Взятие Казани

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Осада Казани (1552)»)
Перейти к: навигация, поиск
О событиях 1918 года см. Штурм Казани Народной армией КОМУЧа
Осада Казани (1552)
Основной конфликт: Третий Казанский поход (июньоктябрь 1552 года)

Битва за Казань. Летописная миниатюра
Дата

23 августа — 2 октября 1552 года

Место

Казань, Поволжье

Итог

Взятие Казани русскими войсками, ликвидация Казанского ханства

Противники
Русское царство
Казаки
Касимовское ханство
Казанское ханство
Командующие
Иван Грозный
Александр Горбатый-Шуйский
Шах-Али
Василий Серебряный
Сусар Фёдоров
Ядыгар-Мухаммед
князь Япанча
Кул Шариф
Силы сторон
150000 человек,150 пушек 33000 человек(внутри города) ; 10000 (вне города)
Потери
неизвестно неизвестно
 
Русско-казанские войны

Осада и взятие Казани — один из завоевательных походов, предпринятый Иваном Грозным в 1552 году для расширения территории Российского государства, который стал логическим завершением третьего Казанского похода (июнь—октябрь 1552 года) Ивана Грозного и положили конец существованию Казанского ханства как самостоятельного государства, после этого оно вошло в состав Русского государства. Осада 1552 года была пятой по счёту после целого ряда осад (большей частью неудачных), предпринятых русскими войсками в 1487, 1524, 1530 и 1550 годах.

Последний штурм Казани 1552 года оказался успешным, потому что он был тщательно спланирован, и для его осуществления русская армия применила все последние военно-инженерные достижения эпохи, которых не было у противника.





Предпосылки

Взятие Казани стало следствием постепенного усиления Московского княжества, сумевшего консолидировать русские земли и не желавшего мириться с присутствием неспокойного соседа на своих южных границах, к тому же лояльного Османской империи. Борьба с Казанским ханством началась уже в 60-х годах XV века, но имела переменный успех. Обе стороны в этой борьбе объективно преследовали свои цели. Каждая смена династии в ханстве сопровождалась разорительными нападениями казанцев на русские земли. Так, в 1521, после перехода власти в ханстве от золотоордынской к крымской династии, крымцы и казанцы совершили опустошительный набег на Российское государство, дойдя до самой Москвы. Кроме того, усиление Османской империи в Северном Причерноморье и на Кавказе способствовало ослаблению фактически вассальной зависимости Казанского ханства от Москвы, что было чревато новым витком османской экспансии в Европу. Помимо этого, русские пленные, захваченные во время татарских набегов, продолжали продаваться татарами как сакалиба (славянские рабы) в рабство в Крым, Восточные страны и Средиземноморье.

К войне с Казанью молодого царя подталкивали и экономические причины, в первую очередь стремление беспрепятственно осуществлять торговлю по всему пространству волжского пути.

Русско-татарские отношения резко обострились в первой половине XVI века в связи со сменой династии в Казани. В 1534—1545 гг. казанцы ежегодно совершали опустошительные набеги на восточные и северо-восточные владения Русского царства. Тем не менее, в Казани имела большое влияние так называемая русская партия, формировавшаяся из представителей мордвы и других народов.

Подготовка

С целью защиты от татар в 1524 году русскими была построена крепость Васильсурск. При Василии III был укреплён Темников — оплот русской власти на правом берегу Волги. В 1545—1552 годах Иван Грозный организовал так называемые Казанские походы. Эти кампании оказались дорогостоящими и безрезультатными мероприятиями, так как русские базы (Нижний Новгород, Арзамас) были отдалены от расположения главных русских сил.

Строительство Свияжска

В связи с этим царское правительство испытывало острую необходимость в базе, расположенной в непосредственной близости от Казани. Усилиями русского военного инженера Ивана Выродкова в 1551 году всего за 28 дней под фактически осаждённой Казанью была возведена деревянная крепость Свияжск, ставшая главным опорным пунктом для взятия Казани русскими войсками. Впоследствии Иван Выродков руководил операциями по осаде самого города, соорудив за одну ночь 13-метровую осадную башню ручной сборки.

