Продразвёрстка

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Продразвёрстка (сокращение от словосочетания продово́льственная развёрстка) — в России система государственных мероприятий, осуществлённая в периоды военного и экономического кризисов, направленная на выполнение заготовок сельскохозяйственной продукции. Принцип продразвёрстки заключался в обязательной сдаче производителями государству установленной («развёрстанной») нормы продуктов по установленным государством ценам.

Впервые продразвёрстка была введена в Российской империи 2 декабря 1916 года, в то же время сохранялась и ранее действовавшая система государственных закупок на свободном рынке.

В связи с низким поступлением хлеба по государственным заготовкам и продразвёрстке 25 марта (7 апреля1917 года Временное правительство ввело хлебную монополию, предполагавшую передачу всего объёма произведённого хлеба за вычетом установленных норм потребления на личные и хозяйственные нужды.

«Хлебная монополия» была подтверждена властью Совета народных комиссаров Декретом от 9 мая 1918 года. Повторно продразвёрстка введена Советской властью в начале января 1919 года в критических условиях гражданской войны и разрухи, а также действовавшей с 13 мая 1918 продовольственной диктатуры. Продразвёрстка стала частью комплекса мероприятий, известных как политика «военного коммунизма». В заготовительную кампанию 1919-20 хозяйственного года продразвёрстка также распространилась на картофель, мясо, а к концу 1920 — почти на все сельхозпродукты.

Методы, применявшиеся при заготовках в период продовольственной диктатуры, вызывали рост крестьянского недовольства, переходившего в вооружённые выступления крестьян. 21 марта 1921 года продразвёрстка была заменена продналогом, что было основной мерой перехода к политике НЭПа.

Революция 1917 года в России


Общественные процессы
До февраля 1917 года:
Предпосылки революции

Февраль — октябрь 1917 года:
Демократизация армии
Земельный вопрос
После октября 1917 года:
Бойкот правительства госслужащими
Продразвёрстка
Дипломатическая изоляция Советского правительства
Гражданская война в России
Распад Российской империи и образование СССР
Военный коммунизм

Учреждения и организации
Вооружённые формирования
События
Февраль — октябрь 1917 года:

После октября 1917 года:

Персоналии
Родственные статьи




Предпосылки к введению

С начала Первой мировой войны объём продовольствия, необходимый для обеспечения снабжаемого государством населения, быстро рос, в то время, как посевные площади, производство и запасы неумолимо снижались. Соответственно, в условиях свободного рынка, росли и цены на продовольствие — по сравнению с 1913 годом цена в 1915 году выросла в 1,8-2 раза, а к 1916 году стоимость в нечернозёмной полосе возросла уже в 3 раза. В 1917 году цены выросли в 16-18 раз.

Если в начале войны нужно было кормить всё увеличивающуюся в размерах армию — 6,5 млн человек (на конец 1914), 11,7 млн человек (1915), 14,4 (1916) и 15,1 миллионов в 1917, то с 1915 года государству пришлось взять на себя обеспечение и гражданского населения ряда городов и, частично, губерний.

Для удовлетворения нужд армии нужно было соответственно 231,5 млн пудов (1914/15 хозяйственный год — период июль—июнь следующего года), 343,2 (1915/16) и 680 (1916/17), на 1917/18 планировалось получить 720 млн пудов — или в 3,1 раз больше, чем в первый год войны.

В связи с сокращением производства, трудности появились и со снабжением населения в потребляющих регионах и городах. Уже к 1 (14) октября 1915 три четверти городов испытали нужду в тех или иных продовольственных продуктах, а половина городов Империи нуждалась конкретно в хлебе.

Если с 1915 года вмешательство государства в дело продовольственного снабжения было эпизодическим, то уже с 1916 заготовки хлеба для населения включаются в государственное задание: на 1916/17 год они составляют 420 млн пудов, на 1917/18 — 400 млн пудов. В связи с усилением продовольственного кризиса, правительство вынуждено предпринять реформу продовольственной организации.

17 (30) августа 1915 «для обсуждения и объединения продовольственных мероприятий по заготовке продовольствия и фуража для армии и флота, а также вообще по правительственному делу учреждается „Особое совещание по продовольствию“». Председатель Совещания получил широкие полномочия, включая установку способов заготовки продовольствия, право на реквизицию и запрета вывоза продуктов из данной местности. Положением от 27 ноября (10 декабря1915 Председателю было дано право устанавливать предельные цены на продукты.

Введение твёрдых закупочных цен было вызвано спекулятивным предложением на рынке при значительном росте объёмов плановых закупок. К 6 (19) апреля 1916 года была создана региональная сеть губернских, областных, городских и районных совещаний. Возглавлявшие их уполномоченные также имели право реквизиции и запрета вывоза продовольствия. С октября 1915 по февраль 1916 было зарегистрировано около 60 случаев реквизиции, применённые в связи отказом сдачи продуктов по твёрдым ценам.

К ноябрю 1916 сложилось чрезвычайно плохое течение заготовок и, соответственно, тяжёлое положение армии и населения. Нормировка цен и запреты вывоза до этого были лишь вспомогательными средствами для усиления заготовок. Ситуация требовала новых мер, которой стала принудительная развёрстка хлебов. Параллельно с попытками решить проблему заготовок, принимаются аналогичные меры в отношении разработки механизма приемлемого урегулирования распределения продуктов.

По мере разрастания продовольственного кризиса, с весны 1916 в городах начинает вводится карточная система. Уже на 13 (26) июля она действовала по крайней мере в 8 губерниях.

