Копиевский, Илья Фёдорович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Илья́ Фёдорович Копие́вский

Рисунок с конверта Белпочты 2001 года.
Дата рождения:

1651(1651)

Место рождения:

Ляховичи, Великое Княжество Литовское ныне Брестская область, Беларусь

Дата смерти:

23 сентября 1714(1714-09-23)

Место смерти:

Москва, Россия

Род деятельности:

издатель, переводчик, писатель, поэт

Копие́вский (Копие́вич)[1] Илья́ (Э́лиаш) Фёдорович (белор. Капіевіч Ілья Фёдаравіч) (ок. 1651 — 23 сентября 1714) — просветитель, издатель, переводчик, поэт, писатель.





Происхождение и биография

Илья Копиевский — уроженец Великого Княжества Литовского, по разным версиям родился близ города Ляховичи (современная Брестская область, Беларусь) либо недалеко от Мстиславля (совр. Могилёвской области, Беларусь). Отец — мелкопоместный шляхтич протестантского вероисповедания. Во время русско-польской войны ребенком был захвачен в плен:

Егда Хованский, великий гетман, ходи под Ляховиче город с войскими силами, тогда боярский сын с Бежецкия пятины противу наказа великого государя меня малого, в девятом году, украл и завез с собою.

— Цит. по [maskva.net/old/kapievich_bel.shtml Г. Прибытка. На всемирную пользу]

Жил сперва в Новгороде, затем, сбежав от боярина, жил под покровительством Алексея Михайловича и учился в школе в Москве, был отпущен на родину с приехавшим туда мстиславским воеводой Цехановецким. Однако к моменту его возвращения имение его семьи по обвинению в ереси и измене было конфисковано польским королём Яном Казимиром в пользу иезуитов. Поводом для подозрений стало, очевидно, то, что во время войны семья находилась под покровительством русского царя, а князь Хованский повелел охранять от разорения дом Фёдора Копиевского, приставив к нему караул и трубача. Выходец из протестантской семьи, образование он получил в Слуцкой кальвинистской гимназии, основанной в 1617 году князем Янушем Радзивиллом, исповедавшим кальвинизм. В 1674 году его назначили лектором (учителем младших классов) этой гимназии.

Каким образом и когда он попал в Амстердам, также неизвестно, однако к моменту прибытия туда Великого посольства Петра (то есть к 1697 году) он уже жил в Амстердаме и был кандидатом в пасторы. Традиционно сообщается также о его учёбе в Голландии; однако где, когда и чему он обучался — неизвестно. Возможно, его учёба была как-то связана с издательским делом.

В 16991700 годах Копиевский сотрудничал с голландским купцом Яном Тессингом в деле издания славянских книг, но уже в 1700 году Копиевский открыл в Амстердаме собственную типографию.

Параллельно с издательской деятельностью он давал уроки иностранных языков, грамматики и навигации молодым русским, прибывающим по поручению Петра в Амстердам для обучения. В числе его учеников были О. И. Щербатов, С. А. Салтыков, грузинский царевич Арчил и другие. Копиевский активно работал над книгами, но дела типографии шли плохо: в Голландии книги на русском не расходились, а продавать их в России нельзя, так как привилегию на такую торговлю имел только Ян Тессинг[2]. В 1700—1701 годах Копиевский получил привилегию Голландских генеральных штатов и поддержку Яна де Ионга. В это время он издал свои книги в типографии Авраама Бремена. Однако сотрудничество оказалось неудачным и завершилось разрывом и судом.

В 1703 году Копиевский покинул Амстердам, в 1703—1706 он жил в Данциге и Хелме. Он не оставлял попыток наладить собственную типографию в Копенгагене и Галле.

В 1706 году в пригороде Данцига Штольценберге в типографии Х.-Ф. Гольца Копиевский издал «Руковедение в грамматыку во славянороссийскую» (лат. Manuductio in grammaticam in sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam).

