Воздушный корабль (баллада)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Воздушный корабль

«Наполеон поднимается из гроба»,
(картина Ораса Верне, 1860)
Жанр:

баллада

Автор:

Лермонтов, Михаил Юрьевич

Язык оригинала:

русский

Дата написания:

март 1840

Дата первой публикации:

май 1840

Текст произведения в Викитеке

«Возду́шный кора́бль. Из Це́длица» («По синим волнам океана…») — баллада из наполеоновского цикла стихотворений Лермонтова, написанная и опубликованная в 1840 году. Она является вольным переводом с немецкого языка сочинения австрийского романтика Иосифа Христиана фон Цедлица (Йосифа Кристиана фон Зейдлица; 1790—1862) под названием Das Geisterschiff («Корабль призраков», 1832 год). В отдельных фрагментах русского стихотворения чувствуется влияние другой баллады того же австрийского автора — «Ночной смотр» (Die nächtliche Heerschau; 1827), изданной в России в переводе Жуковского 1836 года[1].

Стихотворение оказало значительное влияние на русскоязычную поэзию (введён трёхстопный амфибрахий, развилась тема фантастического воздушного корабля и др.)[2]. Баллада Лермонтова была включена в школьную программу почти сразу же после смерти поэта — с 1843 года[3]. В настоящий момент она входит в школьную программу РФ для 5-х классов[4]. Стихотворение положено на музыку Н. Н. Мясоедовым; эта песня стала народной[5][6][7][8].





Содержание

Стихотворение рассказывает о фантастическом путешествии, чудесном посмертном явлении императора Наполеона, умершего и похороненного на острове Святой Елены в Атлантическом океане в 1821 году. Рассказ начинается с описания корабля-призрака, который спешит к этому острову раз в год, в годовщину смерти свергнутого монарха (5 мая).

По синим волнам океана,
Лишь звезды блеснут в небесах,
Корабль одинокий несется,
Несется на всех парусах.

Когда воздушный корабль причаливает, император выходит из могилы.

Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук.

Он всходит на борт и спешит во Францию, где он оставил маленького сына (ум. 1832) и старую Императорскую гвардию. Он выходит на берег и зовёт старых соратников, но ему никто не откликается, и он уплывает на своем волшебном корабле обратно.

Стоит он и тяжко вздыхает,
Пока озарится восток,
И капают горькие слезы
Из глаз на холодный песок,

Потом на корабль свой волшебный,
Главу опустивши на грудь,
Идет и, махнувши рукою,
В обратный пускается путь.

История

Обстоятельства создания

Стихотворение, вероятней всего, было написано в марте 1840 года в ордонанс-гаузе, куда Лермонтов был заключён после дуэли с Эрнестом да Барантом (1818—1859), атташе французского посольства и сыном французского посла (во время этого ареста Лермонтовым написано стихотворение «Соседка», также ставшее песней). Это предположение основывается на том, что в письме к В. П. Боткину от 15 марта 1840 года В. Г. Белинский сообщал, что Лермонтов, находясь в заключении, читал Цедлица («читает Гофмана, переводит Зейдлица и не унывает»[9]); тогда, вероятно, и было написано стихотворение[1].

Исследователь творчества Лермонтова Л. И. Вольперт считает, что во время ареста на сложный комплекс переживаний поэта (ревность — оба дуэлянта ухаживали за Марией Щербатовой, неясность будущего, несправедливость обвинений, тревога за здоровье бабушки) наслаивается оскорблённое национальное чувство, ведь снова русский поэт был вынужден защищать свою честь в дуэли с французом; к тому же Барант распускал слух, что Лермонтов нарушил правила дуэли. «Мысли о мести, думается, сильно занимают поэта, не случайно он просит С. А. Соболевского срочно доставить ему «Под липами» А. Карра — роман, в котором за 14 лет до «Графа Монте-Кристо» А. Дюма крупным планом дан образ блистательно реализованной мести. Есть все основания предположить, что во время ареста размышления поэта были сконцентрированы не только на России, но и на Франции, чей «гордый» и «великий» народ «создал», но и «предал» Наполеона. В русле этих размышлений, думается, воспринимается поэтом и дуэль с Барантом»[10].

Публикация

Автограф стихотворения не сохранился.