Продразвёрстка до Февральской революции

29 ноября (12 декабря1916 года управляющий министерства земледелия Александр Риттих подписал постановление «О развёрстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной», которое было опубликовано 2 (15) декабря 1916 года. Сущность развёрстки состояла в том, что председатель Особого совещания распределяет между губерниями — в соответствии с размерами урожая, запасов и нормами потребления — подлежащее заготовке количество хлебов. Внутри губернии между уездами развёрстку в указанный председателем земского совещания срок проводит губернская земская управа, на уездном уровне эти задачи в отношении развёрстки возлагались на уездные земские управы, в волостях и сёлах, соответственно, волостными и сельскими сходами. Развёрстка хлебов касалась всех производителей. Торговые же запасы из развёрстки были исключены.
Первой развёрстке подлежало 772 100 тысяч пудов: 285 — ржи, 189 — пшеницы, 150 — овса, 120 — ячменя, 10,4 — проса и 17,7 — гречки. Согласно Постановлению от 17 (30) декабря 1916 года, это количество подлежало к сдаче до 17 (30) мая 1917 года. Сроки на доведение размеров развёрстки устанавливались крайне сжатые: до 8 (21) декабря губернии, к 14 (27) декабря — уезды, 20 декабря (2 января) — волости и экономии, 24 — сёла и до 31 декабря (12 января) дворы. 17 февраля (2 марта1917 года Риттих выступил в Государственной Думе с детальным обоснованием продразвёрстки как действенного средства решения продовольственных проблем. Он указал на то, что в результате политического торга твёрдые цены для закупки продуктов государством были назначены в сентябре 1916 несколько ниже рыночных цен, что сразу же значительно сократило подвоз хлеба в центры перевозки и помола. Он указал также на необходимость добровольности продразвёрстки[1]:

Я должен сказать, что там, где были уже случаи отказа или где были недовёрстки, сейчас же меня с мест спрашивали, как следует дальше поступить: следует ли поступить, как того требует закон, который указывает на определённый выход тогда, когда сельские или волостные общества не постановляют того приговора, который требуется от них для выполнения той или другой повинности или раскладки, - следует ли так поступать, или же следует, быть может, прибегать к реквизиции, предусмотренной тоже постановлением Особого совещания, но я неизменно и всюду отвечал, что тут с этим надобно подождать, необходимо выждать: быть может настроение схода изменится; надо вновь его собрать, указать ему ту цель, ради которой эта развёрстка предназначена, что это именно нужно стране и родине для обороны, и в зависимости от настроения схода я думал, что эти постановления изменятся. В этом направлении, добровольном, я признавал необходимым исчерпывать все средства.

Сжатые сроки привели в результате к ошибкам, выразившимся, в частности, в развёрстке большего количества продовольствия, чем имелось в наличии по ряду губерний. Другие же попросту саботировали их, значительно увеличив нормы потребления и не оставив видимых излишков. Желание не ущемить существующую параллельно свободную закупку в итоге привело к фактическому краху этой затеи, требовавшей готовности к самопожертвованию масс производителей — чего не было — или же широкого применения реквизиций — к чему, в свою очередь, не была готова система.

Продразвёрстка после Февральской революции

После февральской революции 27 февраля (12 марта1917 года была организована Продовольственная комиссия Временного Правительства. В первые два месяца деятельности Временного правительства, продовольственной политикой руководил земский врач кадет А. И. Шингарёв. Провал заготовок вёл к катастрофе. В начале марта 1917 в Петрограде и Москве оставалось запасов хлеба на несколько дней и были участки фронта с сотнями тысяч солдат где запасы хлеба были лишь на полдня. Обстоятельства вынуждали действовать. 2 марта Продовольственная комиссия Временного Правительства принимает решение: «не останавливая обычных закупок и получения хлеба по развёрстке, немедленно приступить к реквизиции хлеба у крупных земельных собственников и арендаторов всех сословий имеющих запашку не менее 50 десятин, а также у торговых предприятий и банков.»
25 марта (7 апреля1917 года издаётся Закон о передаче хлеба в распоряжение государства (монополии на хлеб). Согласно ему, «всё количество хлеба, продовольственного и кормового урожая прошлых лет, 1916 и будущего урожая 1917, за вычетом запаса, необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца, поступает со времени взятия хлеба на учёт, в распоряжение государства по твёрдым ценам и может быть отчуждено лишь при посредстве государственных продовольственных органов». То есть государственная монополия на весь хлеб, кроме собственного потребления и хозяйственных нужд, и государственная монополия на хлебную торговлю. Нормы собственного потребления и хозяйственных нужд устанавливались тем же законом, исходя из того, что:
а) количество зерна для посева оставляется, исходя из посевной площади хозяйства и средней густоты высева по данными Центрального статистического комитета с возможной корректировкой по земской статистике. При использовании сеялки размер понижается на 20-40 % (в зависимости от типа сеялки);
б) для продовольственных нужд — на иждивенцев по 1,25 пуда в месяц, для взрослых рабочих — 1,5 пуда. Кроме того крупы по 10 золотников на душу в день;
в) для скота — для рабочих лошадей — 8 фунтов овса или ячменя или 10 фунтов кукурузы на каждый день. Для рогатого скота и свиней — не более 4-х фунтов в день на голову. Для молодняка норма понижалась вдвое. Нормы прокорма могли уменьшаться на местах;
г) дополнительно 10 % по каждому пункту (а, б, в) «на всякий случай».

29 апреля упорядочивается и нормы снабжения по карточной системе остального населения, прежде всего, городского. Предельной нормой в городах и посёлках городского типа устанавливается 30 фунтов муки и 3 фунта крупы в месяц. Для лиц, занятых тяжёлым трудом, устанавливалась надбавка в 50 %.

В тот же день утверждается «институт эмиссаров с большими полномочиями» для проведения продовольственной политики на местах и установления более тесных связей с центром.

Закон от 25 марта и вышедшая 3 мая инструкция ужесточали ответственность за скрываемые хлебные запасы, подлежащие сдаче государству или отказ от сдачи видимых запасов. При обнаружении скрываемых запасов они подлежали отчуждению по половинной твёрдой цене, в случае отказа от добровольной сдачи видимых запасов они отчуждаются принудительно.

«Это неизбежная, горькая, печальная мера, — говорил Шингарёв, — взять в руки государства распределение хлебных запасов. Без этой меры обойтись нельзя». Конфисковав кабинетские и удельные земли, он отложил вопрос о судьбе помещичьих имений до Учредительного Собрания.