Чувашское восстание

Большую помощь в успехе предстоящей кампании оказали чуваши, в 1546 году совместно с горными марийцами, поднявшими восстание против казанских властей. Чувашские послы Мехмед Бозубов и Ахкубек Тогаев обратились к царю с просьбой о принятии их в российское подданство, на что царское правительство незамедлительно дало согласие.

Выступление русских войск

В отличие от предыдущих осад, к предстоящей осаде русские войска готовились планомерно, планируя даже зимовать под стенами города. Войска готовились к войне с весны, а передовые отряды русских войск под предводительством воеводы Александра Горбатого уже разместились в Свияжске. 16 июня 1552 года после большого смотра царские войска выступили из Москвы к Коломне. С целью помешать русским войскам в их продвижении к Казани крымские отряды, усиленные янычарами и артиллерией, неожиданно напали на русские владения под Тулой, однако их атака была отражена, а вскоре арьергарды крымцев были разбиты русскими на реке Шиворонь. Неудача крымцев во многом объяснялась тем, что хан Девлет Гирей рассчитывал, что русские войска уже находятся под Казанью, и не был подготовлен к встрече с огромным русским войском. Русские войска двигались к Казани несколькими отрядами. Сам царь во главе крупного войска выступил из Коломны к Владимиру. Из Владимира войско прибыло в Муром, где с ним соединились союзные татарские отряды под руководством хана Шигалея, выступившего из Касимова. Численность татарских войск, пришедших с Шигалеем, по неподтвержденным в иных источниках данным автора «Казанской истории», составляла около 30 тысяч человек. Среди них находилось два царевича из Астраханского ханства.

Русские войска преодолели путь до Свияжска за пять недель. Много воинов погибло в пути из-за нехватки питьевой воды и аномально высокой жары. В Свияжске царские войска провели неделю, ожидая прибытия других отрядов. Ещё раньше царя в Свияжск прибыла «судовая» рать, двигавшаяся на судах по Волге.

Битва под Казанью

15 августа русские войска по приказу царя в боевом порядке переправились через Волгу на луговую сторону на специально приготовленных для этого боевых судах. Услышав о передвижениях русских войск, казанский хан Едигер выступил навстречу царским войскам во главе около 10 тысяч казанских воинов. Ертаульный и передовой полки сумели сдержать натиск противника и в трёхчасовом кровопролитном сражении смогли опрокинуть численно превосходящие казанские войска и обратить их в бегство. Благодаря этому русские войска имели возможность в течение недели беспрепятственно переправляться на другой берег Волги, не опасаясь возможных препятствий со стороны защитников города.

16 августа к Ивану Грозному перешел служить казанский мурза Камай Хусейнов с семью казаками, сообщивший сведения о состоянии татарского войска.

17 августа царь переправился через Волгу и во главе своих войск расположился на Арском поле. Там же царь произвёл разделение своих войск для организации предстоящей осады.

Численность и состав русских войск

В осаде было задействовано огромное количество войск и орудий. Русские войска, насчитывавшие 150 тысяч человек, имели численный перевес над осаждёнными (33 тысячи человек), кроме того, русские имели многочисленную артиллерию. Действия пушкарей и инженеров имели огромное значение для завоевания Казани, а также для более поздних походов Ивана IV, таких как, например, Ливонская война. Создание новых лафетов и увеличение маневренности пушек позволили формировать большие артиллерийские поезда, и Ивану IV удалось для осады Казани собрать примерно 150 пушек. Многие артиллеристы прошли подготовку на пушечном дворе в Москве, где могли наблюдать за работой пушкарей-литейщиков. В 1547 году артиллерия стала независимым родом войск царской армии, получившим название наряд. Англичанин, посетивший Москву, в конце 1550-х годов написал: «Ни у какого монарха христианского мира нет такого количества пушек, как у них»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 742 дня]. В то же время строительство траншей и палисадов вокруг Казани потребовало большого труда. Иван продолжал полагаться на инженеров и во время своих более поздних компаний — например, при осаде Полоцка в 1563 году приняли участие 80000 сапёров. Русская армия была представлена всеми родами войск: конницей, стрельцами, татарскими отрядами хана Шигалея, мордовскими и черкесскими воинами, а также иностранными наёмниками: немцами, итальянцами, поляками. Дворянская конница составляла главную силу царского войска. По данным летописей, в осаде участвовало 10 тысяч мордовских воинов. Также к русскому войску довольно неожиданно присоединилось войско донских казаков[1] (см. ниже).