Копиевский приехал в Россию, где получил 50 ефимков от царской канцелярии на приобретение книг за границей. Однако затея стать книготорговым агентом Петра провалилась: в Данциге он успел купить только одну книгу («Артиллерию» Брауна), а по дороге назад в Россию его, по его словам, ограбили казаки.

Копиевский с дочерью отправился в Варшаву, где был прикомандирован к Якову Брюсу до определения:

А жыву со оною дочеришкою моею девятый месяц с немалою нуждою, и быть мне в походе при старости не возможно, разве да повелит пресветлое ваше царское величество во определении того моего дела быть где инде… по се число живу я без дела… да повелит державство ваше в определении дела моего быть за старостию в ином месте кроме здешняго походу, и чтоб вашею превысочайшею и щедролюбивою милостию в совершенство был делом и вашего величества жалованьем определен.

— [maskva.net/old/kapievich_bel.shtml Из челобитной Копиевского Петру I].

…Брюс писал Петру, что Копиевский живет у него безо всякого дела, так как он в немецком языке не искусен, а лучше бы ему переводить польские книги летописные или геометрические, «того ради не лучше ли его отослать к Гавриле Ивановичу (Головкину, начальнику посольской канцелярии), понеже мне он не надобен».

— [www.rulex.ru/xPol/index.htm Русский биографический словарь А. А. Половцова. Т. «Кнаппе — Кюхельбекер». — С. 245.]

В Москве, куда он был отослан к Г. И. Головкину, Копиевский исполнял обязанности переводчика Посольского приказа. После 1708 года информация о нём отсутствует; по некоторым версиям, он умер 23 сентября 1714 года.

Копиевский владел польским, русским, белорусским, голландским, немецким, греческим и латинским языками.

Типография Копиевского

В 1701 г. Копиевский стал владельцем собственной типографии, состоявшей из нескольких наборов пунсонов и матриц. В июне-ноябре 1702 г. Копиевский предлагает купить свою типографию Королевскому прусскому обществу наук в Берлине, однако сделка не состоялась; в 1703 г. Копиевский переезжает в Данциг (Гданьск). Издание «Руковедения в грамматику» 1706 г. было произведено в типографии Х. Ф. Гольца «собственными типами» Копиевского.

Через некоторое время типография Копиевского вошла в состав типографии Павла Патера (лат. Paulus Pater). Ещё до отъезда Копиевского из Данцига они пытались совместно печатать календари для России. Хотя типография Патера была организована в 1704 г., её эксплуатация началась только в 1711. Патер печатал книги на немецком и польском языках, русских изданий у него не отмечено.

Существует гипотеза о том, что в 1708 г. типография Копиевского, оставленная в Данциге, была во время Северной войны захвачена шведами и впоследствии использовалась для печати листовок и прокламаций, обращенных к славянскому населению, в частности, «Манифест военного комиссара от 8 октября 1708 г.» и «Универсал Карла XII». Сам Копиевский в челобитной 1710 г. сообщает, что он был ограблен шведским войском по дороге из Гданьска.

Против версии с захватом типографии шведами свидетельствуют тот факт, что шведы в это же время активно, но безуспешно пытаются приобрести русскую типографию для издания словаря Спарвенфельда. Кроме того, известна дальнейшая судьба типографии.

В 1721 г. часть типографии Патера (в том числе — пунсоны и матрицы типографии Копиевского) приобрел королевский секретарь Квинтилиан Василий Квасовский из Корвенов; в 1727 г. в Кенигсберге он напечатал шрифтами Копиевского «Греческий, римский и еврейский календарь»[3].

В середине 1730-х типография Копиевского обнаруживается в университете Галле (Германия), где в кружке галльских пиетистов под руководством Августа Франке и его учеников идет активная работа по переводу и изданию на славянском языке важных богословских трудов пиетизма. В это время там изданы, в частности, переводы Симона (Тодорского): «Четыре книги об истинном христианстве» Иоанна Арнтда (Галле, 1735), «Начало христианского учения» А. Г. Франке (Галле, 1735) и др.