28 марта Временное правительство признало своей обязанностью приступить к установке твёрдых цен на предметы первой необходимости и к доставке их населению. Постановлением от 7 июля «О приступлении к организации снабжения населения тканями, обувью, керосином, мылом и другими продуктами и изделиями первой необходимости», поручавшее министру продовольствия заготовку и распределение указанных продуктов.

26 июня понижаются нормы снабжения в городах и посёлках городского типа — до 25 фунтов муки и 3 фунтов крупы, для лиц занятых на тяжёлых работах, не выше чем 37 фунтов; для сельской местности они остаются прежними.

В мае 1917 года Временное правительство организовало Министерство продовольствия, которое возглавил публицист А. В. Пешехонов, руководивший им с 5 мая до 25 сентября 1917. Он стремился осуществить хлебную монополию. Но попытки учёта излишков не имели видимых результатов в связи с отказом (иногда и с применением силы) населения от такого учёта.

Рост цен на рынке в 16-18 раз, по сравнению с 1913 годом, или в 5-6 раз, по сравнению с предыдущим 1916 годом, делал какие-либо добровольные действия производителей в отношении правительственной программы лишёнными всякой перспективы.

Планы снабжения срывались, ситуация с продовольствием становилась всё тяжелее, а ответные меры правительства всё более суровыми. Приказом министра продовольствия 25 июля 1917 года была запрещена частная доставка хлебных грузов — что на местах легко обходилось.

20 августа выходит циркуляр предписывавший принять все исключительные меры — «вплоть до вооружённого изъятия хлеба у крупных владельцев и всех производителей из ближайших к железнодорожным станциям селений».

6 сентября понижают предельную норму потребления в сельских местностях до 40 фунтов зерна и 30 фунтов муки (для взрослых рабочих в Сибири и Степном крае эта норма увеличивается до 60 и 50 фунтов соответственно).

С приходом в С. Н. Прокоповича, бывшего министром продовольствия вплоть до Октябрьской революции линия вновь ужесточается. Но Прокопович также не выполнил свою продовольственную программу, основывавшуюся на активном вмешательстве государства в экономику: установлении твёрдых цен, распределении продуктов, регулировании производства. Он требовал введения трудовой повинности, создания центра управления народным хозяйством, единого плана снабжения всех его отраслей.

К осени Министерство продовольствия, в связи с очевидным провалом дела заготовки, основанном на предыдущей практике, частью осуществило, частью запланировало ряд других организационных мероприятий по заготовке продовольствия. Ими был введён институт особоуполномоченных с широкими полномочиями. Намечалось разделение заготовительной и распределительной функции губернских продовольственных органов, совместно с передачей больших полномочий органам местного самоуправления. Но эти начинания уже не были внедрены на местах Министерством продовольствия Временного правительства.

Полной хлебной монополии внедрено не было — была лишь тенденция к ней, выразившаяся в довольно неудачной форме государственной монополии на хлебную торговлю.

Проведение каких-либо мероприятий тормозилось моментально возникшей бюрократической структурой, параллельно существовавшим свободным рынком и активном противодействии объектов применения закона (производителей и владельцев зерна). Каких-либо инструментов для проведения в жизнь решений у Министерства продовольствия Временного правительства не было, весной-летом 1917 реквизиции были эпизодическими, а меры непрямого регулирования и воздействия фактически не действовали. Это напрямую отразилось на результатах заготовок: до Октябрьской революции 1917 Временным правительством было собрано 280 млн пудов из 650 запланированных [2].

Продовольственная политика при советской власти

После Октябрьской Революции, когда большинство центральных ведомств прекратили работу, Министерство продовольствия продолжало вести её, признавая продовольственное дело вне политики, того же мнения придерживались и её органы на местах. На первых порах представители советской власти вели себя в отношении к существующим органам более или менее пассивно. Впрочем, ещё 26 октября (8 ноября) 1917 Декретом на основе Министерства продовольствия был создан Народный комиссариат продовольствия, в обязанности которого вменялась заготовка и распределение продуктов и предметов первой необходимости в общегосударственном масштабе. Главой его становился, по Постановлению 2-го Съезда рабочих и солдатских депутатов от того же числа — до заседания учредительного собрания, — дворянин, профессиональный революционер Иван-Бронислав Адольфович Теодорович, бывший заместителем председателя Петроградской городской думы. Но к середине декабря, когда он окончательно оставил пост наркома, результаты его деятельности в наркомате равнялись нулю и фактически функционировала прежняя структура Министерства. Заместителем наркома Совнарком назначил профессионального революционера, не имевшего высшего образования А. Г. Шлихтера, сторонника жёстких административных методов работы. Он очень быстро сумел восстановить против себя как новых, так и старых продовольственников. Во время заседания Всероссийского продовольственного съезда (конец ноября 1917) Министерство продовольствия было занято представителями Советской власти, что вызвало прекращение работ его служащими. После этого начался длительный процесс формирования новой структуры центральной продовольственной власти. Образовывались и отмирали различные комбинации — вплоть до диктатуры (Троцкий). Это происходило до февраля 1918, когда высшая продовольственная власть стала постепенно сосредотачиваться в руках комиссара по продовольствию. 28 ноября 1917 года «товарищем наркома продовольствия» был назначен Цюрупа, а 25 февраля 1918 года Совнарком утвердил его наркомом продовольствия. Но к весне 1918 обнаружилось, что длительный кризис центральной продовольственной власти привёл к дезорганизации продовольственных органов и их деятельности на местах. Это выразилось в игнорировании распоряжений центра и фактического введения в каждой отдельно взятой губернии и уезде собственных «норм» и «порядков». Положение усугубляло стремительно обесценивающиеся деньги и отсутствие потребительских товаров для их обеспечения.