Ход осады

Город был окружён 23 августа, все попытки казанцев прорвать кольцо успеха не имели. Напротив двух Ногайских ворот разместился полк правой руки хана Шигалея, передовой полк татар во главе с двумя астраханскими царевичами разместился напротив Елбугиных и Кебековых ворот, ертаульный полк — напротив Муралиевых ворот, полк левой руки — напротив Водяных ворот, сторожевой полк — напротив Царских ворот. Русские ратники начали строительство тур вокруг осаждённого города. Туры (осадные башни) были построены против всех городских ворот. Туры строились под руководством итальянских инженеров «фряжским обычаем» с тремя «боями». В строительстве принимал участие и русский инженер — Иван Выродков. Вскоре после прибытия царских войск на Арское поле разгорелось новое сражение между казанцами, наступавшими со стороны леса, и русскими, расположившимися в поле. Посланные против казанцев воеводы сумели опрокинуть противника, и, преследуя отступающих казанцев по лесу, захватили пленных.

На второй день после прибытия царских войск под Казань по распоряжению Ивана IV в город была послана делегация послов с предложениями о мире. В случае капитуляции жителям гарантировалась жизнь, неприкосновенность имущества, а также возможность свободного исповедования мусульманской веры и возможность свободного выбора места проживания. Казанского хана царь призывал поступить к нему на службу, став его вассалом. Требования делегации были отклонены, а сами послы с позором были изгнаны из города. Одновременно с этим осаждённые запросили помощи у воинственных ногайцев. Тем не менее, правители Ногайской Орды, не желая портить отношения с Москвой, в помощи казанцам отказали.

26 августа казанцы предприняли неудачную вылазку из города. Под стенами Казани разыгрался упорный бой. Современники так описали это сражение: От пушечнаго бою и от пищалнаго грому и от гласов и вопу и кричяния от обоих людей и от трескости оружии и не бысть слышати другу друга[2].

Отбив атаку, стрельцы сумели обнести туры окопами, а также разместить на них более мощные пушки. В отдельных местах между турами располагался тын, построенный под руководством Ивана Выродкова. Вскоре, 27 августа, начался артиллерийский обстрел Казани. Казанцы не обладали такой мощной артиллерией, в связи с чем казанская артиллерия понесла серьёзные потери. 4 сентября русские устроили взрыв подкопа у Муралеевых ворот под источником воды внутри города. Несмотря на успех операции, цель достигнута не была, так как в Казани располагались многочисленные водоёмы, из которых жители могли добывать питьевую воду. Тем не менее, в городе, лишённом важного источника питьевой воды, начались болезни.

6 сентября русские войска под командованием князя Андрея Горбатого предприняли поход на Арск. Поход был спровоцирован частыми набегами черемисов, причинявших большие неприятности осаждавшим. Значительную часть царских войск составляли пешие стрельцы и темниковская мордва. Арск был взят, и царские войска установили контроль над всей Арской стороной, захватив немало пленных и скота.

Одновременно с этим в связи с сильными ливнями и бурями затонуло множество судов с припасами, лишив тем самым русские войска значительной части запасов продовольствия.

Неожиданным приятным «сюрпризом» для русских войск стало появление под осаждённой Казанью целой армии донских казаков под командой атамана Сусара Фёдорова, предложивших московскому царю свои услуги. Однако, само появление казаков сперва вызвало большой переполох, поскольку многочисленное казачье войско подошло ночью и, став лагерем, разожгло множество костров для обогрева и приготовления пищи. Появление в темноте большого количества огней свидетельствовало о появлении значительной военной силы и вызвало беспокойство, как в лагере осаждённых, так и в лагере осаждавших. Последние были вынуждены скрытно послать под покровом ночи лазутчиков для выяснения принадлежности неизвестной военной силы. Возвратившиеся лазутчики ещё больше напугали русское войско, рассказав о том, что они увидели, поскольку сам вид казаков представлял на тот момент, по меньшей мере, экзотическое (а ночью — ещё и довольно страшное) зрелище. Дело в том, что отправляясь в поход, казаки специально набили в донских плавнях всякой птицы и «украсили» своё одеяние, нашив на него во множестве добытое птичье перо[1].