Впервые было опубликовано в «Отечественных записках» 1840 года, № 5, отд. III, с. 1—3. Извещение о выходе в свет грядущей майской книжки «Отечественных записок», где будет напечатано стихотворение Лермонтова «Воздушный корабль (Из Зейдлица)», появилось в «Литературной газете» 15 мая (№ 39, стлб. 915). Этот выпуск «Записок» разрешили цензоры П. Корсаков и А. Фрейганг. В сборнике 1840 года «Стихотворения М. Лермонтова» датировано этим же годом.

Появление «Воздушного корабля» в печати в майской книжке «Отечественных записок» 1840 года по времени совпало с постановлением французского правительства о перенесении праха Наполеона с острова Святой Елены в Париж, которое было объявлено французским королём Луи-Филиппом в палате депутатов 12 мая нового стиля. Возможно, что известия о грядущем решении успели дойти в Россию, и Лермонтов написал «Воздушный корабль» под влиянием этих слухов[11] (в настоящее время останки императора покоятся в каменном саркофаге во дворце Инвалидов). По поводу перенесения праха Наполеона поэтом в том же году было написано ещё одно стихотворение наполеоновского цикла — «Последнее новоселье».

Анализ

«Воздушный корабль» имеет 72 стиха, разделённые на 18 строф по четыре строки. Стихотворный размер — трехстопный амфибрахий. Этот размер является признаком балладного жанра и благодаря своей монотонности усиливает атмосферу постоянного повторения (подобного шуму морских волн), круговорота вечности. Четверостишия на одну рифму (АбВб), использованные Лермонтовым (рифмуются только чётные строки), закрепились в русской поэзии под влиянием немецкой (особенно благодаря творчеству Гейне, также бывшему поклонником Наполеона). Подхват слова, которое заканчивает один стих и начинает другой (как волна набегает на другую) создает мотив повторения. Это подчёркивает тот факт, что эта ситуация повторяется из года в год, а не является исключительной[12].

Образность стихотворения, особенно в начале, обобщённая — ни Наполеон, ни его сын, ни остров, ни маршалы не названы по имени. Любопытно, что хотя ситуация повторяется, император всё так же не знает ни о смерти сына, ни о гибели своих солдат и маршалов. Во второй части стихотворения нарастает конкретика: появляется подлинная география, но время при этом течёт в обратном порядке (Битва народов под Лейпцигом (1813) — Отечественная война 1812 года — Египетский поход (1798—1801): «…спят усачи-гренадеры — / В равнине, где Эльба шумит, / Под снегом холодной России, / Под знойным песком пирамид…»). Лермонтов использует поэтическое преувеличение: родина его герою — не провинциальный остров Корсика, как это было в реальности, а великая Франция; он идёт «скрестивши могучие руки», сходит на берег «большими шагами». Поэт трижды использует образ сыпучего, лишенного твёрдости песка и повторяет, что сон есть смерть. В конце стихотворения написано: «в обратный пускается путь», что перекликается со строчкой из начала — «и быстро пускается в путь» и обозначает конец фантастического путешествия в этом году и круговорот, повторение его на следующий год[12].

Точность перевода немецкого текста

Стихотворение представляет собой не дословный перевод, а свободное переложение, или даже подражание балладе австрийского поэта Цедлица «Корабль призраков», что и отражено в подзаголовке. Лермонтов самостоятельно интерпретирует немецкий оригинал, а в последних 8 строфах радикально перерабатывает его, переосмыслив[1]. Первые 10 строф, которые в общем сохраняют близость к оригиналу, тем не менее, также далеки от того, чтобы быть точным переводом, так как каждый из образов Цедлица (несущийся по морю безлюдный корабль, остров, могила, явление императора, его отъезд на корабле во Францию) русский поэт разрабатывает самостоятельно, свободно комбинируя строфы оригинала и сильно сжимая описания. Лермонтовское стихотворение более «сжато», и поэтому им используется более короткая строфа — четырёхстрочная вместо восьмистрочной немецкого оригинала Цедлица[11]. В «Корабле призраков» использованы рифмованные восьмистишия, где четырёхударные строки чередуются с трёхударными, а «Воздушный корабль» написан трехстопным амфибрахием, катренами, с точной фиксацией числа смерти императора[10].