Однако Д. Чижевский указывает на отличия печатного шрифта типографии Галле от шрифтов изданий Копиевского:

Насколько мы можем судить о шрифте изданий Копиевича (по нескольким оригиналам и репродукциям титульных листов), они никак не похожи на галльский шрифт. Поэтому, как мы уже отмечали, славянский шрифт для галльской типографии был подготовлен уже в начале XVIII века, когда типография Копиевского ещё существовала, а не был закуплен незадолго до 1735 г. Можно предположить, что шрифты были вырезаны специально для Галле и что образцом послужили, скорее всего, разные кириллические южно-славянские издания XVI века, возможно, издания венецианские или тюбингские издания Примуса Трубара.

Д.Чижевський. Украïнські друки в Галлє // Украïнська Книгознавча Бібліотека. Краків-Львів, 1943. С.19.

Дальнейшая судьба типографии Копиевского неизвестна.

Издания Копиевского

Первоначально Копиевский составлял и редактировал книги на русском языке, выходившие в типографии Яна Тессинга, этого языка не знавшего. Петр поручил Копиевскому также перевод различных иностранных книг.

Существует 3 списка книг, подготовленных и изданных Копиевским. Все они составлены им самим и находятся в следующих документах:

  • Прошение на имя Петра 1699 г. — перечислено 23 книги;
  • Приложение к «Латинской грамматике» 1700 г.
  • Приложение к «Руковедению в грамматику» 1706 г. — перечислено 25 книг, из которых 12 наименований отмечены как отосланные в Россию.

Некоторые книги в этих списка отмечены как находящиеся в работе или подготовленные к изданию. 3 книги из списка либо не сохранились, либо не были напечатаны. Тиражи изданий — 2000—3000 экземпляров каждая.

Издания типографии Тессинга

В типографии Тессинга при участии Копиевского были изданы:

  • Введение краткое во всякую историю по чину историчному от создания мира ясно и совершенно списаное. — Амстердам, 1699. — 67 с.
  • Уготование и толкование ясное и зело изрядное краснообразного поверстания кругов небесных. — Амстердам, 1699. Краткие задачи по астрономии.
  • Краткое и полезное руковедение в аритметику. — Амстердам, 1699. — 16 с.
  • Краткое собрание Льва Миротворца, августейшего греческого кесаря, показующее воинских дел обучение. — Амстердам, 1700. — Пер. И. Ф. Копиевского.
  • Притчи Эссоповы, на латинском и русском языке… с приложением «Гомеровой брани или боя жаб или лягушек и мышей». — Амстердам, 1700. — С приложением 48 гравюр.
  • И. Ф. Копиевский. Слава торжеств и знамен побед пресветлейшего и аугустейшего державнейшего и непобедимейшего великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всея великия и малыя и белыя России самодержца, вкратце списана стихами поетыцкими. — Амстердам, 1700. — Стихотворный панегирик по случаю завоевания Азова.

Единственная книга, изданная в типографии Тессинга после ухода Копиевского, а также после смерти самого Тессинга (1701) — «Святцы, или Календарь» (Амстердам, 1702).

Шрифт типографии Тесинга был мельче обычного московского шрифта; форма некоторых букв была заимствована из латиницы, других — из классического печатного полуустава. Формат книг — в восьмую или четвертую долю листа.

Издания собственной типографии Копиевского

В собственной типографии Копиевского в Амстердаме были изданы:

  • И. Ф. Копиевский. Грамматика латинская (лат. Latina grammatica in usum scholarum celeberrimae gentis sclavonico-rosseanae adornata). Амстердам, 1700. — 499 страниц, с параллельными латинским и славянским текстами.
  • И. Ф. Копиевский. Лексикон на латинском, немецком и русском языке (лат. Nomenclator in lingua latina, germanica et russica). — Амстердам, 1700.
  • Компиляция из «Тактикона» Льва Премудрого с прибавлением компиляции из сочинений польского историка Ш. Старовольского «Устройство королевского войска». Амстердам, 1700.
  • Книга учащая морского плавания (голландский учебник Авраама де Графа). — Амстердам, 1701. — Пер. И. Ф. Копиевского.
  • Синопсис Иннокентия Гизеля. Амстердам, 1700. Перевод приписывается Копиевскому.
  • Кратчайшее руководство к риторике и одновременно ораторское искусство. Амстердам, 1700—1702.
  • Книга политическая, или Политик-ученый и учено-благочестивый, переданный польскими стихами. 1700—1702; издание не сохранилось.
  • И. Ф. Копиевский. Руковедение в грамматику в славяно-российскую (лат. Manuductio in grammaticam in sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam). — Данциг, 1706.