Появление казаков значительно продвинуло ход осады, поскольку с их появлением русское войско стало активно применять тактику ведения минно-взрывных подкопов под стены осажденного города[1]. Есть предание, что минными подкопами руководили английский инженер Бутлер[3] и литвин Розмысл (настоящее имя Эразм[4]). Эта тактика и принесла впоследствии желаемый успех.

Русские войска вели тщательную подготовку к решительному штурму. К 30 сентября туры были придвинуты практически ко всем воротам города. Между крепостной стеной и турами оставался лишь ров. На многих участках рвы были засыпаны землёй и лесом. Русские возвели через них множество мостов. Были сделаны новые подкопы.

Но и осаждённые «не сидели, сложив руки». Они неоднократно предпринимали вылазки, нападая на туры. В ходе одной из таких вылазок казанцам удалось обратить в бегство немногочисленную охрану туров. Другая вылазка, предпринятая осаждёнными у Збойловских ворот, оказалась менее удачной. Ещё одна (последняя) вылазка была наиболее масштабной. Казанские воины сражались врукопашную на мостах и у ворот.

30 сентября был взорван подкоп под стены, стена рухнула. Были подожжены городская стена, ворота и мосты. Однако, атака была отбита. Ценой больших потерь осаждавшим удалось закрепиться в башне, стенах и у Арских ворот. 2 следующих дня русские войска под руководством воевод Михаила Воротынского и Алексея Басманова ожидали противника. В ожидании решительного боя русские загородились крепкими щитами.

1 октября защитникам города был предоставлен ещё один шанс сложить оружие. Но они вновь отказались. «Не хотим прощения! В башне Русь, на стене Русь: не боимся; поставим иную башню, иную стену; все умрём или отсидимся!» — гласил ответК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 742 дня].

Новый подкоп и приступ состоялись 2 октября[5]. В пролом на приступ первыми ринулись казаки и бились отважно[1]. Однако, изнурённые длительной осадой и упорным сопротивлением осажденных, многие русские воины шли на приступ неохотно, многие притворялись мёртвыми или ранеными, о чём свидетельствует А. Курбский в своей «Истории князя великого Московского». Но, когда русские войска ворвались в город и в Казани разгорелись ожесточённые бои, многие из «раненых» и даже «мертвых» «ожили» и тоже ринулись в город:
…и лежащие, глаголемые ранены, воскочиша и творящиеся мертвые воскресоша. И со всех стран не токмо те, но и со станов, и кашевары, и яже были у конех оставлены, и друзие, яже с куплею приехаша, все сбегошася во град, не ратного ради дела, но на корысть многую…

— Курбский "Истории князя великого Московского", с. 27.[5]

чем не замедлили воспользоваться защитники, ставшие теснить тех из нападавших, кто не отвлекался на мародёрство, но уже порядком утомился «беспрестанно бьющесь». Это вызвало панику среди мародёров:
Корыстовники же оные предреченные, егда увидели, что наши по нужде уступают по малу, бранитесь бусурманом, в таковое абие бегство вдашася, яко во врата многие не попали; но множайшие и с корыстьми чрез стену метались, а иные и корысти повергоша, только вопиюще: «секут! секут!»

— Курбский «Истории князя великого Московского», с. 28.[5]

Русское командование приказало убивать паникёров и мародёров — «многих ближних забивати тех, да не падают на сокровищах, также и помогают своим»[5]. Эта мера смогла остановить панику, и вскоре русские вновь перешли в наступление. Основная битва внутри города произошла у мечети ханского дворца. Обороной мечети руководил имам Кул Шариф, героически сражавшийся и погибший в бою с превосходившими русскими войсками вместе со своими учениками. Казань пала, хан Едигер был захвачен в плен, его воины казнены, а часть лояльных казанцев была переселена за стены посада, на берега озера Кабан, положив основу Старо-татарской слободы Казани[6].

