог бы оправдывать имеющие совершиться обманы, грабежи и убийства, которые сопутствовали этому движению.
И начиная с французской революции разрушается старая, недостаточно великая группа; уничтожаются старые привычки и предания; вырабатываются, шаг за шагом, группа новых размеров, новые привычки и предания, и приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения и нести на себе всю ответственность имеющего совершиться.
Человек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место.
Невежество сотоварищей, слабость и ничтожество противников, искренность лжи и блестящая и самоуверенная ограниченность этого человека выдвигают его во главу армии. Блестящий состав солдат итальянской армии, нежелание драться противников, ребяческая дерзость и самоуверенность приобретают ему военную славу. Бесчисленное количество так называемых случайностей сопутствует ему везде. Немилость, в которую он впадает у правителей Франции, служит ему в пользу. Попытки его изменить предназначенный ему путь не удаются: его не принимают на службу в Россию, и не удается ему определение в Турцию. Во время войн в Италии он несколько раз находится на краю гибели и всякий раз спасается неожиданным образом. Русские войска, те самые, которые могут разрушить его славу, по разным дипломатическим соображениям, не вступают в Европу до тех пор, пока он там.
По возвращении из Италии он находит правительство в Париже в том процессе разложения, в котором люди, попадающие в это правительство, неизбежно стираются и уничтожаются. И сам собой для него является выход из этого опасного положения, состоящий в бессмысленной, беспричинной экспедиции в Африку. Опять те же так называемые случайности сопутствуют ему. Неприступная Мальта сдается без выстрела; самые неосторожные распоряжения увенчиваются успехом. Неприятельский флот, который не пропустит после ни одной лодки, пропускает целую армию. В Африке над безоружными почти жителями совершается целый ряд злодеяний. И люди, совершающие злодеяния эти, и в особенности их руководитель, уверяют себя, что это прекрасно, что это слава, что это похоже на Кесаря и Александра Македонского и что это хорошо.
Тот идеал славы и величия, состоящий в том, чтобы не только ничего не считать для себя дурным, но гордиться всяким своим преступлением, приписывая ему непонятное сверхъестественное значение, – этот идеал, долженствующий руководить этим человеком и связанными с ним людьми, на просторе вырабатывается в Африке. Все, что он ни делает, удается ему. Чума не пристает к нему. Жестокость убийства пленных не ставится ему в вину. Ребячески неосторожный, беспричинный и неблагородный отъезд его из Африки, от товарищей в беде, ставится ему в заслугу, и опять неприятельский флот два раза упускает его. В то время как он, уже совершенно одурманенный совершенными им счастливыми преступлениями, готовый для своей роли, без всякой цели приезжает в Париж, то разложение республиканского правительства, которое могло погубить его год тому назад, теперь дошло до крайней степени, и присутствие его, свежего от партий человека, теперь только может возвысить его.
Он не имеет никакого плана; он всего боится; но партии ухватываются за него и требуют его участия.
Он один, с своим выработанным в Италии и Египте идеалом славы и величия, с своим безумием самообожания, с своею дерзостью преступлений, с своею искренностью лжи, – он один может оправдать то, что имеет совершиться.
Он нужен для того места, которое ожидает его, и потому, почти независимо от его воли и несмотря на его нерешительность, на отсутствие плана, на все ошибки, которые он делает, он втягивается в заговор, имеющий целью овладение властью, и заговор увенчивается успехом.
Его вталкивают в заседание правителей. Испуганный, он хочет бежать, считая себя погибшим; притворяется, что падает в обморок; говорит бессмысленные вещи, которые должны бы погубить его. Но правители Франции, прежде сметливые и гордые, теперь, чувствуя, что роль их сыграна, смущены еще более, чем он, говорят не те слова, которые им нужно бы было говорить, для того чтоб удержать власть и погубить его.