В типографии Копиевского был отлит новый шрифт, отличающийся от шрифта типографии Тессинга формой отдельных букв.

Копиевскому нередко приписывают также издание знаменитого сборника «Символы и эмблемата» (Амстердам, 1705), сам Копиевский упоминает эту книгу в списке изданных им книг. Однако на самом деле она издана в типографии Генриха Ветстейна. Возможно, Копиевский создал переводы-переложения девизов к символам и эмблемам.

Неизданные труды

Остались в рукописях:

  • Перевод на русский язык кальвинистского катехизиса. Рукопись Славянского фонда Библиотеки Хельсинкского университета, SI.Ms.-0-11.
  • Перевод с латыни «Книги о деле воинственном» византийского писателя X в. Льва Премудрого. Перевод был завершен 15 июля 1698 г. и посвящался Петру. Местонахождение рукописи неизвестно.
  • Перевод брошюры Карла Алларда (лат. Carlus Allard) «лат. Beshoryving der Eerpoorten, in’s grazvehage opgerecht…» (Амстердам, 1691) об английской революции 1688—1690 и приезде короля Вильгельма III Оранского в Гаагу весной 1691. Конец 1690-х. Рукопись Славянского фонда Библиотеки Хельсинкского университета, SI.Ms.-0-11.

С конца 1708 г. Копиевский работает над переводами «Введения в европейскую историю» С. Пуфендорфа, книги «О добродетели» Горация, книги «Деяния Александра Македонского» Квинта Курция (БАН, собр. Петровской галереи, № 31), книги «О военном искусстве» Ш. Старовольского. Он также составляет симфонию к Библии, переводит Катехизис (РГАДА, ф. 138, № 42).

Роль в создании гражданского шрифта

Существует точка зрения, согласно которой именно шрифт, разработанный Копиевским, является основой принятого в 1710 г. Петром гражданского шрифта:

…в 1707 году Илья Копиевич получил приглашение принять участие в разработке нового гражданского шрифта, введенного Петром I через год и еще долго называвшимся в России «то амстердамскими литерами, то гражданской, то белорусской азбукой». Усовершенствованная белорусом кириллица и поныне лежит в основе азбук русского, белорусского, болгарского, украинского, македонского и других языков.

[gazetam.ru/no300301/st03.htm Юрий Рубашевский][4]

Однако такая точка зрения не находит подтверждения в сохранившихся источниках по истории Петровской реформы шрифта. Нет никаких документов о приглашении Копиевского и его участии в работе над шрифтом (например, работа над финальными эскизами шрифта идет при штабе Меншикова, в 1706 г. в Жолкве (близ Львова), в 1707—1708 — в Могилёве[5], а Копиевский находится в это время при Якове Брюсе в Варшаве, а затем в Москве). Сами начертания литер восходят к эскизам Петра, обработанным гравером Куленбахом[6].

В то же время несомненно, что амстердамские опыты Копиевского стали важной частью подготовительного этапа Петровской реформы азбуки.

