Стаут, Роберт

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Роберт Стаут
Robert Stout<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Премьер-министр
Новой Зеландии
16 августа 1884 — 28 августа 1884
Монарх: Виктория
Предшественник: Гарри Аткинсон
Преемник: Гарри Аткинсон
3 сентября 1884 — 8 августа 1887
Монарх: Виктория
Предшественник: Гарри Аткинсон
Преемник: Гарри Аткинсон
 
Вероисповедание: Вольнодумец
Рождение: 28 сентября 1844(1844-09-28)
Леруик, Великобритания
Смерть: 19 июня 1930(1930-06-19) (85 лет)
Веллингтон, Новая Зеландия
Супруга: Анна Патерсон Логан
Дети: шестеро
Партия: нет,
позже — Либеральная партия
 
Награды:

Сэр Роберт Стаут (англ. Robert Stout), кавалер ордена Святого Михаила и Святого Георгия (28 сентября 1844 — 19 июля 1930) — 13-й премьер-министр Новой Зеландии (1884; 18841887) а затем Верховный судья Новой Зеландии. Он был единственным, кто занимал оба этих поста. Стал известен защитой женских избирательных прав и твёрдым убеждением, что философия и принципы должны всегда одерживать верх над политической выгодой.





Ранние годы

Стаут родился в Леруике на Шетлендских островах (Шотландия). Всю жизнь он оставался сильно привязан к своей родине. Получил хорошее образование и профессию учителя. В 1860 году он также получил специальность землемера. Стал испытывать сильный интерес к политике благодаря своей большой семье, которая часто собиралась, чтобы обсудить злободневные политические проблемы. В юности Стаут познакомился с множеством различных политических доктрин.

В 1863 году Стаут переехал в Данидин (Новая Зеландия). Там он вскоре стал с большим удовольствием принимать участие в политических дебатах. Также Стаут стал активным участником сообщества вольнодумцев города. После неудачной попытки устроиться землемером на золотые прииски Отаго Стаут вернулся в образование став учителем старших классов.

Затем Стаут оставил образование и стал юристом. В 1867 году Стаут работал в юридической конторе Уильяма Дауни Стюарта Ст. (отца Уильяма Дауни Стюарта позже ставшего министром финансов). В 1871 году он стал адвокатом и весьма успешно выступал в судах. Также он был одним из первых студентов университета Отаго (возможно самым первым, но этот вопрос является предметом споров), в котором изучал политическую экономию и этику. Позже Стаут стал первым преподавателем права в этом университете.

Начало политической карьеры

Политическая карьера Стаута началась, когда он был избран в совет провинции Отаго. Находясь на этой должности, он произвёл впечатление на многих людей своей энергией и ораторским искусством, хотя другие считали его грубым и обвиняли его в недостатке уважения в людям с другими взглядами.

На выборах 1875-76 Стаут был избран в парламент от округа Кавершем. Он безуспешно выступал против политики центрального правительства (во главе с Фогелем) по упразднению провинций.

13 марта 1878 года Стаут стал генеральным прокурором в правительстве Джорджа Грея. На этом посту он участвовал в создании многих важных законодательных актов. 25 июля 1878 года Стаут одновременно стал министром земель и иммиграции. Убеждённый сторонник земельной реформы, Стаут работал для того, чтобы земля стала собственностью государства, которое затем сдавало бы её в аренду фермерам. Он часто выражал опасение, что частная собственность на землю приведёт к созданию «сильного класса землевладельцев», как это стало в Великобритании.

Однако 25 июня 1879 года Стаут покинул правительство и парламент, чтобы заняться юридической практикой. Его партнёр по юридической фирме заболел, а успех фирмы был важен для благополучия Стаута и его семьи. В течение всей карьеры, участие в политике доставляло Стауту серьёзное беспокойство. Однако личный бизнес не был единственной причиной его отставки, незадолго ей предшествовала размолвка между Стаутом и Греем.

Всё это время Стаут поддерживал дружбу с Джоном Баллансом, который также вышел из кабинета в это же время. Стаут и Балланс разделяли многие политические взгляды. Во время своего отсутствия в парламенте, у Стаута появились мысли о создании политических партий в Новой Зеландии и необходимости создания объединённого либерального фронта. Однако, в итоге он посчитал, что парламент слишком разделён для создания какой-либо настоящей политической партии.

На выборах 1884 года Стаут был снова избран в парламент и попытался объединить вокруг себя депутатов с либеральными взглядами. Стаут быстро заключил союз с бывшим премьером Джулиусом Фогелем, что удивило многих наблюдателей, поскольку, хотя Фогель и разделял прогрессивные социальные взгляды Стаута, они расходились по вопросам экономической политики и будущего местного самоуправления. Многие считали Фогеля главой этого союза.