Оба стихотворения имеют равное число стихов (72), но это, по мнению литературоведов, случайное совпадение, так как первые 40 стихов Лермонтова по содержанию соответствуют 60 стихам Цедлица, а дальше параллелизм совершенно нарушен. Особенно заметно расхождение русского поэта с немецким по смыслу во второй части стихотворения: у Цедлица император сходит с корабля, но не зовет своих маршалов, солдат и сына, как у Лермонтова, а ищет свои города и не находит их, ищет народы, подвластные его империи, ищет свой разрушенный трон, ищет сына, но сыну «не оставили даже имени, которое он ему дал». Стихотворение кончается обширной прямой речью императора, и возвращения его обратно у Цедлица нет[11][13]. Исследователи отмечают: «в данном случае он [Лермонтов] меняет заглавие, порядок изложения, но главное — магистральную идею. Зейдлиц, фактически, не сумел довести сюжетную линию до конца: Франция в его балладе отсутствует; главному мотиву стихотворения — гимну политической свободе, — отданы последние четыре строки»[10].

Отличия видны уже в экспозиции: у Лермонтова нет «шторма» и «бури», а, напротив, — мирная картина природы — «синее море» под «звездным небом». Разнится подход обоих поэтов к трактовке загробного: «Das Geisterschiff» Цедлица «представляет чистейший тип жуткой романтики привидений»[11][14], а Лермонтов не следует такому образцу «кладбищенской баллады»: если в оригинале главное действующее лицо — труп, который оживает раз в год, то у Лермонтова — это скорее тень, образ, призрак. В этом он следует примеру Жуковского, переводившего того же автора с немецкого (см. ниже). У Цедлица кораблем управляют призраки, а у Лермонтова он идет сам собой, причем описан более материальным — у него даже есть чугунные пушки.

Белинский написал о переводе: «„Воздушный корабль“ не есть собственно перевод из Зейдлица: Лермонтов взял у немецкого поэта только идею, но обработал её по-своему. Эта пьеса, по своей художественности, достойна великой тени, которой колоссальный облик так грандиозно представлен в ней».

Исследователи подчеркивают качество «переложения» Лермонтова по сравнению с немецким оригиналом. Вольперт отмечает: «Зейдлиц свел поэтическое повествование к механическому перечню действий: „Под бременем романтического реквизита и дешевой политической риторики чахнет и вянет слабый росток поэтического мотива. Лермонтов помог ростку пробиться на свет, разрастись деревом, расцвести контекстом“[15]. (…) В стихотворении Зейдлица нет философского подтекста, нет идеи необратимости времени, осознания императором своей исторической вины»[10].

Второй источник

В нескольких строфах (7 и 12) имеются вкрапления другой баллады этого же австрийского автора — «Ночной смотр» (Die nächtliche Heerschau; 1827), переведённой в 1836 году Жуковским[1] .

Жуковский, также как и Лермонтов несколькими годами позднее, «смягчит» описания загробной жизни Цедлицем, опустит все «трупные» детали, вроде «рук без мяса» у барабанщика, и выпустит строфу, где «белые черепа скалят зубы из-под шлемов, костлявые руки поднимают вверх длинные мечи»[11].

...В двенадцать часов по ночам
Из гроба встает полководец;
На нем сверх мундира сюртук;
Он с маленькой шляпой и шпагой;
На старом коне боевом
Он медленно едет по фрунту (...)

И всех генералов своих
Потом он в кружок собирает,
И ближнему на ухо сам
Он шепчет пароль свой и лозунг;
И армии всей отдают
Они тот пароль и тот лозунг:
И Франция — тот их пароль,
Тот лозунг — Святая Елена.
Так к старым солдатам своим
На смотр генеральный из гроба
В двенадцать часов по ночам
Встает император усопший.

Наполеоновский миф

Картина посмертного явления Наполеона отражает легенду, создавшуюся после пленения и смерти французского императора. Легенда эта встречается в ряде произведений европейской поэзии. Помимо двух баллад Цедлица (в переводе Жуковского и Лермонтова) в русской поэзии она отражена стихотворением Пушкина «Недвижный страж дремал на царственном пороге», а также предшествовавшая им баллада Генриха Гейне («Die Grenadiere»), опубликованная в 1821 году и переведенная в 1845 году М. Л. Михайловым («Гренадеры»), которая была положена на музыку Шуманом.