Напишите отзыв о статье "Копиевский, Илья Фёдорович"

Примечания

  1. Оба варианта фамилии используются в документах и справочниках, однако форма «Копиевский» дана как заглавная в словарной статье в «Словаре русских писателей XVIII века» (СПб., 1999) и «Русском биографическом словаре» А. А. Половцова.
  2. В 1700 году Тессинг получил от Петра специальную грамоту на печатание книг светского содержания в России и на продажу их в России сроком на 15 лет / Шицгал А. Русский гражданский шрифт. — М., 1959. — С. 22.
  3. Быкова Т. А., Гуревич М. М. Описание изданий напечатанных кириллицей 1698 — январь 1725 г. М.; Л. — С.208.
  4. В некоторых работах прямо говорится о том, что типография Копиевского была привезена в Россию и стала родоначальницей нового гражданского шрифта ([maskva.net/old/kapievich_bel.shtml см.]), что противоречит фактам из истории типографии.
  5. [www.speakrus.ru/articles/peter/peter1a.htm Ефимов В. Драматическая история кириллицы. Великий петровский перелом.]
  6. Шицгал А. Русский гражданский шрифт. М., 1959. С.27-31

Литература

  • Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. 1862. Т. I, т. II.
  • Durovič L., Sjöberg A. Древнейший источник парадигматики современного русского литературного языка // Russian Linguistics 11 (1987). С.255-278. (Анализ судьбы типографии Копиевского после его отъезда из Амстердама)
  • Чижевський Д. Украïнські друки в Галле // Украïнська Книгознавча Бібліотека. Краків; Львів. 1943. (на украинском языке).
  • Шицгал А. Русский гражданский шрифт. М., 1959.
  • Nowak Z. Eliasz Kopiewski, polski autor, tłumacz, wydawca, drukarz świeckich książek dla Rosji w epoce wczesnego Oświecenia // Libri gedanensis. 1968 / 1969. № 2—3.
  • Winter E. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandskunde im 18. Jahrhundert. Berlin, 1953.
  • Кузнецова И. Е. [iling.spb.ru/comparativ/mater/tronsky2009/tronsky2009.pdf Об источнике «Номенклатора на русском, латинском и немецком языке» Ильи Копиевского] // Индоевропейское языкознание и классическая филология. Материалы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронского. СПб., 2009. С. 319—326.

Ссылки

  • Бегунов Ю. К. [www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1157 Копиевский Илья Федорович] / Словарь русских писателей XVIII века. СПб., 1999.
  • [www.rulex.ru/xPol/index.htm Русский биографический словарь А. А. Половцова.] Т. «Кнаппе — Кюхельбекер». С. 245.
  • [www.biografija.ru/show_bio.aspx?id=65662 Биография с сайта Биография.ру]
  • [maskva.net/old/kapievich_bel.shtml Г. Прибытка. На всемирную пользу]  (белор.)

Отрывок, характеризующий Копиевский, Илья Фёдорович

– Ну, а ежели Марья Генриховна будет королем? – спросил Ильин.
– Она и так королева! И приказания ее – закон.
Только что началась игра, как из за Марьи Генриховны вдруг поднялась вспутанная голова доктора. Он давно уже не спал и прислушивался к тому, что говорилось, и, видимо, не находил ничего веселого, смешного или забавного во всем, что говорилось и делалось. Лицо его было грустно и уныло. Он не поздоровался с офицерами, почесался и попросил позволения выйти, так как ему загораживали дорогу. Как только он вышел, все офицеры разразились громким хохотом, а Марья Генриховна до слез покраснела и тем сделалась еще привлекательнее на глаза всех офицеров. Вернувшись со двора, доктор сказал жене (которая перестала уже так счастливо улыбаться и, испуганно ожидая приговора, смотрела на него), что дождь прошел и что надо идти ночевать в кибитку, а то все растащат.
– Да я вестового пошлю… двух! – сказал Ростов. – Полноте, доктор.
– Я сам стану на часы! – сказал Ильин.
– Нет, господа, вы выспались, а я две ночи не спал, – сказал доктор и мрачно сел подле жены, ожидая окончания игры.
Глядя на мрачное лицо доктора, косившегося на свою жену, офицерам стало еще веселей, и многие не могла удерживаться от смеха, которому они поспешно старались приискивать благовидные предлоги. Когда доктор ушел, уведя свою жену, и поместился с нею в кибиточку, офицеры улеглись в корчме, укрывшись мокрыми шинелями; но долго не спали, то переговариваясь, вспоминая испуг доктора и веселье докторши, то выбегая на крыльцо и сообщая о том, что делалось в кибиточке. Несколько раз Ростов, завертываясь с головой, хотел заснуть; но опять чье нибудь замечание развлекало его, опять начинался разговор, и опять раздавался беспричинный, веселый, детский хохот.