Премьер-министр

В августе 1884 года спустя месяц после возвращения в парламент, Стаут успешно провёл голосование по вопросу о недоверии правительству консерватора Гарри Аткинсона и сам стал премьер-министром. Джулиус Фогель стал казначеем, таким образом, получив значительные полномочия в новой администрации. Однако правительство Стаута просуществовало менее двух недель, пока Аткинсон сам не выиграл голосование по вопросу о недоверии правительству Стаута. Но сам Аткинсон не смог сформировать правительство и снова проиграл голосование по вопросу о доверии. К власти снова вернулись Стаут и Фогель.

Второе правительство Стаута просуществовало намного дольше первого. Его главными целями были реформа гражданской службы и программа развития средних школ в стране. Правительство также организовало строительство железной дороги от Кентербери до Уэсткоста через Мидленд. Однако состояние экономики было плохим и все попытки вывести её из кризиса оказались неудачными. На выборах 1887 года сам Стаут потерпел поражение в своём округе, уступив Джеймсу Аллену 29 голосов, и в связи с этим был вынужден покинуть пост главы правительства. После выборов старый соперник Стаута Аткинсон смог сформировать новое правительство.

С этого времени Стаут решил окончательно оставить участие в парламенте и вместо этого сосредоточится на методах продвижения либеральных взглядов. В частности его интересовало решение растущего количества трудовых споров того времени. Он проявил большую активность по достижению согласия между растущим рабочим движением и либералами среднего класса.

Либеральная партия

После ухода Стаута из парламента, его старый соратник Джон Балланс, продолжал парламентскую борьбу. После выборов 1890 года Балланс получил достаточную поддержку, чтобы свергнуть Аткинсона и стать премьером. Вскоре после этого Балланс основал Либеральную партию, первую настоящую политическую партию Новой Зеландии. Однако спустя несколько лет Балланс серьёзно заболел и попросил Стаута вернуться в парламент, чтобы стать его преемником. Стаут согласился и вскоре после этого Балланс скончался.

Стаут вернулся в парламент после обеды на дополнительных выборах в округе Инангахуа 8 июня 1893 года. Главой партии стал заместитель Балланса Ричард Седдон, при этом подразумевалось, что позже должны быть проведены выборы руководства партии. Но в итоге эти выборы не были проведены. Стаут при поддержке тех, кто считал Седдона слишком консервативным, пытались протестовать, но в итоге потерпели поражение. Многие из сторонников Седдона считали, что прогрессивные взгляды Балланса и Статута являются чересчур радикальными для новозеландского общества.

Стаут остался в Либеральной партии, но постоянно голосовал против лидерства Седдона. Стаут заявлял, что Седдон предал первоначальные прогрессивные идеалы Балланса, и что его стиль управления слишком автократичен. Стаут считал, что идея Балланса об объединённом прогрессивном фронте, стала не более чем средством для консерватора Седдона. Седдон в ответ заявлял, что Стаут всего лишь злиться из-за того, что не стал лидером партии.

Женское избирательное право

Одной из основных кампаний, в которых принял участие Стаут, стало движение за предоставление права голоса женщинам. Стаут долгое время неустанно выступал по этому вопросу, в поддержку собственного законопроекта в 1878 году и законопроекта Джулиуса Фогеля в 1887 году. Он также активно выступал за расширение имущественных прав женщин, в частности поддерживая право замужних женщин владеть собственным имуществом независимо от мужей.

Джон Балланс также был сторонником женского избирательного права, но его попытки провести соответствующий законопроект были заблокированы консервативным законодательным советом (ныне упраздненной верхней палатой новозеландского парламента). Седдон выступал против этого закона, и многие стали считать, дело безнадёжным. Однако инициатива суфражисток во главе с Кейт Шепард получила широкую поддержку, и Стаут решил, что законопроект может быть принят в парламенте, несмотря на возражения Седдона. В 1893 году группа прогрессивных политиков во главе со Стаутом провела законопроект через обе палаты парламента. В верхней палате закон был с трудом принят, после того как некоторые члены палаты изначально выступавшие против него изменили своё мнение, протестуя против попыток Седдона заблокировать билль в законодательном совете.

Стаут также принял участие в безуспешной кампании группы Уолтера Гатри в Саутленде и Отаго при поддержке Банка Новой Зеландии и (согласно Bourke) Седдон предложил скрыть участие Стаута — при условии, что Стаут оставить политику.

В 1898 году Стаут оставил политику.

После уход из политики

22 июня 1899 году он был назначен Верховным судьёй и оставался на этом посту до 31 января 1926 года. На этом посту Стаут обращал внимание на реабилитацию преступников, что контрастировало с общим акцентом на наказание, распространённым в то время. Он руководил сбором законодательства Новой Зеландии (завершён в 1908 году). В 1921 году он стал членом Тайного совета. После отставки Стаут был назначен в законодательный совет, последний политический пост, который ему довелось занимать.