Существует также расхожий сюжет европейских легенд Король под горой, а также мотив призрачных армий Дунхарроу («Властелин колец», Толкин).

Место произведения в творчестве Лермонтова

Тема личности Наполеона являлась одной из любимых Лермонтовым. Произведение Лермонтова связано с ранними вариантами воплощения наполеоновской темы, как было отмечено Борисом Эйхенбаумом. Но в своих ранних произведениях он придерживался более традиционной с точки зрения европейской романтической поэзии трактовки, понимая его как «мужа рока», который «выше и похвал, и славы, и людей». К наполеоновскому циклу поэта относятся: «Наполеон» (1829), «Эпитафия Наполеона» (1830), «Святая Елена» (1830), «Наполеон. Дума» (1830), «Последнее новоселье» (1840; после перезахоронения праха императора во Франции), а также «Не говори, одним высоким…» (1830), где он уже отходит от романтической концепции и пытается переосмыслить личность диктатора в свете нравственной проблематики[1].

Оба юношеских стихотворения, озаглавленные «Наполеон», также построены на появлении тени Наполеона у его могилы на острове Святой Елены. Они демонстрируют, что тема «Воздушного корабля», встреченная у Цедлица, намечалась уже в юношеских опытах Лермонтова[11].

В стихотворении, по мнению литературоведов[16], угадывается полемика с пушкинской трактовкой Наполеона: у Пушкина император перед смертью, будучи в изгнании, отказывается от всего суетного — своих «стяжаний и зла воинственных чудес», несущих народам беды («Наполеон», 1821); и единственной привязанностью для него остается сын.

...Где, устремив на волны очи,
Изгнанник помнил звук мечей
И льдистый ужас полуночи,
И небо Франции своей;
Где иногда, в своей пустыне
Забыв войну, потомство, трон,
Один, один о милом сыне
В унынье горьком думал он...

А у Лермонтова Наполеон всё также неизменен душой и готов сначала повторить свой ратный путь. Вспоминая свою страну, он видит в сыне преемника своих деяний и наследника завоёванного («ему обещает полмира»).

Отмечается и возможное возвращение Лермонтова к другой любимой им теме — Родины, в символическом, ценностном понимании этого слова. Родина у Лермонтова — воплощение идеала героической, естественной, полнокровной жизни, «чудный мир тревог и битв», который обычно противостоит безгеройной, нравственно измельчавшей современности. Таков в балладе образ «Франции милой», куда несётся, преодолевая пространство и время, воздушный корабль[1]. Другие сквозные темы Лермонтова, отразившиеся в «Воздушном корабле», — темы одиночества, покоя и сновидения[17].

Оценка

«Воздушный корабль» считается одним из лучших творений зрелого Лермонтова[16]. С 1843 года изучается в школе[3][4]. Его называют в числе стихотворений Лермонтова, которые повлияли на дальнейшую популярность выбранного поэтом стихотворного размера у других авторов[2].

Литературоведы высоко оценивают эмоции стихотворения: «В нем, набирая силу, звучит острая скорбь оттого, что бег неумолимого времени уничтожает все ценное для личности в мире: душевные привязанности, близких людей и даже память об имевшей место в недавнем прошлом героике свершений и всемирной славе великого человека». Скорбь, испытываемая любимым героем поэта, разделяет и сам автор[16]. В этом произведении тайна «истории расшифрована как необратимость, однонаправленность времени: возвращение императора французов на родину показано как призрачное, мнимое, исторически немыслимое. (…) „Воздушный корабль“ выделяет среди других стихотворений наполеоновского цикла авторское противостояние стереотипам наполеоновского мифа, стремление разглядеть за романтическим обликом Наполеона живое, пронзенное одиночеством человеческое сердце. Начало баллады рисует традиционный, почти лубочный образ императора. В канонах романтической трактовки — изображение духовного мира Наполеона, где иерархия ценностей окрашена любовью героя к „славе“ и власти (даже сын для него — в первую очередь — наследник престола). Первые слова полководца, вернувшегося на родину, обращены не к сыну: „Соратников громко он кличет / И маршалов грозно зовет“. Безответность этого призыва, обреченность возвращения в прошлое показаны Лермонтовым не только как результат духовного перерождения, низости и предательства: император, одержимый жаждой власти, принесший ей в жертву миллионы человеческих жизней, сам повинен в своем горьком одиночестве. Динамика внутреннего действия, которое в лермонтовском переводе потеснило и подчинило своей логике действие внешнее, зиждется в балладе на переоценке ценностей, ведущей к позднему и горькому прозрению. Единственное, что несомненно в пустынном, зыбком, призрачном мире, — родная душа, тепло естественной человеческой привязанности. И вместо „наследника-сына“ император теперь зовет „любезного сына, / Опору в превратной судьбе“. „Муж рока“ трансформируется в заключительных строфах баллады в жертву „превратной судьбы“, в глубоко страдающего человека, жаждущего тепла и сочувствия. Стандартная, хрестоматийная фигура, возникшая в первых строфах, оживает в непосредственных жестах безнадежности и отчаяния. Глубокое постижение духовной драмы героя преобразует легендарный романтический силуэт императора французов в объемное, психологически многомерное изображение трагической судьбы одного из „героев начала века“»[1].