В марте 1918 года в докладе Совнаркому Цюрупа писал:

Дело снабжения хлебом переживает тяжёлый кризис. Крестьяне, не получая мануфактуры, плугов, гвоздей, чая и проч. предметов первой необходимости, разочаровываются в покупной силе денег и перестают продавать свои запасы, предпочитая хранить вместо денег хлеб. Кризис усугубляется недостатком денежных знаков для расплаты в тех местах, где ссыпка ещё производится. Анализ существующего положения приводит к выводу, что только снабжение деревни тем, чего она требует, т.е. предметами первой необходимости, может вызвать на свет спрятанный хлеб. Все другие меры лишь паллиативы… Товарообмен уже и теперь повсеместно происходит в связи с мешочничеством (рабочие фабрик обменивают свой продукт на продовольствие для себя). Прекратить этот стихийный процесс можно лишь одним способом - организуя его в масштабе государственном…

Цюрупа предлагал запасы промтоваров, сельскохозяйственных машин и предметов первой необходимости на сумму 1,162 млн рублей направить в хлебородные регионы. 25 марта 1918 года СНК утвердил доклад Цюрупы и предоставил ему требуемые ресурсы. К весне 1918 производящие регионы были или отрезаны, или находились под контролем враждебных Советской России сил. В подконтрольных регионах владельцы хлеба не признавали решений съездов и исполкомов Советов об ограничении свободной продажи и мерах контроля, отвечая на попытки учёта и реквизиции излишков прекращением подвоза хлеба в города и на сельские базары. Хлеб стал сильнейшим средством давления на органы власти.

К весеннему севу государству удалось получить лишь 18 % необходимых семян. Их пришлось брать с боем. Так, в Воронежской губернии, где имелось 7 млн пудов хлебных излишков, из них 3 млн обмолоченных, крестьяне скармливали хлеб скоту, изводили на самогон, но не давали заготовителям. Курская губерния из 16,7 млн пудов излишков за четыре месяца 1918 г. поставила по нарядам центра только 116 вагонов (116 тыс. пудов), в то время как спекулянты и мешочники вывезли из губернии 14 млн пудов хлеба. А в это время в потребляющих губерниях на почве голода вспыхивали эпидемии и росла социальная напряжённость. В городе Бельске (Смоленская губерния) голодной толпой был расстрелян уездный Совет. В голодающей Калужской губернии крестьяне получали не более 2-3 фунтов хлеба в месяц. Во многих местах к весне были съедены семена и поля остались незасеянными. Петроградская губерния за четыре месяца получила лишь 245 вагонов хлеба. В Псковской губернии к весне 50 % детей опухли от голода.
Продовольственное положение внутри страны становилось критическим. Экстремальные условия, сложившиеся в стране в конце весны (1918), заставили большевиков прибегнуть к чрезвычайным мерам получения хлеба. Основой вопроса дальнейшего существования советской власти становится продовольствие. 9 мая выходит Декрет, подтверждающий государственную монополию хлебной торговли (введённую временным правительством) и запрещающий частную торговлю хлебом.

13 мая 1918 г. декретом ВЦИК и СНК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими», были установлены основные положения продовольственной диктатуры. Цель продовольственной диктатуры заключалась в централизованной заготовке и распределении продовольствия, подавлении сопротивления кулаков и борьбе с мешочничеством. Наркомпрод получил неограниченные полномочия при заготовке продуктов питания. Для выработки планов распределения продуктов первой необходимости, заготовки сельскохозяйственных продуктов и товарообмена и для согласования организаций ведающих снабжением, при Комиссариате продовольствия учреждается особый совещательный орган — Совет снабжения. В его состав входят представители Высшего Совета Народного Хозяйства, ведомств потребительских обществ (Центросоюз). Наркомпроду предоставляется право на установление цен на предметы первой необходимости (по Соглашению с ВСНХ). Декрет от 27 мая появившийся в развитие декрета от 9 мая наметил некоторую реорганизацию местных продовольственных органов. Декрет сохраняя уездные, губернские, областные, городские и волостные, сельские и заводские продовольственные комитеты вменяет им неуклонное осуществление хлебной монополии, исполнение нарядов комиссариата и распределение предметов первой необходимости.

Советская власть в значительной степени осуществила намечавшиеся министерством Временного правительства реформы. Она усилила в продовольственной организации единоличную власть комиссаров и отстранила от заготовок волостные органы. Она ввела в состав членов продовольственных отрядов производящих районов представителей потребляющих областей и центра. Принятые декреты не содержали указаний в отношении прав и полномочий местных органов — что в новых условиях фактически означало развязывание рук местным представителям и произвол снизу. Этот произвол фактически переходит в настоящую вооружённую борьбу за хлеб, идеологически мотивированной как одной из форм классовой борьбы рабочих и бедноты за хлеб. Слабое поступление хлеба представляется как определённая политика «деревенских кулаков и богатеев». Ответом на «насилие владельцев хлеба над голодающей беднотой должно быть насилие над буржуазией». Декрет от 9 мая объявлял всех имевших излишек хлеба и не заявивших о нём в недельный срок «врагами народа», которые подлежали революционному суду и тюремному заключению на срок не менее 10 лет, бесплатной реквизиции хлеба, конфискацией имущества. Для тех, кто доносил на таких «врагов народа», полагалась половина стоимости не заявленного к сдаче хлеба. Логическим следствием декрета от 9 мая стало появление Декрета об от 11 июля «Об организации деревенской бедноты» — согласно нему «повсеместно учреждаются волостные и сельские комитеты деревенской бедноты», в одну из двух задач которых входит «оказание содействия местным продовольственным органам в изъятии хлебных излишков из рук кулаков и богатеев». В качестве поощрения работы комбедов из излишков изъятых до 15 июля выдача хлеба бедноте производится бесплатно, между 15 июля и 15 августа — за половинную цену, а во второй половине августа — со скидкой 20 % с твёрдой цены. Для успеха борьбы за хлеб согласно декретом от 27 мая организуются продовольственные отряды рабочих организаций. 6 августа выходит декрет об организации специальных уборочных и уборочно-реквизиционных отрядов. Каждый такой отряд должен состоять из не менее чем 75 человек и иметь 2-3 пулемёта. При помощи их Советское правительство планировало обеспечить уборку урожая озимых засеянных кулаками и помещиками осенью 1917. Результативность данных мер была весьма невысока.