Стаут также сыграл важную роль в развитии университетов Новой Зеландии. Он был членом сената (18851930) и канцлером (19031923) Университета Новой Зеландии, а также советником Университета Отаго (1891-98). Он принял заметное участие в основании нынешнего Университета Виктории в Веллингтоне — сильная связь между семьёй Стаута и университетом отражена в названиях его частей: Исследовательский центр Стаута и корпус Роберта Стаута.

В 1929 году Стаут заболел и уже не выздоровел. 19 июля 1930 года он скончался в Веллингтоне. В 1886 году ему был присвоен рыцарский крест ордена Святого Михаила и Святого Георгия.

Работы Стаута

  • [www.nzetc.org/tm/scholarly/tei-BraMusi-t1-front-d5.html The Rise and Progress of New Zealand] historical sketch in Musings in Maoriland by Arthur T. Keirle 1890. Оцифровано в New Zealand Electronic Text Centre.  (англ.)
  • [www.nzetc.org/tm/scholarly/tei-Gov03_02Rail-t1-body-d4.html Our Railway Gauge] in The New Zealand Railways Magazine, Volume 3, Issue 2 (June 1, 1928). Оцифровано в New Zealand Electronic Text Centre.  (англ.)

Напишите отзыв о статье "Стаут, Роберт"

Примечания

Ссылки

  • [www.teara.govt.nz/1966/S/StoutSirRobertPcKcmg/StoutSirRobertPcKcmg/en Sir Robert Stout at the Encyclopaedia of New Zealand]  (англ.)
  • [www.dnzb.govt.nz/dnzb/default.asp?Find_Quick.asp?PersonEssay=5W31 Биографический словарь Новой Зеландии, Robert Stout]  (англ.)
  • [www.hitormiss.co.nz/index_files/Page929.htm The Seddon-Stout struggle]  (англ.)

Отрывок, характеризующий Стаут, Роберт

– Ну, это еще недостаточная причина, маменька.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Как он плох! – восклицала мать.


Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухому, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.
– Что вы, милая, – сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. – Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место.
Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы».
– Виновата с, – сказала горничная.
– Попросите ко мне графа.
Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.
– Ну, графинюшка! Какое saute au madere [сотэ на мадере] из рябчиков будет, ma chere! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.
– Что прикажете, графинюшка?
– Вот что, мой друг, – что это у тебя запачкано здесь? – сказала она, указывая на жилет. – Это сотэ, верно, – прибавила она улыбаясь. – Вот что, граф: мне денег нужно.
Лицо ее стало печально.
– Ах, графинюшка!…
И граф засуетился, доставая бумажник.
– Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо.
И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
– Сейчас, сейчас. Эй, кто там? – крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. – Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
– Вот что, мой милый, – сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. – Принеси ты мне… – он задумался. – Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
– Да, Митенька, пожалуйста, чтоб чистенькие, – сказала графиня, грустно вздыхая.
– Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? – сказал Митенька. – Изволите знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, – прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. – Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
– Да, да, то то, принеси. Вот графине отдай.
– Экое золото у меня этот Митенька, – прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. – Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
– Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! – сказала графиня. – А эти деньги мне очень нужны.
– Вы, графинюшка, мотовка известная, – проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухого, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем то растревожена.
– Ну, что, мой друг? – спросила графиня.
– Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
– Annette, ради Бога, не откажи мне, – сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
– Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом – деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…


Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, [страшный дракон,] даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
– Ну, как же, батюшка, mon tres honorable [почтеннейший] Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l'etat, [Вы рассчитываете иметь доход с казны,] с роты доходец получать хотите?
– Нет с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение…
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
– Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
– Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, – продолжал Берг, – и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, – продолжал он, пуская колечко.
– La balance у est… [Баланс установлен…] Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le рroverbe, [как говорит пословица,] – перекладывая янтарь на другую сторону ртa, сказал Шиншин и подмигнул графу.
Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая всё это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
– Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, – сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
– Вы недавно приехали? – спрашивала у него графиня.
– Oui, madame, [Да, сударыня,] – отвечал он, оглядываясь.
– Вы не видали моего мужа?
– Non, madame. [Нет, сударыня.] – Он улыбнулся совсем некстати.
– Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
– Очень интересно..
Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Les Razoumovsky… ca a ete charmant… Vous etes bien bonne… La comtesse Apraksine… [Разумовские… Это было восхитительно… Вы очень добры… Графиня Апраксина…] слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу.
– Марья Дмитриевна? – послышался ее голос из залы.
– Она самая, – послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по русски.
– Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. – Ты что, старый греховодник, – обратилась она к графу, целовавшему ее руку, – чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут… – Она указывала на девиц. – Хочешь – не хочешь, надо женихов искать.
– Ну, что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу) – говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. – Знаю, что зелье девка, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.