Переводы

Существует перевод «Воздушного корабля» на французский язык Э. Дешана (в сборнике «Les poètes russes», Paris, 1846). На итальянский оно было переведено в 1890-х годах усилиями Д. Чамполи. В 1893 году немецкий поэт Георг Фидлер перевел стихотворение Лермонтова «Воздушный корабль», не подозревая, что оно само есть перевод[18].

Первые переводы на языки народов Кавказа произошли в конце XIX века. Перевод на армянский язык баллады сделал Е. Саргисян (ж. Юсисапайл, 1864, № 7)[19]. Под инициалами А. Адигёзалова вышел первый перевод на азербайджанский язык баллады «Воздушный корабль» (в газете «Кешкюль» (Тифлис) от 26 августа 1889 года, в отдельном издании (как приложение к газете)). Есть предположение, что ещё ранее азербайджанский литератор Р. Эфендиев перевел «Воздушный корабль», но так и не был допущен к печати[19]. Публикация перевода «Воздушного корабля» на ингушском языке Ахмета Озиева в 1963, 1964 гг. задержалась на три десятилетия (из-за ареста ингушского поэта и переводчика в ноябре 1934 года «за контрреволюционную агитацию», расстрелян 22 декабря 1937 года).

В 1941 год появились переводы баллады на киргизский и осетинский языки (Боконбаев и Кайтуков, соответственно)[19].

«Воздушный корабль» на литовском зазвучал в 1912 году усилиями Кряучюнаса[19].

Влияние на другие произведения

«Курган»

В степи, на равнине открытой,
Курган одинокий стоит;
Под ним богатырь знаменитый
В минувшие веки зарыт.

<...>

Так думает витязь, вздыхая,
На темном кургане сидит,
Доколе заря золотая
Пустынную степь озарит;

Тогда он обратно уходит,
В подземный уходит он дом,
А ветер по-прежнему бродит,
И грустно и пусто кругом.

А.К. Толстой
  • Козьма Прутков — пародия «На взморье», 1854[20]
  • В. Г. Бенедиктов — стихотворение «По синим волнам океана» (1856—58)
  • А. К. Толстой — стихотворение «Курган», написанное под явным влиянием «Воздушного корабля». Это влияние особенно заметно в начальном варианте стихотворения: ночью на кургане появляется тень похороненного под ним витязя, которая вспоминает о своей жизни, а на заре снова скрывается в кургане. В окончательном варианте Толстой убрал эти строфы.
  • Мотивы «Воздушного корабля» и «Ветки Палестины» есть в стихотворении Афанасия Фета «Ива»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2877 дней].
  • Н. А. Некрасов — «Секрет (опыт современной баллады)», пародирует романтическую балладу Лермонтова.
  • Мотивы стихотворения «Воздушный корабль» отразились в балладе Шаула Черниховского «На развалинах Бет-Шана» (1896).
  • Владимир Маяковский в своей поэме «Хорошо!» сатирически использует известное стихотворение Лермонтова, высмеивая стремление Керенского подражать Наполеону[21].
  • Ритмико-синтаксическая и отчасти сюжетная канва баллады «Воздушный корабль» использована Сосюрой в стихотворении «Сон» (1924)[19].
  • Тан-Богораз — в стихотворении «Цусима» несомненно влияние «Воздушного корабля» (ритмика и мотив сна усопших)[22]. Лебедев-Кумач в «Песне о Цусиме», авторской обработке стихотворения «Цусима» Тан-Богораза, продолжает эту тему[23].