В связи с введением продовольственной диктатуры в мае-июне 1918 г. была создана Продовольственно-реквизиционная армия Наркомпрода РСФСР (Продармия, состоящая из вооружённых продотрядов. Для руководства Продармией 20 мая 1918 г. при Наркомпроде было создано Управление главного комиссара и военного руководителя всех продотрядов.

Несмотря на это, поступления зерна были весьма невысоки и давались большой кровью. За полтора труднейших месяца до нового урожая 1918 года рабочие добыли немногим более 2 млн пудов хлеба, оплатив его жизнями более 4100 коммунистов, рабочих и бедняков.

На вооружённое насилие деревня, наводнённая вернувшимися с фронта солдатами, ответила вооружённым сопротивлением и целым рядом восстаний.

Значительное внимание уделялось и агитации — форма воздействия на производителей, также начатая во время Временного правительства. И в центре, и на местах при продорганах в губерниях создана сеть курсов агитаторов-продовольственников. Регулярно издаются «Известия Наркомпрода», «Бюллетень Наркомпрода», «Справочник продработника». «Памятная книжка продовольственника» и ряд других агитационно-справочных изданий.

Несмотря на это, заготовки в мае 1918 упали в 10 раз по сравнению с апрелем того же года. В июне падение продолжилось — по сравнению с маем — по хлебу — в 5 раз по крупе — практически в 10 — составив всего 91 тысячу пудов (из них 67 зернофураж) — в тот же период год назад было заготовлено 77 000 тысяч пудов.

Гражданская война вынуждала к чрезвычайным мерам. Цюрупа разъяснял:

Сейчас, когда у нас нет… товаров, когда наши запасы не пополняются и живём полученным нами наследством, мы не можем провести товарообмена в широком масштабе. Сейчас, когда гражданская война отняла у нас громадные хлебные территории, топливные и др., формы будущего нам недоступны. Мы должны, прибегая к суррогатам, по одёжке и протягивать ножки... В условиях пожара нельзя допустить экспериментов. Мы должны получить хлеб.
[www.gorby.ru/rubrs.asp?rubr_id=151&art_id=13232]

1 июля Наркомпрод декретом предписывает продовольственным органам на местах произвести учёт хлеба и назначить сроки излишков согласно нормам оставления хлеба у владельцев (от 25 марта 1917) но не более чем до 1 августа 1918 года.

27 июля 1918 г. Наркомпрод принял специальное постановление о введении повсеместного классового продовольственного пайка с разделением на четыре категории, предусмотрев меры по учёту запасов и распределению продовольствия.

Постановлением от 21 августа был определён размер излишков для нового урожая 1918 года, исходя из тех же норм марта 1917 для семенного зерна, для продовольствия нормы снижались до 12 фунтов зерна или муки и 3 фунтов крупы. Сверх норм на каждое хозяйство до 5 едоков — 5 пудов, свыше 5 едоков +1 пуд на каждого. Снижались также нормы на скот. Как и раньше, эти нормы могли быть снижены по решению местных организаций.

Продовольственным органам, Наркомпроду и лично Цюрупе были предоставлены чрезвычайные полномочия по снабжению страны хлебом, другими продуктами. Опираясь на кадровое ядро Наркомата и старых, опытных продовольственников, Цюрупа проводит в жизнь разработанную царским министром Риттихом продразвёрстку и проведённый кадетом Шингарёвым закон о хлебной монополии.

Рекомендованные Лениным жёсткие меры сбора хлеба в 1918 г. не получили распространения. Наркомпрод искал более гибкие методы его изъятия, которые бы меньше озлобляли крестьян и могли дать максимальный результат. В качестве эксперимента в ряде губерний стала применяться система соглашений, договоров продовольственных органов с крестьянами через Советы и комбеды о добровольной сдаче ими хлеба с оплатой части его товарами. Впервые эксперимент был опробован летом в Вятской губернии А. Г. Шлихтером. В сентябре он применил его в Ефремовском уезде Тульской губернии, добившись значительного в тех условиях результата. Ранее, в Ефремовском уезде, продовольственные работники не могли накормить своих рабочих и бедноту даже при помощи чрезвычайных комиссаров и военной силы.

Опыт работы Шлихтера показал, что с крестьянами можно достичь соглашения при условии внимательного отношения к их нуждам, понимания их психологии, уважения к их труду. Доверие к крестьянам, совместное обсуждение с ними трудного вопроса определения излишков, твёрдое проведение своей линии без угроз и произвола, выполнение данных обещаний, посильная помощь им — всё это встречало понимание у крестьян, приближало их к участию в решении общенародного дела. Разъяснение, помощь, деловой контроль наиболее ценились крестьянами.

Договорно-развёрсточный метод давал гарантированный сбор хлеба. Он частично практиковался и в других губерниях — Пензенской, Калужской, Псковской, Симбирской. Однако в Казанской губернии применение договоров с крестьянами дало лишь 18 % сбора излишков. Здесь в организации развёрстки было допущено серьёзное нарушение классового принципа — обложение велось уравнительно.

Низкие поступления хлеба даже с началом уборки урожая привели к голоду в промышленных центрах. Для ослабления голода среди рабочих Москвы и Петрограда правительство пошло на временное нарушение хлебной монополии, разрешив им по удостоверениям предприятий закупку по вольным ценам и провоз полутора пудов хлеба частным путём в течение пяти недель — с 24 августа по 1 октября 1918. Разрешением на провоз полутора пудов воспользовалось 70 % населения Петрограда, закупив или обменяв на вещи 1 043 500 пудов хлеба

Всего за 1918 год было заготовлено 73 628 тыс. пудов: хлеба — 43 995, крупы — 4347, зернофуража — 25 628. Из них 10 533 тыс. пудов было заготовлено до мая 1918 — в том числе 7205 тыс. пудов хлеба и 132 тыс. пудов крупы. Тем не менее выполняемость заготовительных планов была крайне низкой (Временное правительство планировало на 1918 заготовку 440 млн пудов), а способы «безлимитных» хлебозаготовок на местах, в множестве случаев выглядевшие как грабёж и бандитизм, вызывали активное противодействие крестьянства перераставшее в ряде мест в вооружённые восстания, носившие анти-большевистский подтекст.