В третьем часу еще никто не заснул, как явился вахмистр с приказом выступать к местечку Островне.
Все с тем же говором и хохотом офицеры поспешно стали собираться; опять поставили самовар на грязной воде. Но Ростов, не дождавшись чаю, пошел к эскадрону. Уже светало; дождик перестал, тучи расходились. Было сыро и холодно, особенно в непросохшем платье. Выходя из корчмы, Ростов и Ильин оба в сумерках рассвета заглянули в глянцевитую от дождя кожаную докторскую кибиточку, из под фартука которой торчали ноги доктора и в середине которой виднелся на подушке чепчик докторши и слышалось сонное дыхание.
– Право, она очень мила! – сказал Ростов Ильину, выходившему с ним.
– Прелесть какая женщина! – с шестнадцатилетней серьезностью отвечал Ильин.
Через полчаса выстроенный эскадрон стоял на дороге. Послышалась команда: «Садись! – солдаты перекрестились и стали садиться. Ростов, выехав вперед, скомандовал: «Марш! – и, вытянувшись в четыре человека, гусары, звуча шлепаньем копыт по мокрой дороге, бренчаньем сабель и тихим говором, тронулись по большой, обсаженной березами дороге, вслед за шедшей впереди пехотой и батареей.
Разорванные сине лиловые тучи, краснея на восходе, быстро гнались ветром. Становилось все светлее и светлее. Ясно виднелась та курчавая травка, которая заседает всегда по проселочным дорогам, еще мокрая от вчерашнего дождя; висячие ветви берез, тоже мокрые, качались от ветра и роняли вбок от себя светлые капли. Яснее и яснее обозначались лица солдат. Ростов ехал с Ильиным, не отстававшим от него, стороной дороги, между двойным рядом берез.
Ростов в кампании позволял себе вольность ездить не на фронтовой лошади, а на казацкой. И знаток и охотник, он недавно достал себе лихую донскую, крупную и добрую игреневую лошадь, на которой никто не обскакивал его. Ехать на этой лошади было для Ростова наслаждение. Он думал о лошади, об утре, о докторше и ни разу не подумал о предстоящей опасности.
Прежде Ростов, идя в дело, боялся; теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (к опасности нельзя привыкнуть), но оттого, что он выучился управлять своей душой перед опасностью. Он привык, идя в дело, думать обо всем, исключая того, что, казалось, было бы интереснее всего другого, – о предстоящей опасности. Сколько он ни старался, ни упрекал себя в трусости первое время своей службы, он не мог этого достигнуть; но с годами теперь это сделалось само собою. Он ехал теперь рядом с Ильиным между березами, изредка отрывая листья с веток, которые попадались под руку, иногда дотрогиваясь ногой до паха лошади, иногда отдавая, не поворачиваясь, докуренную трубку ехавшему сзади гусару, с таким спокойным и беззаботным видом, как будто он ехал кататься. Ему жалко было смотреть на взволнованное лицо Ильина, много и беспокойно говорившего; он по опыту знал то мучительное состояние ожидания страха и смерти, в котором находился корнет, и знал, что ничто, кроме времени, не поможет ему.
Только что солнце показалось на чистой полосе из под тучи, как ветер стих, как будто он не смел портить этого прелестного после грозы летнего утра; капли еще падали, но уже отвесно, – и все затихло. Солнце вышло совсем, показалось на горизонте и исчезло в узкой и длинной туче, стоявшей над ним. Через несколько минут солнце еще светлее показалось на верхнем крае тучи, разрывая ее края. Все засветилось и заблестело. И вместе с этим светом, как будто отвечая ему, раздались впереди выстрелы орудий.
Не успел еще Ростов обдумать и определить, как далеки эти выстрелы, как от Витебска прискакал адъютант графа Остермана Толстого с приказанием идти на рысях по дороге.
Эскадрон объехал пехоту и батарею, также торопившуюся идти скорее, спустился под гору и, пройдя через какую то пустую, без жителей, деревню, опять поднялся на гору. Лошади стали взмыливаться, люди раскраснелись.
– Стой, равняйся! – послышалась впереди команда дивизионера.
– Левое плечо вперед, шагом марш! – скомандовали впереди.
И гусары по линии войск прошли на левый фланг позиции и стали позади наших улан, стоявших в первой линии. Справа стояла наша пехота густой колонной – это были резервы; повыше ее на горе видны были на чистом чистом воздухе, в утреннем, косом и ярком, освещении, на самом горизонте, наши пушки. Впереди за лощиной видны были неприятельские колонны и пушки. В лощине слышна была наша цепь, уже вступившая в дело и весело перещелкивающаяся с неприятелем.
Ростову, как от звуков самой веселой музыки, стало весело на душе от этих звуков, давно уже не слышанных. Трап та та тап! – хлопали то вдруг, то быстро один за другим несколько выстрелов. Опять замолкло все, и опять как будто трескались хлопушки, по которым ходил кто то.
Гусары простояли около часу на одном месте. Началась и канонада. Граф Остерман с свитой проехал сзади эскадрона, остановившись, поговорил с командиром полка и отъехал к пушкам на гору.
Вслед за отъездом Остермана у улан послышалась команда:
– В колонну, к атаке стройся! – Пехота впереди их вздвоила взводы, чтобы пропустить кавалерию. Уланы тронулись, колеблясь флюгерами пик, и на рысях пошли под гору на французскую кавалерию, показавшуюся под горой влево.
Как только уланы сошли под гору, гусарам ведено было подвинуться в гору, в прикрытие к батарее. В то время как гусары становились на место улан, из цепи пролетели, визжа и свистя, далекие, непопадавшие пули.
Давно не слышанный этот звук еще радостнее и возбудительное подействовал на Ростова, чем прежние звуки стрельбы. Он, выпрямившись, разглядывал поле сражения, открывавшееся с горы, и всей душой участвовал в движении улан. Уланы близко налетели на французских драгун, что то спуталось там в дыму, и через пять минут уланы понеслись назад не к тому месту, где они стояли, но левее. Между оранжевыми уланами на рыжих лошадях и позади их, большой кучей, видны были синие французские драгуны на серых лошадях.


Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. Ближе, ближе подвигались расстроенными толпами уланы, и французские драгуны, преследующие их. Уже можно было видеть, как эти, казавшиеся под горой маленькими, люди сталкивались, нагоняли друг друга и махали руками или саблями.
Ростов, как на травлю, смотрел на то, что делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Он оглянулся вокруг себя. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.
– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем…
– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…
Ростов, не дослушав его, толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона, и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, что и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая. Он видел, что драгуны близко, что они скачут, расстроены; он знал, что они не выдержат, он знал, что была только одна минута, которая не воротится, ежели он упустит ее. Пули так возбудительно визжали и свистели вокруг него, лошадь так горячо просилась вперед, что он не мог выдержать. Он тронул лошадь, скомандовал и в то же мгновение, услыхав за собой звук топота своего развернутого эскадрона, на полных рысях, стал спускаться к драгунам под гору. Едва они сошли под гору, как невольно их аллюр рыси перешел в галоп, становившийся все быстрее и быстрее по мере того, как они приближались к своим уланам и скакавшим за ними французским драгунам. Драгуны были близко. Передние, увидав гусар, стали поворачивать назад, задние приостанавливаться. С чувством, с которым он несся наперерез волку, Ростов, выпустив во весь мах своего донца, скакал наперерез расстроенным рядам французских драгун. Один улан остановился, один пеший припал к земле, чтобы его не раздавили, одна лошадь без седока замешалась с гусарами. Почти все французские драгуны скакали назад. Ростов, выбрав себе одного из них на серой лошади, пустился за ним. По дороге он налетел на куст; добрая лошадь перенесла его через него, и, едва справясь на седле, Николай увидал, что он через несколько мгновений догонит того неприятеля, которого он выбрал своей целью. Француз этот, вероятно, офицер – по его мундиру, согнувшись, скакал на своей серой лошади, саблей подгоняя ее. Через мгновенье лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть не сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу.
В то же мгновение, как он сделал это, все оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends!» [Сдаюсь!] Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскочившие гусары выпростали ему ногу и посадили его на седло. Гусары с разных сторон возились с драгунами: один был ранен, но, с лицом в крови, не давал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий взлеаал, поддерживаемый гусаром, на его лошадь. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары торопливо поскакали назад с своими пленными. Ростов скакал назад с другими, испытывая какое то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.
Граф Остерман Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, благодарил его и сказал, что он представит государю о его молодецком поступке и будет просить для него Георгиевский крест. Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но все то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем нибудь? Нет. Все не то! – Что то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».
Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову все так же было неловко и чего то совестно.
Весь этот и следующий день друзья и товарищи Ростова замечали, что он не скучен, не сердит, но молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один и о чем то все думал.
Ростов все думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, – и никак не мог понять чего то. «Так и они еще больше нашего боятся! – думал он. – Так только то и есть всего, то, что называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своей дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»
Но пока Николай перерабатывал в себе эти вопросы и все таки не дал себе ясного отчета в том, что так смутило его, колесо счастья по службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. Его выдвинули вперед после Островненского дела, дали ему батальон гусаров и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения.


