Дипломатическая изоляция Советского правительства (1917—1924)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Дипломатическая изоляция Советского правительства — процесс международной изоляции большевистского правительства, развернувшийся вскоре после прихода РСДРП(б) к власти в октябре 1917 года. В течение года практически все страны, поддерживавшие ранее дипломатические отношения с Россией, разрывают их, отказываясь признавать Совнарком законным правительством. Процесс изоляции завершается только к 1924 году с началом признания СССР иностранными державами.

Революция 1917 года в России


Общественные процессы
До февраля 1917 года:
Предпосылки революции

Февраль — октябрь 1917 года:
Демократизация армии
Земельный вопрос
После октября 1917 года:
Бойкот правительства госслужащими
Продразвёрстка
Дипломатическая изоляция Советского правительства
Гражданская война в России
Распад Российской империи и образование СССР
Военный коммунизм

Учреждения и организации
Вооружённые формирования
События
Февраль — октябрь 1917 года:

После октября 1917 года:

Персоналии
Родственные статьи




История изоляции

Авторитетная в Британии газета «Таймс» встретила Октябрьское вооружённое восстание 1917 года в Петрограде заголовком «Революция сделана в Германии». Судя по всему, державы Антанты руководствовались только прагматичными интересами; в этом плане показательно заявление французского посла в Петрограде Мориса Палеолога, сделанное им во время Февральской революции:

У Летнего сада я совершенно окружен толпой, которая задерживает на ходу автомобиль с забронированными пулеметами и хочет меня посадить и отвезти в Таврический дворец. Студент-верзила, размахивая красным флагом, кричит мне в лицо на хорошем французском языке:

— Идите приветствовать русскую Революцию. Красное знамя отныне — флаг России; почтите его от имени Франции.

Он переводит эти слова по-русски. Они вызывают неистовое «ура». Я отвечаю:

— Я не могу лучше почтить русскую свободу, как предложив вам крикнуть вместе со мной: «Да здравствует война»!

Он, конечно, остерегается перевести мои слова.

— Морис Палеолог. Царская Россия перед революцией.[1]

Приход к власти большевиков сопровождался международным бойкотом. Державы Антанты отказались признавать новую власть, ряд нейтральных государств вслед за Антантой разорвали с Россией дипломатические отношения. Так, отношения разорвали Аргентина, Бразилия, Великобритания, Греция, Дания, Испания, Куба, Норвегия, Парагвай, Румыния, США, Таиланд, Швейцария, Эфиопия. Процесс международной блокады новой власти в целом завершается к декабрю 1918 года с разрывом дипломатических отношений с Норвегией и Данией; за границей остаются только советский посол в Германии, и представитель в США[2].

Наркоминдел Лев Троцкий пытается, согласно дипломатическому протоколу, сообщить послам иностранных держав о вступлении в должность. Он пытается лично посетить британского посла Бьюкенена, однако тот отказывается принять его, после чего посол получает от неизвестных букет цветов с надписью «Браво! Благодарим вас!»[3]

21 ноября Троцкий рассылает послам союзных держав ноту о прекращении войны, которую они игнорируют. Антанта отказывается признавать Совнарком законным правительством, сославшись на нарушение Россией союзнических обязательств, закреплённых соглашением от 5 сентября 1914 года. Также Троцкий объявляет о намерении новой власти опубликовать все тайные договоры царского правительства.

27 ноября Троцкий рассылает послам союзных держав ноту, в которой заявляет, что речь идёт не о сепаратном, а о всеобщем мире.

Великобритания

В декабре 1917 года разгорается конфликт новой власти с Великобританией: Ленин выпускает воззвание к населению Британской Индии с призывом «сбросить иго чужеземных эксплуататоров». Так как Великобритания отказалась признавать большевиков, деятельность дипкурьеров оказалась парализована, из-за того, что Британия отказалась выдавать им визы. В ответ наркоминдел Троцкий пригрозил послу Бьюкенену по принципу око за око, зуб за зуб запретить британским курьерам и самому послу въезд и выезд из России, после чего визы всё-таки были получены. Этот метод впоследствии использовался советским правительством и в отношении других иностранных держав, в том числе после отставки Троцкого с поста наркоминдела в марте 1918 года.

С января по сентябрь 1918 года в Лондоне находится советский представитель, будущий наркоминдел Литвинов М. М., с которым Британия поддерживает контакты неофициально, причём параллельно продолжает существовать старое посольство во главе с Набоковым К. Д.