Хлебозаготовительная политика и практика других режимов в годы гражданской войны

К осени 1918 года территория бывшей Российской Империи, находящаяся под контролем большевистских Советов насчитывала не более 1/4 её первоначального размера. До завершения широкомасштабных операций Гражданской войны различные территории бывшей Российской Империи переходили из рук в руки и контролировались силами различной направленности — от монархистов до анархистов. Эти режимы, в случае более-менее длительного контроля над территорией также формировали собственную продовольственную политику.

Украина

15 июля 1918 года правительством Гетмана Скоропадского был принят закон «Про передачу хлеба урожая 1918 года в распоряжение державы»[3], который вводил на подконтрольной территории режим хлебной монополии. Для выполнения обязательств перед австро-венгерскими войсками, по сути контролировавшими эту территорию, предстояло собрать 60 миллионов пудов хлеба. Закон предполагал те же механизмы его выполнения, что и Закон Временного правительства — обязательную сдачу всей сельхозпродукции, за исключением установленных правительством норм. За отказ от сдачи так же предполагалась реквизиция. Эти нормы, а также практика их исполнения на местах с участием подразделений австро-венгерской армии вызывали активное сопротивление крестьян. Кроме того, в регионах действовали нанятые прежними землевладельцами отряды, занимавшиеся «изъятием компенсации» за разобранные при большевиках крестьянами землю и прочее имущество[4].

В начале 1919 правительством Петлюры были предприняты аналогичные попытки по монополизации рынка хлеба и других продовольственных продуктов и их распределению. Стоит отметить, что эти попытки не имели значительных масштабов, потому что территория, контролируемая правительством Петлюры, была невелика.

Другие вооружённые формирования, управлявшие различными районами страны, в большинстве случаев ограничивались «обычными изъятиями продовольствия» — по сути, вооружёнными грабежами[5].

Продразвёрстка при Советской власти

Вновь продразвёрстка была введена большевиками в период Гражданской войны 11 января 1919 гг. (Декрет о введении продразвёрстки на хлеб) и стала частью советской политики "военного коммунизма".

Декретом СНК от 11 января 1919 было объявлено введение Продразвёрстки на всей территории Советской России, реально же продразвёрстка осуществлялась поначалу только в центральных губерниях, контролируемых большевиками: в Тульской, Вятской, Калужской, Витебской и др. Лишь по мере распространения контроля большевиков над остальными территориями позднее продразвёрстка была осуществлена на Украине (начало апреля 1919), в Белоруссии (1919), Туркестане и Сибири (1920). В соответствии с постановлением Наркомпрода от 13 января 1919 о порядке развёрстки государственные плановые задания исчислялись на основе погубернских данных о размере посевных площадей, урожайности, запасов прошлых лет. В губерниях производилась развёрстка по уездам, волостям, селениям, а затем между отдельными крестьянскими хозяйствами. Лишь в 1919 году стали заметны улучшения в эффективности работы государственного продовольственного аппарата. Сбор продуктов осуществляли органы Наркомпрода, продотряды при активной помощи комбедов (до момента прекращения их существования в начале 1919) и местных Советов.

Вначале продразвёрстка распространялась на хлеб и зернофураж. В заготовительную кампанию (1919—20) она охватила также картофель, мясо, а к концу 1920 — почти все сельхозпродукты.

Продовольствие изымалось у крестьян фактически бесплатно, так как денежные знаки, которые предлагались в качестве оплаты были практически полностью обесценены, а промышленные товары взамен изымаемого зерна государство предложить не могло в связи с падением промышленного производства в период войны и интервенции.

Кроме этого зачастую при определении размера развёрстки исходили не из фактических излишков продовольствия у крестьян, а из потребностей в продовольствии армии и городского населения, поэтому на местах изымались не только имевшиеся излишки, но очень часто весь семенной фонд и сельхозпродукты, необходимые для питания самого крестьянина.

Недовольство и сопротивление крестьян при изъятии продуктов подавлялись вооружёнными отрядами комитетов бедноты, а также частями особого назначения Красной армии (ЧОН) и отрядами Продармии.

После подавления активного сопротивления крестьян продразвёрстке советским властям пришлось столкнуться с пассивным сопротивлением: крестьяне утаивали хлеб, отказывались принимать утратившие покупательную способность деньги, сокращали посевные площади и производство, чтобы не создавать бесполезные для себя излишки, и производили продукцию только в соответствии с потребительской нормой на свою семью.

В результате продразвёрстки в заготовительную кампанию 1916—1917 было собрано 832 309 тонн хлеба, до Октябрьской Революции 1917 Временным Правительством было собрано 280 млн пудов (из 720 запланированных) за первые 9 месяцев советской власти — 5 млн центнеров; за 1 год продразвёрстки (1.08.1918—1.08.1919) — 18 млн центнеров; 2-й год (1.08.1919—1.08.1920) — 35 млн центнеров; 3-й год (1.08.1920—1.08.1921) — 46,7 млн центнеров.

Погодовые данные о хлебозаготовках за этот период: 1918/1919 — 1 767 780 тонн; 1919/1920 — 3 480 200 тонн; 1920/1921 — 6 011 730 тонн. [www.flickr.com/photos/27-35data/1512711483/]

Несмотря на то, что продразвёрстка позволила большевикам решить жизненно важную проблему снабжения продовольствием Красной Армии и городского пролетариата, в связи с запретом свободной продажи хлеба и зерна значительно сократились товарно-денежные отношения, что стало тормозить послевоенное восстановление экономики, а в сельском хозяйстве стали снижаться посевные площади, урожайность и валовые сборы. Это объяснялось незаинтересованностью крестьян производить продукцию, которая у них практически отбиралась. К тому же продразвёрстка в РСФСР вызывала сильное недовольство крестьянства и их вооружённые мятежи. Неурожай 1920 в Поволжье и центральных областях РСФСР на фоне отсутствия резервов как у крестьян, так и у правительства, привёл к новому продовольственному кризису в начале 1921 года.