Получив известие о болезни Наташи, графиня, еще не совсем здоровая и слабая, с Петей и со всем домом приехала в Москву, и все семейство Ростовых перебралось от Марьи Дмитриевны в свой дом и совсем поселилось в Москве.
Болезнь Наташи была так серьезна, что, к счастию ее и к счастию родных, мысль о всем том, что было причиной ее болезни, ее поступок и разрыв с женихом перешли на второй план. Она была так больна, что нельзя было думать о том, насколько она была виновата во всем случившемся, тогда как она не ела, не спала, заметно худела, кашляла и была, как давали чувствовать доктора, в опасности. Надо было думать только о том, чтобы помочь ей. Доктора ездили к Наташе и отдельно и консилиумами, говорили много по французски, по немецки и по латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которой страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которой одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений в страданиях этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же, как не может прийти колдуну мысль, что он не может колдовать) потому, что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому, что за то они получали деньги, и потому, что на это дело они потратили лучшие годы своей жизни. Но главное – мысль эта не могла прийти докторам потому, что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что заставляли проглатывать больную большей частью вредные вещества (вред этот был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина – почему всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты и аллопаты) потому, что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей, любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые испытывает человек во время страдания. Они удовлетворяли той вечной, человеческой – заметной в ребенке в самой первобытной форме – потребности потереть то место, которое ушиблено. Ребенок убьется и тотчас же бежит в руки матери, няньки для того, чтобы ему поцеловали и потерли больное место, и ему делается легче, когда больное место потрут или поцелуют. Ребенок не верит, чтобы у сильнейших и мудрейших его не было средств помочь его боли. И надежда на облегчение и выражение сочувствия в то время, как мать трет его шишку, утешают его. Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке и ежели порошки эти непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.
Что же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели на слабую, тающую Наташу, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни, предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для окружающих? Чем строже и сложнее были эти правила, тем утешительнее было для окружающих дело. Как бы переносил граф болезнь своей любимой дочери, ежели бы он не знал, что ему стоила тысячи рублей болезнь Наташи и что он не пожалеет еще тысяч, чтобы сделать ей пользу: ежели бы он не знал, что, ежели она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и повезет ее за границу и там сделает консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности о том, как Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров еще лучше определил болезнь? Что бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда ссориться с больной Наташей за то, что она не вполне соблюдает предписаний доктора?