После заключения Брестского мира отношение британцев к Литвинову резко портится. В сентябре 1918 года арестован в ответ на арест советскими властями британского представителя в Москве Локкарта, обвинённого в антибольшевистском заговоре. В ходе проведённых ВЧК арестов британских дипломатов британский военно-морской атташе Фрэнсис Кроми оказывает чекистам вооружённое сопротивление и погибает, а наиболее активный агент Сидней Рейли бежит из России, неудачно попытавшись завербовать Бонч-Бруевича М. Д. и латыша Берзина Э. П. В ноябре 1918 года стороны проводят обмен Литвинова на Локкарта (более подробно см. Дело Локкарта).

Франция

В январе 1918 года Каменев Л. Б. направился во Францию в качестве посла. К этому времени он начал вызывать сильное раздражение Ленина своей позицией по поводу Октябрьского вооружённого восстания и по поводу мира с Германией; отправив его в Западную Европу, Ленин надеялся на какое-то время его нейтрализовать.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4034 дня] По пути во Францию поезд с Каменевым был обстрелян на финской территории, а в норвежском порту Берген его попытались арестовать британцы[4]. После того, как Франция отказалась признавать его полномочия, Каменев был вынужден вернуться обратно через принадлежавшие Финляндии Аландские острова, где был арестован «белофиннами».

Финляндия

Так как во время Финской гражданской войны Россия поддерживала Финскую Красную гвардию, «белофинны» восприняли Каменева как посла враждебного государства. После нескольких месяцев пребывания в нескольких разных тюрьмах Каменев был освобождён только в первых числах августа 1918 года. Фактически Маннергейм взял его в заложники, и Каменев был обменян на тридцать «белофиннов», арестованных в конце мая 1918 года большевиками в Петрограде и также взятых в заложники.

Германия

Единственной иностранной державой, признавшей новую власть, стала Германия (3 марта 1918 года). С 19 апреля 1918 года полпредом России в Германии стал Иоффе А. А., бывший «межрайонец», после Февральской революции освобождённый из ссылки и летом 1917 года примкнувший к большевикам. Практически немедленно после прибытия в Берлин Иоффе развернул пропагандистскую сеть, действовавшую, главным образом в Германии. Через Иоффе также велось финансирование большевиками радикальных германских социалистов, в первую очередь Союза Спартака (радикального левого крыла Независимой социал-демократической партии), на что было выделено до 10 млн золотых рублей.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4034 дня]

Деятельность Иоффе не ограничивалось одной только Германией. По подсчётам германских спецслужб, он сносился с Австрией, Швейцарией, Нидерландами и скандинавскими странами посредством от ста до двухсот дипкурьеров. По выражению Ричарда Пайпса, Иоффе «вёл революционную работу с поразительной наглостью» и прямо поставлял оружие и деньги в очаги недовольства перед самым началом Ноябрьской революции в Германии. В ноябре 1918 года он был задержан немецкими властями на берлинском вокзале с революционными воззваниями «к германскому пролетариату». В результате провокации германских спецслужб на вокзале «случайно» упал и разбился ящик с дипломатической советской почтой, из которого выпали прокламации. 5—6 ноября 1918 года депортирован из Германии вместе со всем полпредством; таким образом, дипломатические отношения были разорваны. Уже 9 ноября в Германии началась революция, а 13 ноября советское правительство аннулировало Брестский мир.

Однако надежды коммунистов на установление в Германии Советской власти оказались преувеличены. Германские радикалы не смогли привлечь народ популистскими лозунгами по большевистскому образцу: лозунг немедленного мира не имел смысла в условиях, когда Германия и так капитулировала, а земельный вопрос в Германии стоял не так остро, как в России. Процесс развала армии в Германии также зашёл не так далеко: в Германии тоже началось образование солдатских комитетов по российскому образцу, однако офицеры смогли захватить в них существенное влияние. Кроме того, началось образование полувоенных правых организаций, фрайкоров.

Союзная Германии Австро-Венгрия склонялась к признанию новой власти в России, однако дипломатические отношения в итоге так установлены и не были.

Соединённые Штаты Америки

Соединённые Штаты Америки разорвали дипломатические отношения с Россией сразу после Октябрьского вооружённого восстания в Петрограде. Государственный департамент США направляет в посольство США в России инструкцию «воздержаться от каких-либо прямых контактов с большевистским правительством». 27 февраля 1918 года американское посольство убывает из Петрограда в Вологду, 25 июля — в Архангельск и покидает Россию 14 сентября 1919 года.

Вплоть до 30 июня 1922 года Соединённые Штаты продолжали считать российским послом назначенного Временным правительством Бахметьева Б. А. Назначенному Совнаркомом в середине 1918 года на должность посла Литвинову М. М. было отказано в аккредитации, в марте 1919 года США проигнорировали верительные грамоты представителя России Мартенса Ф. Ф., предложив ему покинуть США.

В ноябре 1922 года Государственный департамент уведомил российские консульства в Бостоне, Чикаго и Сиэттле об аннулировании их полномочий[5]. Дипломатические отношения были восстановлены только 16 ноября 1933 года после длительных переговоров.

В 1919 году из Скандинавии выслан советский полпред Воровский В. В.

Частично прорвать дипломатическую изоляцию удалось в мае 1919 года с установлением дипломатических отношений со Швейцарией, однако уже спустя несколько месяцев они опять были разорваны.


Хронология революции 1917 года в России
До:
Борьба за легитимацию новой власти:

Вооружённая борьба немедленно после взятия большевиками власти:

Формирование новой власти:

Кризис новой власти:

После:

Первые шаги новой власти:


См. также

Напишите отзыв о статье "Дипломатическая изоляция Советского правительства (1917—1924)"

Ссылки

  1. [az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml Lib.ru/Классика: Палеолог Морис. Царская Россия накануне революции]
  2. [diphis.ru/za-a442.html Завершение дипломатической изоляции Советской России в 1918 г]
  3. См. воспоминания Бьюкенена.
  4. А. Рупасов, А. Чистиков. [www.stopinfin.ru/archive/28/447/ Пленник «Белого медведя». Лев Каменев в Финляндии]. Проверено 27 января 2011. [www.webcitation.org/69TfTFi4K Архивировано из первоисточника 28 июля 2012].
  5. [www.by-time.ru/events/detail.php?ID=13487 Установлены дипломатические отношения между СССР и США]. Проверено 27 января 2011. [www.webcitation.org/69TfU61QD Архивировано из первоисточника 28 июля 2012].

Литература

  • Роберт Уорт (Robert Warth). Антанта и русская революция. 1917 - 1918 = The Allies and the Russian Revolution. — Москва: Центрполиграф, 2006. — 270 с. — 3000 экз. — ISBN 5-9524-2511-9.

Отрывок, характеризующий Дипломатическая изоляция Советского правительства (1917—1924)



Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, что было перед глазами, а чем то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, что было перед ним, то, что ему говорили, он, страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, что ему говорили, и то, что было перед ним; но теперь с чуть заметной, как будто насмешливой, улыбкой он всматривался в то самое, что было перед ним, вслушивался в то, что ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям – вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.
Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.
Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанной Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает своим долгом ходить за ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими людьми, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.
Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, cyхой и по своему гордой княжне человеческие чувства.
– Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, – говорила себе княжна.
Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами – Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И большею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.
– Ну, так скажи мне… да как же вы доставали себе еду? – спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.
Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что, по обязанности докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.
– Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас, в провинции, – говорил он.
В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого итальянского офицера.
Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.
Итальянец, видимо, был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов, и в особенности на Наполеона.
– Ежели все русские хотя немного похожи на вас, – говорил он Пьеру, – c'est un sacrilege que de faire la guerre a un peuple comme le votre. [Это кощунство – воевать с таким народом, как вы.] Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.
И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.
Последнее время пребывания Пьера в Орле к нему приехал его старый знакомый масон – граф Вилларский, – тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.
Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.
Но, к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.
– Vous vous encroutez, mon cher, [Вы запускаетесь, мой милый.] – говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.
Вилларский был женат, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своей теперь постоянно тихой, радостной насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.
В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: это признание возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.
В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. «Дать или не дать?» – спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть, оба обманщики?» И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было что давать. Точно в таком же недоуменье он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой – иначе.
Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким то неизвестным ему самому законам решавший, что было нужно и чего не нужно делать.
Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, что должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему четыре тысячи франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, что прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтобы, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он, видимо, нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.
В Орел приезжал к нему его главный управляющий, и с ним Пьер сделал общий счет своих изменявшихся доходов. Пожар Москвы стоил Пьеру, по учету главно управляющего, около двух миллионов.
Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно восемьдесят тысяч и ничего не приносили.
– Да, да, это правда, – сказал Пьер, весело улыбаясь. – Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.
Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это, как про дело решенное. В это же время Пьер получил письмо от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был неверен и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.
Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.
Пьер испытывал во все время своего выздоровления в Орле чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он все время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне – все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайную могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.


Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего то невещественного, но могущественного и неразрушимого.
Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.
Через неделю в Москве уже было пятнадцать тысяч жителей, через две было двадцать пять тысяч и т. д. Все возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12 го года.