В связи с переходом от военного коммунизма к НЭПу 21 марта 1921 г. продразвёрстка была заменена продналогом, просуществовав тем самым в самые кризисные годы периода Гражданской войны.

В.И Ленин так объяснял существование продразвёрстки и причины отказа от неё:

Продналог есть одна из форм перехода от своеобразного "военного коммунизма", вынужденного крайней нуждой, разорением и войной, к правильному социалистическому продуктообмену. А этот последний, в свою очередь, есть одна из форм перехода от социализма с особенностями, вызванными преобладанием мелкого крестьянства в населении, к коммунизму.

Своеобразный "военный коммунизм" состоял в том, что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих. Брали большей частью в долг, за бумажные деньги. Иначе победить помещиков и капиталистов в разорённой мелко-крестьянской стране мы не могли…
Но не менее необходимо знать настоящую меру этой заслуги. "Военный коммунизм" был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой. Правильной политикой пролетариата, осуществляющего свою диктатуру в мелко-крестьянской стране, является обмен хлеба на продукты промышленности, необходимые крестьянину. Только такая продовольственная политика отвечает задачам пролетариата, только она способна укрепить основы социализма и привести к его полной победе.
Продналог есть переход к ней. Мы всё ещё так разорены, так придавлены гнётом войны (бывшей вчера и могущей вспыхнуть благодаря алчности и злобе капиталистов завтра), что не можем дать крестьянину за весь нужный нам хлеб продукты промышленности. Зная это, мы вводим продналог, т.е. минимально необходимое (для армии и для рабочих).

Оценка продразвёрстки и её отображение в различных источниках

Действия продотрядов в условиях продовольственной диктатуры практически сразу же подвергаются критике как в оппозиционной большевикам среде — так и, в определённой мере, в их собственной среде. Если в литературе 20-40-х годов ещё можно встретить упоминание о том, что продразвёрстка и её дальнейшее развитие хлебная монополия есть продукт царского и Временного правительств — то в широкодоступных публикациях начиная с середины 50-х годов этот факт не упоминается.

Вновь о продразвёрстке «вспоминают» в середине Перестройки — научная и в значительно большей степени популярная пресса приводит множество фактов преступлений со стороны продотрядов. В 90-х годах XX века, при поддержке научных центров западной советологии, выходит ряд работ, посвящённых этому периоду истории России. В них высказывается мнение о существовании конфликта государства (большевистского) и всего крестьянства — в отличие от предлагаемой ранее советской версии о «борьбе бедняков и маломощных середняков с засильем кулацкой эксплуатации и саботажа при активной помощи городского пролетариата».

Так итальянский историк Андреа Грациози (известный также в научных кругах своим признанием Голодомора геноцидом) в своей работе «Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917—1933» указывает на то, что «новый конфликт государства и крестьян вспыхнул собственно в России весной 1918 г., с началом массой кампании продразвёрсток, сопровождавшихся зверствами, ставшими вскоре обычной процедурой… Впрочем, зерно не было единственной целью войны: в самой ей основе лежала вышеупомянутая попытка большевиков вновь навязать присутствие государства только что освободившемуся от него крестьянству».

Интересные факты

См. также

Напишите отзыв о статье "Продразвёрстка"

Примечания

  1. [www.kodeks.ru/noframe/free-duma?d&nd=723110219&nh=1&c=%D0%C8%D2%D2%C8%D5&spack=111barod%3Dx%5C10;y%5C10%26intelsearch%3D%F0%E8%F2%F2%E8%F5%26listid%3D010000000100%26listpos%3D6%26lsz%3D9%26w%3D0;1;2;3%26whereselect%3D-1%26%20%20#I0 Доклад Риттиха в Думе 14 февраля 1917.]
  2. Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. — М.: Наука, 1991. — 487 с.:
  3. Заверенная в 1918 г. копия закона на сайте Госархива Николаевской области mk.archives.gov.ua/images/doc_exbt/scoropadsky/05-1_big.jpg
  4. Пириг Р. Я. [www.history.org.ua/journal/2006/3/5.pdf Земельная реформа П.Скоропадского — попытки проведения и причины неудачи] (недоступная ссылка с 23-05-2013 (3285 дней) — историякопия)
  5. Гражданская война на Украине. 1918—1920: Сб. док. и материалов: В 3 т. — К.: Наукова думка, 1967.
  6. [www.bbc.co.uk/russian/russia/2013/02/130207_reichstag_arson.shtml Би-Би-Си: «Поджог рейхстага: темная история с роковым итогом»]

Литература

  • Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. — М.: Наука, 1991. — 487 с.: 1 л. портр., ил., табл.
  • [www.magister.msk.ru/library/politica/rykov/rykov.htm Выступления Рыкова]
  • Поляков Ю. А. Переход к нэпу и советское крестьянство. — М.: Наука, 1967. — 512 с.
  • Гимпельсон Е. Г. «Военный коммунизм»: политика, практика, идеология. — М.: Мысль, 1973. — 296 с.
  • Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. — М.: ООО Изд-во «Стрелец», 2001. — 400 с.
  • Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917—1933 / Пер. с англ. — М.: РОССПЭН, 2001. — 96 с.
  • Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам Т. 1 1917—1928. — М.: Политическая литература, 1957
  •  Ляшенко П. И. История народного хозяйства СССР. Т.2. Капитализм. — М.: Госполитиздат, 1949.
  • Итоги 10-летия советской власти в цифрах. Статсборник. — М. 1927
  • Нородное и Государственное хозяйство СССР к середине 1922-23 — М.: Фин.экон.бюро Нар. Ком. Фин. СССР, 1923
  • Народное хозяйство Украины в 1921 году отчёт украинского экономического совета СТО Харьков 1922
  • [ia600404.us.archive.org/21/items/kratkispravochn00komigoog/kratkispravochn00komigoog.pdf Краткий справочник продработника Моск. губ] / Московский комитет Р.К.П. (большевиков). — 1921. — 84 с.