Последствия

После взятия Казани всё Среднее Поволжье было присоединено к России. Кроме татар в составе России оказались, часто добровольно, многие другие народы, до этого входившие в состав Казанского ханства (чуваши, удмурты, марийцы, башкиры). Этот поход также стал первой сложной военной кампанией, которую объединённые русские княжества провели вне собственных границ.

За добровольное и героическое участие в штурме Казани царём была дарована жалованная грамота донским казакам на «реку Дон со всеми притоками» в вечное пользование, подтверждающая независимый статус донского казачества. В результате сношение Русского царства с донскими казаками вплоть до начала XVIII века шло через Посольский приказ (то есть, фактически, через «министерство иностранных дел»)[1].

1990-е и 2000-е годы

Татарский сепаратизм и национализм 90-х и 2000-х годов основывался, в том числе, на обвинении, в первую очередь, русских в осаде Казани и подкреплялся лозунгами «Я помню 1552 год» и «Холокост татарского народа — 1552!»[7] «Утро» (свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС 77-23513 от 28.02.2006): «Как передает „Росбалт“, среди плакатов, поднятых митингующими, были „Я помню 1552 год“, „Холокост татарского народа — 1552!“… и тому подобные».[8] «Росбалт» от 12/10/2009, татарские националисты отмечают неофициальный «День памяти защитников Казани» ежегодно, считая Казанское ханство мирным, а Московское княжество агрессивным образованиями[9], «Росбалт» от 12/10/2009: "Татарские националисты отметили очередной, двадцатый по счету День памяти защитников Казани, павших при взятии города войсками Ивана Грозного.

В столице Татарстана прошли траурный митинг и шествие под лозунгом «Максатыбыз — байсезлек!» («Цель — независимость!»), а также научный семинар «Завоевание Казани: уроки истории», татарской интеллигенцией периодически поднимался вопрос о возведении памятника павшим защитникам Казани от войск Ивана Грозного в 1552 году[10] «Независимая газета» от 2012-03-14: «Политическая элита Татарстана делает очередной реверанс в сторону татарских националистов. В понедельник в главном театре столицы с помпой отметили 70-летие татарского писателя Айдара Халима, известного оппозиционера и критика бывшего президента республики Минтимера Шаймиева. А в кулуарах правительства республики обсуждается перспектива возведения памятника татарам — защитникам Казани от войск Ивана Грозного в 1552 году».

Свою точку зрения высказывал доктор исторических наук Равиль Габдрахманович Фахрутдинов[11], в учебнике истории он расценивал политику, которое вело Московское княжество, как оккупационную[12], а Казанское ханство описывал, преимущественно, жертвой имперских амбиций Ивана Грозного, который отличался своей безнравственной жизнью и человеконенавистническими действиями, а в отношении же покоренных им народов он проводил политику истребления[13], также Равиль Фахрутдинов обращал внимание на жестокость русских войск по отношению к татарскому населению[14] и мародёрство во время и после взятия Казани[15].

По мнению другого татарского историка Искандера Гилязова, высказанному на встрече президента России Дмитрия Медведева с историками, возникшая после захвата Иваном Грозным Казани ассимиляция татар привела к тому, что численность татарского населения возросла незначительно, а численность этнических русских возросла в десятки и сотни раз при том, что на момент завоевания численность населения Казанского ханства была почти равной населению Русского государства[16].