Иллюстрации

Стихотворение иллюстрировали: В. П. Белкин, И. Я. Билибин ([feb-web.ru/feb/lermenc/lre-vkl/Lre304-3.htm в технике чёрной акварели]), В. И. Комаров, В. М. Конашевич, Д. И. Митрохин, Л. М. Непомнящий, Л. О. Пастернак, В. Суреньянц, П. Д. Шмаров и другие.

В музыке

Первое известное переложение на музыку осуществлено в 1875 году Эмилией Клиндер (урождённая Косецкая). Через три года Н. Н. Мясоедовым стихотворение вновь положено на музыку, и эта песня распространилась в народе во множестве обработок (например, в связи с событиями первой русской революции возникла песня «Воздушный корабль», известная с 1906 года среди рабочих Ижорского завода[24]). Всего известно 13 переложений лермонтовской баллады, сочиненных как профессиональными композиторами, так и любителями[25]. Среди авторов: Базилевский Г. П., Богданов-Березовский В. М., Брук Г. С. (Эпиграф), Брянский Н. П., Заикин Ф. А., Иванов-Корсунский В. М., Клиндер Э., М.***, Мясоедов Н. Н., Никольский А. В., Серов А. Н. (Замысел), Толстой Д. А.

  • Г. П. Базилевский. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Op. 32. М., Гутхейль, 1905
  • Богданов-Березовский Валериан Михайлович Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Op. 22/7. 1939—1940.
  • Брянский, Николай Петрович Воздушный корабль («По синим волнам океана»). В сб.: Детские песни. Спб., Юргенсон, [1896]
  • Заикин Ф. А. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). М., Юргенсон, [1904]. На рус. и нем. яз.
  • В. М. Иванов-Корсунский Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Рукопись в ГЦММК, ф. Беневского. Лит.: Польская Е. Звучать забытым мелодиям. — Кавказская здравница (Пятигорск), 1967, 23 июня.
  • Клиндер Эмилия (урождённая Косецкая). Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Спб., Бессель, [1875].
  • М*** Соч.: Воздушный корабль («По синим волнам океана»). — Мода. Журнал для светских людей (1851—1861). Спб., Прилож.
  • Н. Н. Мясоедов. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Мелодекламация. М., Юргенсон, [1878]. Первое исп. в 1905.
  • Никольский Александр Васильевич. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Op. 11. Фантазия для симф. орк. 1904—1905, Москва. Рукопись партитуры в ГЦММК, ф. 294, № 22.
  • Серов Александр Николаевич. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). Неосуществленный замысел. Ист.: Музыкальное наследство. Т. 1. М., 1962, с. 285.
  • Д. А. Толстой. Воздушный корабль («По синим волнам океана»). 1932. Баллада для баритона. Op. 20/3. — В сб.: Толстой Д. Романсы. для голоса с фп. Л., Сов. композитор, 1959, с. 25—36.

Мелодия, с которой песня укоренилась в народе, видимо, не имеет к ним особого отношения и в устном бытовании приняла форму народной песенной баллады, мелодически близкой к матросским песням типа «Раскинулось море широко»[6][7].