Отрывок, характеризующий Продразвёрстка

– Слушаю с.
– Mon cher, – сказал шопотом князю Андрею Несвицкий, – le vieux est d'une humeur de chien. [Мой милый, наш старик сильно не в духе.]
К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире, и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна?
Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, что делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому:
– Allez voir, mon cher, si la troisieme division a depasse le village. Dites lui de s'arreter et d'attendre mes ordres. [Ступайте, мой милый, посмотрите, прошла ли через деревню третья дивизия. Велите ей остановиться и ждать моего приказа.]
Только что князь Андрей отъехал, он остановил его.
– Et demandez lui, si les tirailleurs sont postes, – прибавил он. – Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [И спросите, размещены ли стрелки. – Что они делают, что они делают!] – проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу.
Князь Андрей поскакал исполнять поручение.
Обогнав всё шедшие впереди батальоны, он остановил 3 ю дивизию и убедился, что, действительно, впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска, и что неприятель не может быть ближе 10 ти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял всё на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге.
– Хорошо, хорошо, – сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились.
– Еще успеем, ваше превосходительство, – сквозь зевоту проговорил Кутузов. – Успеем! – повторил он.
В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков, и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и сморщившись оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему.
Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных, серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости.
На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Болконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые, молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что то. «Верно, в котором часу они выехали», подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которую он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.
Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый Кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.
– Что ж вы не начинаете, Михаил Ларионович? – поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.
– Я поджидаю, ваше величество, – отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.
Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.
– Поджидаю, ваше величество, – повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это поджидаю ). – Не все колонны еще собрались, ваше величество.
Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.
– Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, – сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его, если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.
– Потому и не начинаю, государь, – сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что то дрогнуло. – Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном лугу, – выговорил он ясно и отчетливо.
В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак», выразили эти лица.
Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.
– Впрочем, если прикажете, ваше величество, – сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.
Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению.
Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя.
В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетой набекрень и с поля, марш марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем.
– С Богом, генерал, – сказал ему государь.
– Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilite, sire, [Право, ваше величество, мы сделаем, что будет нам возможно сделать, ваше величество,] – отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором.
Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким, бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты.
– Ребята! – крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. – Ребята, вам не первую деревню брать! – крикнул он.
– Рады стараться! – прокричали солдаты.
Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левой ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, что говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.
Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов апшеронцев, и что то сказал ему.


Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами.
Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дороги спускались под гору, и по обеим шли войска.
Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.
– Посмотрите, посмотрите, – говорил этот адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой. – Это французы!
Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.
– Это неприятель?… Нет!… Да, смотрите, он… наверное… Что ж это? – послышались голоса.
Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову. «Надо остановить апшеронцев, – закричал он, – ваше высокопревосходительство!» Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.
Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой.
Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.
– Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.
– Раны не здесь, а вот где! – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их! – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.
Войска бежали такой густой толпой, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.
– Остановите этих мерзавцев! – задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.
Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат.
Солдаты без команды стали стрелять.
– Ооох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что ж это?
Но прежде чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.
– Ребята, вперед! – крикнул он детски пронзительно.
«Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20 ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его – на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали.
«Что они делают? – думал князь Андрей, глядя на них: – зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьем на перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкой палкой кто то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но всё таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, я, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!…»


На правом фланге у Багратиона в 9 ть часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10 ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (что было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, что было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.
– А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? – сказал Ростов, держа руку у козырька.
– Можете передать его величеству, – поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.
Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.
Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии Багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.
В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.
Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.
Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, что делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, что делалось: двигались там в дыму какие то люди, двигались и спереди и сзади какие то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.
«Ну, еще, еще наддай!» – обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.
«Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!» думал Ростов.
Проехав какие то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.
«Тем лучше! посмотрю вблизи», подумал он.
Он поехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.
«Мне до этого дела нет!» подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.
Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «марш, марш!» произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё таки не успел миновать их.
Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.
В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.
«Что мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» подумал Ростов и поскакал дальше.
Поровнявшись с гвардейской пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров – неестественную, воинственную торжественность.
Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, назвавший его по имени.
– Ростов!
– Что? – откликнулся он, не узнавая Бориса.
– Каково? в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! – сказал Борис, улыбаясь той счастливой улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.
Ростов остановился.
– Вот как! – сказал он. – Ну что?
– Отбили! – оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. – Ты можешь себе представить?
И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.
– Ты куда? – спросил Борис.
– К его величеству с поручением.
– Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было его высочество, вместо его величества.
И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.
– Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, – сказал Ростов и тронул было лошадь.
– Граф, граф! – кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, – граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.
Берг еще что то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.
Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.
«Что это может быть? – подумал Ростов. – Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, – подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. – Что бы это ни было, однако, – подумал он, – теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».
Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.
– Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? – спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.
– А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! – отвечали ему по русски, по немецки и по чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось.
– Бей немцев! – кричал один.
– А чорт их дери, – изменников.
– Zum Henker diese Ruesen… [К чорту этих русских…] – что то ворчал немец.
Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.
«Боже мой! что ж это такое? – думал Ростов. – И здесь, где всякую минуту государь может увидать их… Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, – думал он. – Только поскорее, поскорее проехать их!»
Мысль о поражении и бегстве не могла притти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.


Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск.
Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты, всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.
– Где государь? где Кутузов? – спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.
Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.
– Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! – сказал Ростову солдат, смеясь чему то и вырываясь.
Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.
– Не может быть, – сказал Ростов, – верно, другой кто.
– Сам я видел, – сказал денщик с самоуверенной усмешкой. – Уж мне то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так то видал. Бледный, пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.
Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.
– Да вам кого нужно? – спросил офицер. – Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.
– Не убит, ранен, – поправил другой офицер.
– Да кто? Кутузов? – спросил Ростов.
– Не Кутузов, а как бишь его, – ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, – сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
– Этой дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, – закричал ему солдат. – Тут убьют!
– О! что говоришь! сказал другой. – Куда он поедет? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.
«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте?» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.
Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними.
Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.
– Тит, а Тит! – сказал берейтор.
– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.
«Где оно, это высокое небо, которое я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.