Казанское взятие в искусстве

См. также

Напишите отзыв о статье "Взятие Казани"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 Савельев Е. П., Древняя история казачества, с.105, Издательство: Вече, 2007 г., ISBN 978-5-9533-2143-3
  2. А. А. Зимин, А. Л. Хорошкевич Россия времени Ивана Грозного — М., издательство «Наука», 1982
  3. М. Г. Худяков. Очерки по истории Казанского ханства. 3-е изд. Москва, 1991. С. 151.
  4. Зимин А. А. Участник взятия Казани 1552 г. литвин Розмысл Петров // Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX в. М.: Наука, 1969. С. 273—278.
  5. 1 2 3 4 [tavrika.by.ru/books/hudyak_okaz/html/ Худяков М. Г. Очерки по истории Казанского ханства]
  6. www.kazan1000.ru/rus/referved/territory.htm)
  7. [www.utro.ru/articles/2009/10/12/844781.shtml Татары обвинили Российскую империю в геноциде]
  8. [www.rosbalt.ru/main/2009/10/12/679450.html «Татары назвали Ивана Грозного организатором геноцида»]
  9. [www.rosbalt.ru/main/2009/10/12/679696.html «В обиде на Ивана Грозного»]
  10. [www.ng.ru/regions/2012-03-14/1_tatarstan.html «Юбилейный аншлаг татарского национализма»]
  11. [www.tataroved.ru/institut/etnolog/ns1/ Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ] Фахрутдинов Равиль Габдрахманович, главный научный сотрудник.
  12. Учебник «История татарского народа и Татарстана. (Древность и средневековье)», § 47. Завоевание Казанского Ханства, историк Равиль Фахрутдинов: «Однако татары и другие народы Казанского ханства не прекратили борьбу за свою независимость, хотя она приобрела теперь стихийный характер — форму народной борьбы».
  13. [www.tataroved.ru/obrazovanie/textbooks/1/r6/ сайт «Института истории им. Ш. Марджани АН РТ»] Р. Г. Фахрутдинов, «История татарского народа и Татарстана. (Древность и средневековье)», § 47. Завоевание Казанского Ханства.
  14. Учебник «История татарского народа и Татарстана. (Древность и средневековье)», § 47. Завоевание Казанского Ханства, историк Равиль Фахрутдинов: «В городе началась резня. Русские источники (Царственная книга, Никоновская и другие летописи, „Казанская история“) сообщают, что мужчин перебили, а женщин и детей раздали русским воинам. Кровь татарская текла рекой, трудно было пройти через множество валявшихся трупов. Ими были переполнены берега Казанки под кремлем, ямы, овраги, рвы оборонительных укреплений; местами их кучи доходили до высоты городских стен».
  15. Учебник «История татарского народа и Татарстана. (Древность и средневековье)», § 47. Завоевание Казанского Ханства, историк Равиль Фахрутдинов: «Но тут победа чуть было не склонилась в пользу татар: московиты стали грабить дома, клети, амбары, началось самое настоящее мародёрство».
  16. [news.kremlin.ru/news/12073 «Встреча Президента Дмитрия Медведева с учёными-историками»] 22 июля 2011 года, заведующий «Кафедрой истории и культуры татарского народа» Казанского университета историк Искандер Гилязов: «Когда Иван Грозный захватывал Казань, то мы вспомним, что численность населения Казанского ханства была почти равной населению Московского государства. А с тех пор численность татарского населения возросла незначительно, а численность этнических русских возросла в десятки и сотни раз. Как это получилось? А это шло через межнациональные, межэтнические контакты, через ассимиляцию».

Литература

  • Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного — М., издательство «Наука», 1982.
  • Жеребов Д. К., Майков Е. И. Русское военно-инженерное искусство в XVI—XVII вв. // Из истории русского военно-инженерного искусства. М., 1952.
  • Усачев А. С. Об исторической ценности древнерусских сообщений о чудесах (на материале чуда о свечении под Казанью 1552 г.) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2010. № 1 (39). С. 112—116.
  • Хованская О. С. Глава III. Походы Ивана Грозного на Казань в 1549-1552 гг. // [millitarch.ru/?p=473 Осада и взятие Казани в 1552 году.- историко-археологический очерк О.С. Хованской]. — Казань: Изд-во МОиН РТ, 2010. — С. 74-102.

