Васильев, Павел Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Павел Васильев
Имя при рождении:

Павел Николаевич Васильев

Дата рождения:

23 декабря 1909 (5 января 1910)(1910-01-05)

Место рождения:

Зайсан, Семипалатинская губерния, Российская империя

Дата смерти:

16 июля 1937(1937-07-16) (27 лет)

Место смерти:

Лефортовская тюрьма, Москва, СССР

Род деятельности:

поэт

Направление:

«героическая поэзия»

Па́вел Никола́евич Васи́льев (23 декабря 1909 (5 января 1910), Зайсан, Семипалатинская губерния — 16 июля 1937, Москва) — русский советский поэт, родоначальник (по определению С. Клычкова) «героического периода»[1] в русской литературе — «эпохи побеждающего в человеческой душе коммунизма».





Биография

Родился 5 января 1910 года (23 декабря 1909 года по ст. ст.) в Зайсане (ныне Республика Казахстан)[2]. Отец — Николай Корнилович Васильев (1886—1940), сын пильщика и прачки, выпускник Семипалатинской учительской семинарии. Мать — Глафира Матвеевна, урожд. Ржанникова (1888—1943), дочь крестьянина Красноуфимского уезда Пермской губернии, окончила прогимназию в Павлодаре. В 1906 году супруги Васильевы приехали в Зайсан, где Николай Корнилович поступил учителем в приходскую школу. Два первых ребёнка, Владимир и Нина, умерли в младенчестве. Боясь за судьбу третьего, Павла, Васильевы в 1911 года переехали в Павлодар, где Николай Корнилович преподавал на педагогических курсах.

Васильевы часто переезжали по местам службы Николая Корниловича: в 1913 году — в станицу Сандыктавскую; в 1914 году — в Атбасар; в 1916 году — в Петропавловск, где Павел поступил в первый класс; в 1919 году — в Омск, где Н. К. Васильев оказался, будучи мобилизован в армию Колчака. В конце 1920 года Васильевы вернулись в Павлодар, где поселились у родителей Глафиры Матвеевны. Павел учился в 7-летней школе, находящейся в ведении Управления водного транспорта, которой заведовал его отец, затем — в школе II ступени. Летом 1923 года отправился в организованное для учащихся плавание на пароходе вверх по Иртышу до озера Зайсан.

Первые стихи написал в 1921 году. По просьбе учителя литературы написал стихотворение к годовщине смерти В. И. Ленина, ставшее школьной песней.

По окончании школы, в июне 1926 года уехал во Владивосток, несколько месяцев проучился в Дальневосточном университете, где прошло его первое публичное выступление. Участвовал в работе литературно-художественного общества, поэтической секцией которого руководил Рюрик Ивнев. Здесь же состоялась его первая публикация: в газете «Красный молодняк» 6 ноября 1926 года было напечатано стихотворение «Октябрь».

В начале декабря 1926 года уехал в Москву. По пути останавливался в Хабаровске, Новосибирске, Омске, где участвовал в литературных собраниях и печатался в местной периодике, в том числе в журнале «Сибирские огни», выходившем под редакцией В. Зазубрина. В Москву приехал в июле 1927 года, по направлению Всероссийского Союза писателей поступил на литературное отделение Рабфака искусств им. А. В. Луначарского (не окончил).

В 1928 году жил у родителей в Омске, участвовал в местной литературной жизни. В августе Васильев и Н. Титов отправились в странствие по Сибири и Дальнему Востоку. Работали культмассовиками, охотниками, матросами, старателями на золотых приисках на Селемдже, о чём Васильев рассказал в книгах очерков «В золотой разведке» (1930) и «Люди в тайге» (1931); много печатались, часто подписываясь псевдонимами «Павел Китаев» и «Николай Ханов». По возвращении с приисков в Хабаровск вели богемный образ жизни, вызвав осуждающие отклики в прессе, с появлением которых Васильев уехал во Владивосток, где публиковал очерки в газете «Красное знамя».

Осенью 1929 года приехал в Москву. Работал в газете «Голос рыбака», в качестве специального корреспондента ездил на Каспий и Арал.

В 1930—1932 годах стихи Васильева печатались в «Известиях», «Литературной газете», «Новом мире», «Красной нови», «Земле советской», «Пролетарском авангарде», «Женском журнале», «Огоньке» и других периодических изданиях. Одно из стихотворений посвятил Наталье Кончаловской. Признание поэтического таланта сопровождалось постоянными оговорками о чуждости Васильева новому строю, яркая личность поэта стала обрастать окололитературными сплетнями, как было в своё время с Сергеем Есениным. Весной 1932 года арестован, вместе с Н. Ановым, Е. Забелиным, С. Марковым, Л. Мартыновым и Л. Черноморцевым, по обвинению в принадлежности к контрреволюционной группировке литераторов — дело т. н. «Сибирской бригады», — приговорён к высылке в Северный край на три года, однако освобождён условно.

В 1934 году статья М. Горького «О литературных забавах»[3] положила начало кампании травли Васильева: его обвиняли в пьянстве, хулиганстве, нарушении паспортного режимаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2031 день], антисемитизме, белогвардейщине и защите кулачества. В январе 1935 года исключён из Союза писателей, в июле арестован и осуждён за «злостное хулиганство»; срок отбывал в Рязанской тюрьме. Освобождён весной 1936 года.

В 1936 году на экраны СССР вышел фильм «Партийный билет», в котором Васильев стал прообразом главного антигероя — «шпиона», «диверсанта» и «врага народа».

В феврале 1937 года арестован в третий раз, 15 июля приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу по обвинению в принадлежности к «террористической группе», якобы готовившей покушение на Сталина. Расстрелян в Лефортовской тюрьме 16 июля 1937 года. Похоронен в общей могиле «невостребованных прахов» на новом кладбище Донского монастыря в Москве. На Кунцевском кладбище в Москве Павлу Васильеву установлен кенотаф рядом с могилой его жены Е.А. Вяловой-Васильевой..

В 1956 году посмертно реабилитирован. Заново разгорелись споры о его политической позиции, в ходе которых поэта достойно защищал C. Залыгин. Большую роль в восстановлении доброго имени, в собирании и подготовке к изданию разрозненного тогда наследия Васильева сыграли его вдова Елена Александровна Вялова-Васильева (1909—1990) и его свояк и литературный покровитель Иван Гронский (в 1930-е годы — ответственный редактор газеты «Известия» и журнала «Новый мир»), а также поэты Павел Вячеславов, Сергей Поделков и Григорий Санников, на свой страх и риск собиравшие и хранившие произведения Васильева, в том числе неизданные.

Творчество

В стихах Васильева сочетаются фольклорные мотивы старой России с открытым, лишённым штампов языком революции и СССР. Выросший в Казахстане среди прииртышских казачьих станиц, основанных потомками новгородских ушкуйников, ходивших на Обь ещё в XIV веке, будущий поэт с детства впитал две культуры — русскую и казахскую, что позволило ему стать своеобразным мостом между противоположностями — Востоком и Западом, Европой и Азией.

Поэзия Васильева исполнена самобытной образной силы. Сказочные элементы сочетаются в ней с историческими картинами из жизни казачества и с революционной современностью. Сильные личности, мощные звери, жестокие события и многоцветные степные ландшафты — всё это смешивается и выливается у него в экспрессивные, стремительные сцены в стихах с переменным ритмом.

Вольфганг Казак

В поэме «Кулаки», которую считали «одним из самых значительных»[4] произведений поэта, им ярко показана разноплановость советской деревни, невозможность быстро привыкнуть к обобществлению и коллективизации, борьба с кулаками, ведущаяся советской властью и часто приводящая к трагическим последствиям.

В своей последней, во многом автобиографической поэме «Христолюбовские ситцы» (1935—1936) Павел Васильев изобразил грядущий период развития страны и показал в образе Игнатия Христолюбова мучительный, но неизбежный процесс формирования героического человека будущего — художника и творца, сочетающего в себе идеалы Христа с практическими делами Ленина, — гения, способного преодолеть пороки этого мира.

Огромная взрывная сила мыслей и образов Павла Васильева основана на страстной вере поэта в то, что увековеченное им в стихах «прекраснейшее, выспренное» будущее страны и мира безусловно будет воплощено в жизнь новыми героями, идущими по его стопам.

Поэзия Васильева оказала заметное влияние на последующих русских поэтов.

С его неистовым, жизненным, неукротимо неутоли­мым, охваченным пламенем высокой гражданственной страсти талантом он не прошёл бесследно ни для чита­телей, ни для поэтов. Его народная почва, его из-под корней древа народной жизни истоки, обогащенные не­дюжинным талантом, даже будучи под спудом времен­ной неизвестности, оплодотворяли советскую поэзию вер­ным опытом советского в полном смысле этого слова поэ­та. И то, что не до конца получилось, скажем, у Василье­ва, когда он пытался создать песню-поэму, закончено, осуществлено Прокофьевым в его «Песне о России». И в таких поэтах, как Сергей Поделков, Василий Федоров и Борис Ручьев, разве не чувствуется, особенно в более раннем периоде их развития, если не школа, то воздей­ствие Васильевского таланта. Я не говорю уже о более молодых, скажем, о Цыбине, «Родительская степь» кото­рого не намекает, а имеет прямой отправительный адрес из эпической лирики Павла Васильева.

Дм. Ковалёв[5]

Память

  • Россия
    • В 2003 году в Омске на бульваре Мартынова установили памятный знак-камень поэту. Одна из муниципальных библиотек Омска носит его имя[6].
    • 5 марта 2011 г. в Москве на доме № 26 по 4-й Тверской-Ямской ул. открыта мемориальная доска П. Васильеву[7].
  • Казахстан
    • В 1991 году в Павлодаре открыт дом-музей поэта. Одна из улиц Усть-Каменогорска на левобережье Иртыша носит его имя.
    • В октябре 2011 г. в Павлодаре [www.lgz.ru/article/17266/ открыт памятник] Павлу Васильеву. Памятник установлен в старой части города, недалеко от улицы, носящей имя поэта. Автор – художник и скульптор Кажибек Баймулдин.
    • В Петропавловске есть улица Павла Васильева, на ней находится школа №1, монумент независимости, улица делится на части городским парком и рынком Алтын базар, а так проходит почти через весь город. кстати, здание школы где учился Васильев сохранилось, там теперь колледж.
  • Посвящения
    • Анатолий Поперечный [liricon.ru/pavel-vasilev.html Павел Васильев]
    • Семен Кирсанов Павлу Васильеву: стихи / С. Кирсанов // Огонек. – 1972. - №24.
    • Вышеславский А. Павлу Васильеву / А. Вышеславский // Литературная Россия. – 1971. – 12 февраля.
    • Азаров В. На родине Павла Васильева: стихи / В. Азаров // Звезда. – 1979. - №2.
    • Васильев В. Детство Павла Васильева: повесть / В. Васильев. – Новосибирск, 1974.

Произведения

Поэмы

  • Песня о гибели казачьего войска (1928—1932)
  • Лето (1932)
  • Август (1932)
  • Одна ночь (1933)
  • Соляной бунт (М., ГИЗ,1933. - 150 с., 5 000 экз. Единственная, вышедшая отдельным изданием при жизни автора)
  • Кулаки (1933—1934)
  • Синицын и К° (1934)
  • Женихи (1935)
  • Принц Фома (1936)
  • Христолюбовские ситцы (1935—1936, последняя законченная поэма).
  • Патриотическая поэма (1936, не окончена)

Стихотворения

  • Листвой тополиной и пухом лебяжьим… (1930)
  • Товарищ Джурбай (1930)
  • Строителю Евгении Стэнман (1932)
  • [er3ed.qrz.ru/vasilyev.htm#stihi Стихи в честь Натальи] (1934)
  • Другу поэту (1934).
  • [www.stihi-rus.ru/1/Vasilev/16.htm Тройка]

Издания

  • Соляной бунт. Поэма — ОГИЗ, Государственное издательство художественной литературы, Тираж 2000 экз. Типография «Советский печатник» 1934. — 150 с.
  • Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», 1968 г., 632 с., тираж 25000 экз.
  • Стихотворения. Библиотека советской поэзии. М., «Художественная литература», 1975 г., 208 с., тираж 25000 экз.
  • Избранное — М., «Худож. Лит.», 1988 г., 414 с., тираж 50000 экз.
  • Верю в неслыханное счастье. Стихотворения — М., «Молодая гвардия»,1988 г. 159 с., тираж 40000 экз.
  • Стихотворения и поэмы — Москва, «Советская Россия», 1989 г., 288 с. тираж 50000 экз.
  • Весны возвращаются — М., «Правда», 1991 г., 448 с., тираж 100000 экз.
  • Сочинения. Письма. — М., «Эллис Лак 2000», 2002 г., 896 с., тираж 5000 экз. Электронная версия coollib.com/b/192873/read#t252

См. также

Памир (литературная группа)

Напишите отзыв о статье "Васильев, Павел Николаевич"

Примечания

  1. Васильев Павел Николаевич Стихотворения и поэмы, Л. О. изд. «Советский писатель», 1968
  2. [www.litmuseum.ru/litdom4.pdf «Ему дано восстать и победить…»] PDF «Литературный дом», (4) 2010. Специальный выпуск.
  3. См. об этом отрывок из воспоминаний И. М. Гронского «Из прошлого…»: «Алексей Максимович писал, что Васильева надо „изолировать“, чтобы он не оказывал дурного влияния на молодых поэтов. В ответ на это Павел сочинил эпиграмму…» [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages4fa1.html?Key=24284&page=7]
  4. П. Васильев. Стихи. Библиотека сибирской поэзии. 1966
  5. Ковалёв Д. [kovalevdmitrij.narod.ru/sorokin.files/pavvas.htm - Неистовое естество. Статья о поэзии П. Васильева].
  6. www.lib.omsk.ru/bibl.php?page=bib_no34 Библиотека имени Васильева, Ленинский АО
  7. archive.is/20120708045151/dubrov-g.narod.ru/vasilyev.html/ Открытие мемориальной доски Павлу Васильеву в Москве

Источники

  • П. Выходцев. ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ. Очерк жизни и творчества. Серия «Писатели Советской России». — М., «Сов. Россия», 1971. — 144с.
  • Воспоминания о Павле Васильеве / Сост. С. Е. Черных, Г. А. Тюрин. — Алма-Ата: Жазушы, 1989. — 301 с.
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.</span>

Ссылки

  • [www.stoletie.ru/kultura/ja_uvizhu_volchi_izumrudy__2009-12-23.htm «Я увижу волчьи изумруды...» К 100-летию замечательного русского поэта Павла Васильева]
  • [vasiliev.ouc.ru/ БИБЛИОТЕКА ПОЭЗИИ. Павел Васильев]
  • [www.rznodb.ru/liter_map/home.htm Литературная карта Рязанской области. ВАСИЛЬЕВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ]
  • [www.vladlib.ru/elib/litkarta/vasiliev_p.html Литературная карта города Владивостока. ВАСИЛЬЕВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ]
  • [www.lgz.ru/article/14625/ Литературная газета, №47-48(2010-11-24). Памятные даты декабря]
  • [antology.igrunov.ru/authors/vasilyev/ Павел Васильев на сайте «Антология самиздата»]
  • [www.hrono.ru/biograf/vasilev_p.html биография на сайте «Хронос»]
  • [www.newizv.ru/news/2007-10-19/78355/ Подстреленный на взлёте.] Из антологии Е. Евтушенко «Десять веков русской поэзии»
  • [magazines.russ.ru/ra/2006/1/fo20.html «Павел Васильев. Краткая история васильеведения»] Александр Фомин.
  • [www.polg2.narod.ru/organiz/ideal.htm «КАМЕНОТЕС» (Поэт Павел Васильев как русская национальная идея)] Александр Ионов
  • Варлам Шаламов [shalamov.ru/library/32/3.html Воспоминания о Павле Васильеве]
  • Валентин Сорокин. [www.hrono.ru/text/2002/krest01.html ДЕЛО № 11254]
  • [ogrig.ru/?page_id=1739 «Юноша с серебряной трубой» (Очерки о Павле Васильеве)] Ольга Григорьева
  • [magazines.russ.ru/sib/2009/11/po13.html Борис Поздняков. Мой Павел Васильев. Журнал «Сибирские огни», 2009, №11.]
  • [magazines.russ.ru/sib/2012/3/po14.html Борис Поздняков. Павел Васильев в Новосибирске. Журнал «Сибирские огни», 2012, №3]
  • [kp.kazpravda.kz/c/1217879029 Любовь Кашина, директор Дома-музея имени П. Васильева. Для вашей жизни — жизнь моя. Газета «Казахстанская Правда», 05.08.2008]
  • [www.sibogni.ru/archive/33/374 Любовь Кашина. Наши имена припоминая. Журнал «Сибирские огни», 2004, №3.]
  • [www.sibogni.ru/archive/86/1035 Гронская Светлана. «Здесь я рассадил свои тополя...». Журнал «Сибирские огни», 2008, №8.]

Стихи в интернете

  • [libverse.ru/vasilyev/list.html Библиотека русской поэзии. Стихотворения Павла Васильева]
  • [vcisch2.narod.ru/VASILIEV/Vasiliev.htm ПОГИБШИЕ ПОЭТЫ – жертвы коммунистических репрессий. Павел Васильев]
  • [az.lib.ru/w/wasilxew_p_n/ Lib.Ru/Классика: Васильев Павел Николаевич: Собрание сочинений]
  • www.stihi-rus.ru/1/Vasilev/
  • www.pavlodar.ru/man2.shtml
  • [er3ed.qrz.ru/vasilyev.htm Павел Васильев. Стихи. Биография. Фото] на сайте [er3ed.qrz.ru/ «Лучшие русские поэты и стихи»]
  • www.polg2.narod.ru/organiz/stihi.htm

Отрывок, характеризующий Васильев, Павел Николаевич

Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухого, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем то растревожена.
– Ну, что, мой друг? – спросила графиня.
– Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
– Annette, ради Бога, не откажи мне, – сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
– Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом – деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…


Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, [страшный дракон,] даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
– Ну, как же, батюшка, mon tres honorable [почтеннейший] Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l'etat, [Вы рассчитываете иметь доход с казны,] с роты доходец получать хотите?
– Нет с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение…
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
– Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
– Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, – продолжал Берг, – и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, – продолжал он, пуская колечко.
– La balance у est… [Баланс установлен…] Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le рroverbe, [как говорит пословица,] – перекладывая янтарь на другую сторону ртa, сказал Шиншин и подмигнул графу.
Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая всё это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
– Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, – сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
– Вы недавно приехали? – спрашивала у него графиня.
– Oui, madame, [Да, сударыня,] – отвечал он, оглядываясь.
– Вы не видали моего мужа?
– Non, madame. [Нет, сударыня.] – Он улыбнулся совсем некстати.
– Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
– Очень интересно..
Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Les Razoumovsky… ca a ete charmant… Vous etes bien bonne… La comtesse Apraksine… [Разумовские… Это было восхитительно… Вы очень добры… Графиня Апраксина…] слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу.
– Марья Дмитриевна? – послышался ее голос из залы.
– Она самая, – послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по русски.
– Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. – Ты что, старый греховодник, – обратилась она к графу, целовавшему ее руку, – чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут… – Она указывала на девиц. – Хочешь – не хочешь, надо женихов искать.
– Ну, что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу) – говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. – Знаю, что зелье девка, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.
– Э, э! любезный! поди ка сюда, – сказала она притворно тихим и тонким голосом. – Поди ка, любезный…
И она грозно засучила рукава еще выше.
Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки.
– Подойди, подойди, любезный! Я и отцу то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе то и Бог велит.
Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие.
– Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!… Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.
Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха.
– Ну, что ж, к столу, я чай, пора? – сказала Марья Дмитриевна.
Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна – с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех по одиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов.
На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны – дети, гувернеры и гувернантки. Граф из за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо, казалось ей, своею краснотой резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском всё громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, всё более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг с нежной улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал a la tortue, [черепаховый,] и кулебяки и до рябчиков он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткою бутылке таинственно высовывал из за плеча соседа, приговаривая или «дрей мадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, всё с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему.
Николай сидел далеко от Сони, подле Жюли Карагиной, и опять с той же невольной улыбкой что то говорил с ней. Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, что говорили между собою Николай и Жюли. Гувернантка беспокойно оглядывалась, как бы приготавливаясь к отпору, ежели бы кто вздумал обидеть детей. Гувернер немец старался запомнить вое роды кушаний, десертов и вин с тем, чтобы описать всё подробно в письме к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий, с завернутою в салфетку бутылкой, обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтобы утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности.


На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
– И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? – сказал Шиншин. – II a deja rabattu le caquet a l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. [Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.]
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
– А затэ м, мы лосты вый государ, – сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь . – Затэм, что импэ ратор это знаэ т. Он в манифэ стэ сказал, что нэ можэ т смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэ зопасност империи, достоинство ее и святост союзов , – сказал он, почему то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста… «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир – решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению „намерения сего новые усилия“.
– Вот зачэм, мы лосты вый государ, – заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
– Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient a merveille. [Это нам кстати.] Уж на что Суворова – и того расколотили, a plate couture, [на голову,] а где y нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Спрашиваю я вас,] – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
– Мы должны и драться до послэ днэ капли кров, – сказал полковник, ударяя по столу, – и умэ р р рэ т за своэ го импэ ратора, и тогда всэ й будэ т хорошо. А рассуждать как мо о ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо о ожно менше, – докончил он, опять обращаясь к графу. – Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ , молодой человек и молодой гусар? – прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
– Совершенно с вами согласен, – отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, – я убежден, что русские должны умирать или побеждать, – сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
– C'est bien beau ce que vous venez de dire, [Прекрасно! прекрасно то, что вы сказали,] – сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
– Вот это славно, – сказал он.
– Настоящэ й гусар, молодой человэк, – крикнул полковник, ударив опять по столу.
– О чем вы там шумите? – вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. – Что ты по столу стучишь? – обратилась она к гусару, – на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы перед тобой?