Напишите отзыв о статье "Воздушный корабль (баллада)"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 Пульхритудова Е. М. [feb-web.ru/feb/lermenc/lre-abc/lre/lre-0903.htm Воздушный корабль] // Лермонтовская энциклопедия.
  2. 1 2 Вишневский К. Д. [feb-web.ru/feb/lermenc/Lre-abc/lre/lre-5412.htm Стихосложение Лермонтова] // Лермонтовская энциклопедия.
  3. 1 2 Рез З. Я. [feb-web.ru/feb/lermenc/lre-abc/lre/lre-1894.htm Изучение Лермонтова в школе] // Лермонтовская энциклопедия.
  4. 1 2 [school-collection.edu.ru/catalog/res/a127fbb8-da02-4a96-90b4-f2d687d4dded/?from=9b74e45d-78b8-4375-b716-0b87649d2b99& Единая коллекция цифровых образовательных ресурсов]. Проверено 5 июня 2011.
  5. Леонова Н. В. Реконструкция в фольклорной традиции и фольклористической практике // Гуманитарные науки в Сибири. — 2008. — № 4. — С. 127—130.
  6. 1 2 Мясоедов Н. [www.a-pesni.golosa.info/popular20/vozdkor.htm М. Лермонтов. Воздушный корабль]. Проверено 5 июня 2011.
  7. 1 2 Антология русской песни / Сост., предисл. и коммент. Виктора Калугина. — М.: Изд-во Эксмо, 2005.
  8. Беспалова Ю. М. [www.isras.ru/files/File/Seminar/Seminar_Batygin/Bespalova.pdf Песни западносибирской семьи: возможности социологического исследования] // Методологический семинар памяти Г. С. Батыгина. — М. 24—25 апреля 2009 г..
  9. Белинский В. Г. Собрание сочинений. — Т. XI. — С. 496.
  10. 1 2 3 4 Вольперт, Л. И. Отмеченный божественным перстом... // [www.ruthenia.ru/volpert/lermontov/14.htm Лермонтов и литература Франции]. — Таллин: Фонд эстонского языка, 2005. — С. 239—260. — 318 с. — ISBN 9985-79-132-0.
  11. 1 2 3 4 5 6 Стихотворения, 1836—1841: Варианты и комментарии // [feb-web.ru/feb/lermont/music/texts/l52/L522159-.HTM Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений]. — М.; Л.: Academia, 1935-1937. — Т. 2. — С. 159—274.
  12. 1 2 [www.a4format.ru/book-titles.php?lt=203&author=44&dtls_books=1&title=128&submenu=3 Воздушный корабль] // Кормилов С. И. Поэзия М. Ю. Лермонтова: В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. — М.: Изд-во МГУ, 1997.
  13. Fröberg Th. Lermontow als Übersetzer deutscher Gedichte. — SPB: Berichte der St. Katharinen Schule. — S. 53.
  14. Holzhausen Р. Napoleons Tod im Spiegel der zeitgenössischen Presse und Dichtung. — Fr. a М., 1902. — S. 87.
  15. Микушевич В. Поэтический мотив и контекст // Вопросы теории художественного перевода. — М.: ГИХЛ, 1971. — С. 63.
  16. 1 2 3 Усок И. Е. [feb-web.ru/feb/lermenc/Lre-abc/Lre/Lre-3322.htm Наполеоновский цикл] // Лермонтовская энциклопедия.
  17. Гальцева Р. А. [feb-web.ru/feb/lermenc/lre-abc/lre/lre-2902.htm?cmd=0&istext=1 Мотивы поэзии Лермонтова] // Лермонтовская энциклопедия.
  18. Виктор В. Кузнецов. Курьезные подробности литературной жизни : (забавное литературоведение) // Вопросы литературы. — 2005. — № 1. — С. 370—380.
  19. 1 2 3 4 5 [feb-web.ru/feb/lermenc/lre-abc/lre/lre-3711.htm?cmd=p&istext=1 ФЭБ: Переводы и изучение Лермонтова в литературах народов СССР] // Лермонтовская энциклопедия.
  20. [www.2lib.ru/getbook/9124.html 2Lib.ru: Рассадин Станислав, Сарнов Бенедикт / книги / В стране литературных героев / читать с экрана]
  21.                         Забывши
                                    и классы
                                             и партии,
                            идет
                                 на дежурную речь.
                            Глаза
                                  у него
                                         бонапартьи
                            и цвета
                                защитного
                                              френч.

  22. У дальней восточной границы,
     В морях азиатской земли,
     Там дремлют стальные гробницы,
     Там русские есть корабли.

  23. Когда засыпает природа
    И яркая светит луна,
    Герои погибшего флота
    Встают, пробуждаясь от сна.

  24. Гловацкий Б. С. Лермонтов и музыка. М. — Л., 1964. С. 46
  25. [feb-web.ru/febupd/lermont/critics/lvm/lvm-001-.htm?cmd=2 ФЭБ: Лермонтов в музыке: Справочник. — 1983 (текст)]

Литература

Слушать введение в статью · (инф.)
Этот звуковой файл был создан на основе введения в статью [ru.wikipedia.org/w/index.php?title=%D0%92%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D1%83%D1%88%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D0%BA%D0%BE%D1%80%D0%B0%D0%B1%D0%BB%D1%8C_(%D0%B1%D0%B0%D0%BB%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D0%B0)&oldid=34891648 версии] за 31 мая 2011 года и не отражает правки после этой даты.
см. также другие аудиостатьи


Отрывок, характеризующий Воздушный корабль (баллада)

«Николенька, что с вами?» – спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что нибудь случилось с ним.
Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю, почувствовала она, и сказала себе:
«Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я». Ну, Соня, – сказала она и вышла на самую середину залы, где по ее мнению лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась по середине комнаты и остановилась.
«Вот она я!» как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней.
«И чему она радуется! – подумал Николай, глядя на сестру. И как ей не скучно и не совестно!» Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.
Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки судьи, которые ее слушали. «Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать», говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки судьи ничего не говорили, и только наслаждались этим необработанным голосом и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственная нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пенья, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.
«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto… [О моя жестокая любовь…] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – всё это вздор… а вот оно настоящее… Hy, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!… как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!» – и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. «Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» подумал он.
О! как задрожала эта терция, и как тронулось что то лучшее, что было в душе Ростова. И это что то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!… Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё таки быть счастливым…


Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.
– Ну что, повеселился? – сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.
«Эх, неизбежно!» – подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.
– Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.
– Вот как, – сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. – Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?
– Очень много, – краснея и с глупой, небрежной улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. – Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.
– Что? Кому?… Шутишь! – крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.
– Я обещал заплатить завтра, – сказал Николай.
– Ну!… – сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.
– Что же делать! С кем это не случалось! – сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целой жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.
Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что то.
– Да, да, – проговорил он, – трудно, я боюсь, трудно достать…с кем не бывало! да, с кем не бывало… – И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты… Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.
– Папенька! па…пенька! – закричал он ему вслед, рыдая; простите меня! – И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал.

В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.
– Мама!… Мама!… он мне сделал…
– Что сделал?
– Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! – кричала она. Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.
– Наташа, полно, глупости! – сказала она, еще надеясь, что это была шутка.
– Ну вот, глупости! – Я вам дело говорю, – сердито сказала Наташа. – Я пришла спросить, что делать, а вы мне говорите: «глупости»…
Графиня пожала плечами.
– Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.
– Нет, он не дурак, – обиженно и серьезно сказала Наташа.
– Ну так что ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж! – сердито смеясь, проговорила графиня. – С Богом!
– Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.
– Ну, так так и скажи ему.
– Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?
– Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, – сказала графиня, улыбаясь.
– Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, – прибавила она, отвечая на ее улыбку. – А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.
– Ну всё таки надо отказать.
– Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.
– Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, – сердито и насмешливо сказала мать.
– Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.
– Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, – сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.
– Нет, ни за что, я сама, а вы слушайте у двери, – и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.
– Натали, – сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, – решайте мою судьбу. Она в ваших руках!
– Василий Дмитрич, мне вас так жалко!… Нет, но вы такой славный… но не надо… это… а так я вас всегда буду любить.
Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.
– Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, – сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, – но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.
– Г'афиня, – сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что то еще и запнулся.
Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.
– Г'афиня, я виноват перед вами, – продолжал Денисов прерывающимся голосом, – но знайте, что я так боготво'ю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам… – Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо… – Ну п'ощайте, г'афиня, – сказал он, поцеловал ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.

На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.
После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.
Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.



После своего объяснения с женой, Пьер поехал в Петербург. В Торжке на cтанции не было лошадей, или не хотел их смотритель. Пьер должен был ждать. Он не раздеваясь лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался.
– Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? – спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и всё продолжал думать о том же – о столь важном, что он не обращал никакого .внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но всё равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали всё одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, всё на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо?», спрашивал себя Пьер. «Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным, а Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?», спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «умрешь – всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, – думал Пьер. И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна притти нынче или завтра – всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m mе Suza. [мадам Сюза.] Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой то Аmelie de Mansfeld. [Амалии Мансфельд.] «И зачем она боролась против своего соблазнителя, думал он, – когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.
– Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, – сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета, глазами.
Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухого. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением Адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичек, без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичек слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол, и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим.
Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.
– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?