Отрывок, характеризующий Взятие Казани

Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые все таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известно о смерти отца, – столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему и, когда пришли, далеко не подействовали на него с прежней силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю де Толли и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того, или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
– Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что пг'ог'ву их; дайте мне пятьсот человек, я г'азог'ву их, это вег'но! Одна система – паг'тизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
– Сам едет, – крикнул казак, стоявший у ворот, – едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала «ура!».
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.
В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорила, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous meme, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque ne Charon». [войдите сами в себя и в эту лодку и постарайтесь, чтобы эта лодка не сделалась для вас лодкой Харона.] Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места, и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить восемьсот тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на него.
– Вы никому не делаете милости, – сказала Жюли Друбецкая, собирая и прижимая кучку нащипанной корпии тонкими пальцами, покрытыми кольцами.
Жюли собиралась на другой день уезжать из Москвы и делала прощальный вечер.
– Безухов est ridicule [смешон], но он так добр, так мил. Что за удовольствие быть так caustique [злоязычным]?
– Штраф! – сказал молодой человек в ополченском мундире, которого Жюли называла «mon chevalier» [мой рыцарь] и который с нею вместе ехал в Нижний.
В обществе Жюли, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований.
– Другой штраф за галлицизм, – сказал русский писатель, бывший в гостиной. – «Удовольствие быть не по русски.
– Вы никому не делаете милости, – продолжала Жюли к ополченцу, не обращая внимания на замечание сочинителя. – За caustique виновата, – сказала она, – и плачу, но за удовольствие сказать вам правду я готова еще заплатить; за галлицизмы не отвечаю, – обратилась она к сочинителю: – у меня нет ни денег, ни времени, как у князя Голицына, взять учителя и учиться по русски. А вот и он, – сказала Жюли. – Quand on… [Когда.] Нет, нет, – обратилась она к ополченцу, – не поймаете. Когда говорят про солнце – видят его лучи, – сказала хозяйка, любезно улыбаясь Пьеру. – Мы только говорили о вас, – с свойственной светским женщинам свободой лжи сказала Жюли. – Мы говорили, что ваш полк, верно, будет лучше мамоновского.
– Ах, не говорите мне про мой полк, – отвечал Пьер, целуя руку хозяйке и садясь подле нее. – Он мне так надоел!
– Вы ведь, верно, сами будете командовать им? – сказала Жюли, хитро и насмешливо переглянувшись с ополченцем.
Ополченец в присутствии Пьера был уже не так caustique, и в лице его выразилось недоуменье к тому, что означала улыбка Жюли. Несмотря на свою рассеянность и добродушие, личность Пьера прекращала тотчас же всякие попытки на насмешку в его присутствии.
– Нет, – смеясь, отвечал Пьер, оглядывая свое большое, толстое тело. – В меня слишком легко попасть французам, да и я боюсь, что не влезу на лошадь…
В числе перебираемых лиц для предмета разговора общество Жюли попало на Ростовых.
– Очень, говорят, плохи дела их, – сказала Жюли. – И он так бестолков – сам граф. Разумовские хотели купить его дом и подмосковную, и все это тянется. Он дорожится.
– Нет, кажется, на днях состоится продажа, – сказал кто то. – Хотя теперь и безумно покупать что нибудь в Москве.
– Отчего? – сказала Жюли. – Неужели вы думаете, что есть опасность для Москвы?
– Отчего же вы едете?
– Я? Вот странно. Я еду, потому… ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д'Арк и не амазонка.
– Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.
– Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, – продолжал ополченец про Ростова.
– Добрый старик, но очень pauvre sire [плох]. И зачем они живут тут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? – хитро улыбаясь, спросила Жюли у Пьера.
– Они ждут меньшого сына, – сказал Пьер. – Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за что не согласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.
– Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как все легко проходит у некоторых людей!
– Что проходит? – недовольно спросил Пьер. Жюли улыбнулась.
– Вы знаете, граф, что такие рыцари, как вы, бывают только в романах madame Suza.
– Какой рыцарь? Отчего? – краснея, спросил Пьер.
– Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d'honneur. [это вся Москва знает. Право, я вам удивляюсь.]
– Штраф! Штраф! – сказал ополченец.
– Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно!
– Qu'est ce qui est la fable de tout Moscou? [Что знает вся Москва?] – вставая, сказал сердито Пьер.
– Полноте, граф. Вы знаете!
– Ничего не знаю, – сказал Пьер.
– Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому… Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chere Vera! [Эта милая Вера!]
– Non, madame, [Нет, сударыня.] – продолжал Пьер недовольным тоном. – Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость…
– Qui s'excuse – s'accuse, [Кто извиняется, тот обвиняет себя.] – улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. – Каково, я нынче узнала: бедная Мари Волконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца?
– Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, – сказал Пьер.
– Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником.
– Ну что она, как? – сказал Пьер.
– Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее…