Васильев вечер

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Страницы на КПМ (тип: не указан)
Васильев вечер
</td>
Обряд «Маланка» в Малороссии. 1894
Тип народно-христианский
Иначе Порезуха, канун Нового года
также Мелания (церк.)
Значение Встреча нового года
Отмечается славянами
Дата 31 декабря (13 января)
Празднование новогоднее колядование, игрища, гадания, ряженье
Традиции вечерняя трапеза со свининой

Васи́льев ве́чер (канун Нового года в славянской традиции) — народно-христианский праздник славян[1], отмечавшийся 31 декабря (13 января). Название праздника происходит от церковного дня памяти святого Василия Великого, приходившегося на следующий день. У белорусов и украинцев более известен как Щедрый вечер или Щедрец; в Поволжье, центральных и некоторых южных областях России (Тверская, Ярославская, Московская, Тульская, Рязанская, Нижегородская, Оренбургская, частично — Воронежская, Белгородская и Курская) был известен как Овсень[2], у болгар — Сурва. У славян-католиков канун Нового года называется День Святого Сильвестра.





Другие названия

рус. Маланья, Маланка, День святой Мелании, Васильева коляда, Щедрый вечер, Василь-вечер, Васильевская ночь, Васильева кутья, Богатый вечер, Богатая кутья, Щедрец, Овсень, Авсень, Порезуха[3][4][1]; укр. День Маланки, День Василя, Обрізання[5]; белор. Жирная кутья, Щедруха, Меланьи-желудочницы, Маланья толстая, Каза, Конiкi, Сільвестр[6], Шчодрая куцця, Багатая куцця[7], Васільеўская Каляда[8], Щедрец, Багаты вечар, Шчодрык[9], Язэп, Давыд, Якуб, Малання[10]; полес. Шчодры вечар Куготы, Гаготы, Агатуха[8]; болг. Сурваки, Васил вечер[11]; ю.-серб. и макед. Сурва[12], серб. Сировари; польск. Szczodry wieczór, Tłusta wilija, Sylivester[13][14]; сил. Starý Rok, Wigilja Nowego Roku[14]; словацк. Sylvester[14].

Обряды

Специальным блюдом Васильева вечера был поросёнок[15], который символизировал плодородие земли и плодовитость скота в наступающем году. В Васильев вечер ели всё самое лучшее, что было в доме и что заготовлялось заранее: пироги, колбасу, мясо, блины, кутью, кашу, пили пиво, вино, водку и т. д. И. П. Калинский пишет:

В северо-западной Руси Васильев вечер носит название Жирной кутьи или Щедрухи, также от щедрого угощения мясом и жирными блюдами. Васильевым вечером русский народ повсеместно проводит старый год и старается как можно веселее встретить наступление нового в том убеждении, что он пройдёт счастливо[16].

Это подтверждается материалами А. А. Макаренко из Сибири:

В Новый год одеть хорошую, новую одежду — будешь хорошо одеваться круглый год, сытно будешь есть весь год, если в Новый год приготовишь много вкусных «еств» (кушаний). Деньги не дают в этот день, чтобы не испытывать недостатка в них в течение года: наоборот — получать деньги можно, это — к прибыли[17].

Неумеренность под новый год объясняется поверьем, будто обилие еды в первый день нового года обеспечивает прибыток в хозяйстве на весь год[14]. Стремление к обильной еде под новый год объясняется так называемой «магией первого дня»[14].

В некоторых местах в этот день колядавали с особыми песнями:

Ходит Илья
На Василья,
Носит пугу
Житяную.
Де замахне,
Жито ростe.
Житу пшеницю,
Всяку пашницю,
У поле ядро,
А в доме добро[18].

Овсень

В Поволжье, средних и некоторых южных областях России (Тверская, Ярославская, Московская, Тульская, Рязанская, Нижегородская, Оренбургская, частично — Воронежская, Белгородская и Курская) был известен русский новогодний обходной обряд овсеньканье[2].

Одна из особенностей исполнения песен-овсеней — форсированный звук, громкий крик. По некоторым свидетельствам, усень — не песня, усень кричат (Розов, рукоп.). При обращении к хозяевам дома участники обхода обычно спрашивали разрешения: «Авсень кликать?», «Можно ли овсень кликать?», а те отвечали: «Кличьтя!» Это же выражение зафиксировано в церковных источниках XVII в., осуждавших московский обычай «в навечери Рождества Христова кликать коледы и усени»[19].

Если русские колядки обычно имеют вид обобщённых величаний, адресованных всей семье в целом, то овсеневые песни часто исполнялись индивидуально, каждому члену семьи в отдельности. Наиболее значимые (призванные обеспечить благополучие дому и семье) овсени исполнялись хозяину и его старшим сыновьям. В цикле овсеневых песен, кроме величаний, фигурировали и особые кумулятивные тексты вопросно-ответной структуры, содержание которых не связано с поздравительной темой. Заключительная часть овсеней (как и всех других обходных песен) — просьба одарить исполнителей[19].

Щедрый вечер

Начало Щедрой недели, или Богатой Коляды. В Западном Полесье этот вечер назывался Куготы, Гаготы или Агатуха. Происхождение такого названия связано с обрядом: бросали в колодец кашу — тогда же гадали и кричали в колодец: «Ку-гу-гу!». По другим данным «Агатуха» происходит от глагола «гагатать» (веселиться, смеяться). С щедрым вечером связано много запретов, поверий и гаданий о будущем замужестве.

Обрядовый предновогодний ужин отличался богатством блюд и их скоромностью. В Белоруссии хозяин приглашал за стол: «Мороз, иди кутью есть. А летом не бывай, хвостом не виляй, а то буду пугой сечь». Праздничное застолье также называли «кутьёй святого козлика»[20].

Щедровали под окнами и в домах, где славили хозяев. Водили «козу» («кобылку», «вола», «тура», «медведя», «журавля») и пели песни, главной из которых являлась «Го-го-го, коза». Щедровные песни отличались от рождественских в основном рефреном. В некоторых районах белорусы ходили по домам со «Щедрой» — нарядной девушкой[21], а украинцы — с «Василём» и «Маланкой»[1].

Сербские традиции

На юго-востоке Сербии существовал обычай «Сыровары» (серб. Сировари), названный по двусловью — «Сирово-борово». Название обряда вероятно схоже с названием новогоднего обхода, который проводился в македонских и болгарских регионах (сурвакане). Накануне Старого Нового года ряженые посещают сельские дворы. В отличие от рождественских колядарей, они не надевают маски[22].

Как правило, парни-сыровары рядились «невестой» (бабой), «женихом» и другими лицами свадебной процессии (дед, свекровь, сваты). Как и в других обрядах, имитирующих свадьбу, «невеста» носила «ребёнка», сделанного из тряпок или дерева, и искала в каждом доме его отца[23]. Сама игра была насыщена эротическими элементами (например, парня, переодетого в «невесту», пытаются ущипнуть). Участники процессии стучат палками, звенят и создают большой шум, чтобы отогнать нечистую силу («караконцуле»), которая была особенно активна в «некрещёные дни» (до Крещения) и считали, что она могла навредить людям, скоту[12][24].

Болгарские традиции

В Болгарии после полуночи и до рассвета начинался обряд сурвакане — новогоднего колядования. Символом обряда была украшенная ветка кизила — сурвачка. Ветка для изготовления сурвачки должна была быть свежесрезанной, пока она ещё «сырая», то есть пока ещё не высохла и хранит в себе жизненные силы природы. Сурвакары били этими ветками по спине каждого в доме, начиная с самого старшего, и домашних животных, приговаривая добрые величания и пожелания[25].

В юго-западной Болгарии новогодние дружины парней и молодых женатых мужчин устраивали новогодние пляски в своеобразных обрядовых костюмах и причудливых масках из дерева, перьев и меха. Наиболее старинными считаются маски, изображающие барана, козла или быка. В ночь под Новый год или в первое январское утро мужчины надевали свои страшные маски и костюмы и выходили на ритуальный обход по домам, неся с собой благословение и пожелания о здоровье, удаче, плодородии и благоденствии каждой семье. Обряд имел свойства маскарадной процессии, с эротическими элементами, анекдотами и забавами. Встречаются имитации «свадьбы», с играми, сценами «убийства» и «воскрешения». Под конец собирались на площади в центре села и там продолжали свои буйные танцы и игры до самого вечера[26][27].

У западных славян

У западных славян новый год совпадает с днём святого Сильвестра (у лужичан Новый год — Nowe leto). Сочельник Нового года у поляков называется «щчодры вечур» (польск. szczodry wieczor — щедрый вечер), в противоположность чехам и словакам, у которых «штедрым» зовётся Рождественский сочельник.

В восточной Мазовии канун Нового года называют также «жирным сочельником» — (польск. tlusta wilija), потому что в этот день едят много жирной пищи и обязательным блюдом на столе является лемеха (польск. lemiecha) — похлебка из пшеничной муки, сваренной на воде. Лемеху подавали густо политой жиром, чтобы «телята были толстыми». Девушки мазали головы друг другу на благополучную жизнь. В некоторых сёлах девочки ходили с лемехой по соседям и ею мазали им руки, с пожеланиями: «Дай бог, чтобы дождались счастливого следующего года». Парни мазали окна лемехой с сажей и пеплом, причём в первую очередь в тех домах, где есть девушки на выданье[13].

В польском Поморье совершалось «выщелкивание» (польск. wytraskiwanie) старого года: по деревне ходили конюхи и щёлкали кнутом перед усадьбой помещика, перед домом управляющего и приходского священника. За это они получали деньги, на которые устраивали пирушку[13].

В Польше вечером тем хозяевам, которые не заперли инвентарь, парни закидывали на крыши домов бороны, плуги, части телег. Сельские дворы обходили ряженые: «еврей», «дед», «цыган», «аист», «медведь» и другие персонажи. «Дед», придя к девушкам на подрядухи, старался засунуть кость в их пряжу. Считалось, что такая девушка может остаться старой девой. Приход ряженых заканчивался угощением в складчину и танцами[13].

Гадания под Новый год были особенно популярны и разнообразны. Так, в восточной Мазовии девушка, чтобы увидеть будущего жениха, должна была залезть на чердак и обежать три раза печную трубу. Многие боялись этого гаданья, так как думали, что может показаться и дьявол, наряженный мужчиной. Для того чтобы избежать встречи с ним, девушка раздевалась на чердаке, мылась и тогда уже трижды обегала дымоход против солнца[13].

У словаков в Сильвестров день сельские дома обходила «куриная баба» (словацк. kuriná baba) — мужчина, одетый в женское платье, на голове у него была соломенная корона с колокольчиком, вплетенным в середину. Его спутник был одет в платье из соломы и кожух, перевязанный перевяслом. Солому от этих нарядов в каждом доме понемногу отрывали и клали в гнездо курам для того, чтобы они хорошо неслись в предстоящем году[28].

Поговорки и приметы

  • Свинку да боровка для Васильева вечерка (костром.)[1].

См. также

Напишите отзыв о статье "Васильев вечер"

Примечания

Литература

  1. Овсень / Виноградова Л. Н. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / Под общей ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Международные отношения, 2004. — Т. 3: К (Круг) — П (Перепелка). — С. 500—501. — ISBN 5-7133-1207-0.
  2. Новый год / Виноградова Л. H., Плотникова А. А. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / Под общей ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Международные отношения, 2004. — Т. 3: К (Круг) — П (Перепелка). — С. 415—419. — ISBN 5-7133-1207-0.
  3. Ганцкая О. А., Грацианская Н. Н., Токарев С. А. Западные славяне // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Зимние праздники. — М.: Наука, 1973. — С. 204–234.
  4. Декабрь / Кабакова Г. И. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / Под общей ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Международные отношения, 1999. — Т. 2: Д (Давать) — К (Крошки). — С. 49–51. — ISBN 5-7133-0982-7.
  5. Калинский И. П. [knigosite.ru/library/read/18188 Церковно-народный месяцеслов на Руси]. — Записки Русского географического общества по отделению этнографии. — СПб., 1877. — Т. 7.
  6. Коринфский А. А. Народная Русь. — М.: Издание книгопродавца М. В. Клюкина, 1901. — 723 с.
  7. Макаренко, А. А. Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. Восточная Сибирь. Енисейская губерния // Записки Русского географического общества по отделению этнографии / под редакцией почёт. члена И.Р.Г.О. А. С. Ермолова. — СПб.: Государственная типография, 1913. — Т. XXXVI.
  8. Миллер О. [play.google.com/store/books/details?id=6aa0AAAAMAAJ&hl=ru Христоматия к опыту историческаго обозриения русской словесности — часть 1., вып. 1]. — СПб.: Типография Куколь-Яснопольского, 1866. — Т. 1. — 369 с.
  9. [mexalib.com/download/47958 «Народная Библия»: Восточнославянские этиологические легенды] / Сост. и коммент. О. В. Беловой; Отв. ред. В. Я. Петрухин. — М.: Индрик, 2004. — 576 с. — (Традиционная духовная культура славян. Публикация текстов). — ISBN 5-85759-290-9.
  10. Некрылова А. Ф. Круглый год. — М.: Правда, 1991. — 496 с. — ISBN 5-253-00598-6.
  11. Плотникова А. А. Культурно-языковое членение балканского ареала // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов: Доклады российской делегации. — М.: Наука, 1998. — ISBN 5-02-011696-3.
  12. Сурвакары / Плотникова А. А. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / Под общей ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Международные отношения, 2012. — Т. 5: С (Сказка) — Я (Ящерица). — С. 208–212. — ISBN 978-5-7133-1380-7.
  13. Пропп В. Я. [www.philol.msu.ru/~folk/files/lib/Propp_1995.pdf Русские аграрные праздники]. — СПб.: Терра — Азбука, 1995. — С. 30-31. — 176 с. — ISBN 5-300-00114-7.
  14. Василий / Толстая С. M. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / Под общей ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Международные отношения, 1995. — Т. 1: А (Август) — Г (Гусь). — С. 291–292. — ISBN 5-7133-0704-2.
  15. Ястребов И. С. [bookinist.net/books/bookid-298711.html Обычаи и песни турецких сербов]. — СПб.: Типография В. С. Балашева, 1889. — 661 с.
  16. Васић Оливера. [www.ni.ac.rs/images/stories/sanu_dokumenti/igra_web.pdf Традиционално играчко наслеђе Југоисточне Србије]. — Игра. — Ниш: Центар за научна истраживања САНУ, 2011. — 194 с.  (серб.)
  17. Васілевіч Ул. А. [starbel.narod.ru/kalendar.htm Беларускі народны каляндар] // Паэзія беларускага земляробчага календара. / Склад. Ліс А. С.. — Мн., 1992. — С. 554-612.  (белор.)
  18. Васілевіч Ул. А. Каза // [new.bestiary.us/books/belaruskaja-mifalogija-encyklapedychny-slownik Беларуская міфалогія. Энцыклапедычны слоўнік] / С. Санько, Т. Вало­дзіна, У.Васілевіч і інш. — Мн.: Беларусь, 2004. — С. 571. — ISBN 985-01-0473-2.  (белор.)
  19. Из българския възрожденски печат / Съст.: М. Василева. — София: Бълг. АН, 1992. — Т. 1. — 508 с.  (болг.)
  20. Лозка А. Ю. Беларускі народны каляндар. — Мн.: Полымя, 2002. — 238 с. — ISBN 98507-0298-2.  (белор.)
  21. Неделькович, М[sr]. [www.srpsko-nasledje.co.rs/sr-c/1998/01/article-16.html Српски обичајни календар просте 1998 године]. — Београд: Чин, 1998.  (серб.)
  22. Плотникова А. А. [www.scribd.com/doc/13218091/Slovenska-Mitologija-Enciklopedijski-Recnik Сировари] // Словенска митологија, Енциклопедијски речник / Ред. С. М. Толстој, Љ. Раденковић. — Београд: Zepter book world, 2001. — С. 493. — ISBN 86-7494-025-0.  (серб.)
  23. Сапіга В. К. Українські народні свята та звичаї. — К.: Т-во «Знання України», 1993. — 112 с. — ISBN 5-7770-0582-9.  (укр.)
  24. Шчадрэц // Этнаграфiя Беларусi. Энцыклапедыя / Рэдкал.: І. П. Шамякін (гал. рэд.) і інш. — Мн.: БелСЭ, 1989. — С. 542. — ISBN 5-85700-014-9.  (белор.)
  25. Milin A. Obicajni kalendar (серб.) // [brancusi.org.ro/files/2008/02/catalog.pdf Catalogul obiceiurilor populare din Banat (Katalog narodnih običajau Banatu)] / Editori coordonatori din România: Aurel Turcuş, din Serbia: Andrei Milin. — Timişoara, 2007. — С. 68-95.

Ссылки

  • [www.ethnomuseum.ru/prazdniki/vasilev-vecher Васильев Вечер] // Российский этнографический музей

Отрывок, характеризующий Васильев вечер

– Добро пожаловать, Яков Алпатыч. Народ из города, а ты в город, – сказал хозяин.
– Что ж так, из города? – сказал Алпатыч.
– И я говорю, – народ глуп. Всё француза боятся.
– Бабьи толки, бабьи толки! – проговорил Алпатыч.
– Так то и я сужу, Яков Алпатыч. Я говорю, приказ есть, что не пустят его, – значит, верно. Да и мужики по три рубля с подводы просят – креста на них нет!
Яков Алпатыч невнимательно слушал. Он потребовал самовар и сена лошадям и, напившись чаю, лег спать.
Всю ночь мимо постоялого двора двигались на улице войска. На другой день Алпатыч надел камзол, который он надевал только в городе, и пошел по делам. Утро было солнечное, и с восьми часов было уже жарко. Дорогой день для уборки хлеба, как думал Алпатыч. За городом с раннего утра слышались выстрелы.
С восьми часов к ружейным выстрелам присоединилась пушечная пальба. На улицах было много народу, куда то спешащего, много солдат, но так же, как и всегда, ездили извозчики, купцы стояли у лавок и в церквах шла служба. Алпатыч прошел в лавки, в присутственные места, на почту и к губернатору. В присутственных местах, в лавках, на почте все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокоивать друг друга.
У дома губернатора Алпатыч нашел большое количество народа, казаков и дорожный экипаж, принадлежавший губернатору. На крыльце Яков Алпатыч встретил двух господ дворян, из которых одного он знал. Знакомый ему дворянин, бывший исправник, говорил с жаром.
– Ведь это не шутки шутить, – говорил он. – Хорошо, кто один. Одна голова и бедна – так одна, а то ведь тринадцать человек семьи, да все имущество… Довели, что пропадать всем, что ж это за начальство после этого?.. Эх, перевешал бы разбойников…
– Да ну, будет, – говорил другой.
– А мне что за дело, пускай слышит! Что ж, мы не собаки, – сказал бывший исправник и, оглянувшись, увидал Алпатыча.
– А, Яков Алпатыч, ты зачем?
– По приказанию его сиятельства, к господину губернатору, – отвечал Алпатыч, гордо поднимая голову и закладывая руку за пазуху, что он делал всегда, когда упоминал о князе… – Изволили приказать осведомиться о положении дел, – сказал он.
– Да вот и узнавай, – прокричал помещик, – довели, что ни подвод, ничего!.. Вот она, слышишь? – сказал он, указывая на ту сторону, откуда слышались выстрелы.
– Довели, что погибать всем… разбойники! – опять проговорил он и сошел с крыльца.
Алпатыч покачал головой и пошел на лестницу. В приемной были купцы, женщины, чиновники, молча переглядывавшиеся между собой. Дверь кабинета отворилась, все встали с мест и подвинулись вперед. Из двери выбежал чиновник, поговорил что то с купцом, кликнул за собой толстого чиновника с крестом на шее и скрылся опять в дверь, видимо, избегая всех обращенных к нему взглядов и вопросов. Алпатыч продвинулся вперед и при следующем выходе чиновника, заложив руку зазастегнутый сюртук, обратился к чиновнику, подавая ему два письма.
– Господину барону Ашу от генерала аншефа князя Болконского, – провозгласил он так торжественно и значительно, что чиновник обратился к нему и взял его письмо. Через несколько минут губернатор принял Алпатыча и поспешно сказал ему:
– Доложи князю и княжне, что мне ничего не известно было: я поступал по высшим приказаниям – вот…
Он дал бумагу Алпатычу.
– А впрочем, так как князь нездоров, мой совет им ехать в Москву. Я сам сейчас еду. Доложи… – Но губернатор не договорил: в дверь вбежал запыленный и запотелый офицер и начал что то говорить по французски. На лице губернатора изобразился ужас.
– Иди, – сказал он, кивнув головой Алпатычу, и стал что то спрашивать у офицера. Жадные, испуганные, беспомощные взгляды обратились на Алпатыча, когда он вышел из кабинета губернатора. Невольно прислушиваясь теперь к близким и все усиливавшимся выстрелам, Алпатыч поспешил на постоялый двор. Бумага, которую дал губернатор Алпатычу, была следующая:
«Уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтобы оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22 го числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов отечества или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их». (Предписание Барклая де Толли смоленскому гражданскому губернатору, барону Ашу, 1812 года.)
Народ беспокойно сновал по улицам.
Наложенные верхом возы с домашней посудой, стульями, шкафчиками то и дело выезжали из ворот домов и ехали по улицам. В соседнем доме Ферапонтова стояли повозки и, прощаясь, выли и приговаривали бабы. Дворняжка собака, лая, вертелась перед заложенными лошадьми.
Алпатыч более поспешным шагом, чем он ходил обыкновенно, вошел во двор и прямо пошел под сарай к своим лошадям и повозке. Кучер спал; он разбудил его, велел закладывать и вошел в сени. В хозяйской горнице слышался детский плач, надрывающиеся рыдания женщины и гневный, хриплый крик Ферапонтова. Кухарка, как испуганная курица, встрепыхалась в сенях, как только вошел Алпатыч.
– До смерти убил – хозяйку бил!.. Так бил, так волочил!..
– За что? – спросил Алпатыч.
– Ехать просилась. Дело женское! Увези ты, говорит, меня, не погуби ты меня с малыми детьми; народ, говорит, весь уехал, что, говорит, мы то? Как зачал бить. Так бил, так волочил!
Алпатыч как бы одобрительно кивнул головой на эти слова и, не желая более ничего знать, подошел к противоположной – хозяйской двери горницы, в которой оставались его покупки.
– Злодей ты, губитель, – прокричала в это время худая, бледная женщина с ребенком на руках и с сорванным с головы платком, вырываясь из дверей и сбегая по лестнице на двор. Ферапонтов вышел за ней и, увидав Алпатыча, оправил жилет, волосы, зевнул и вошел в горницу за Алпатычем.
– Аль уж ехать хочешь? – спросил он.
Не отвечая на вопрос и не оглядываясь на хозяина, перебирая свои покупки, Алпатыч спросил, сколько за постой следовало хозяину.
– Сочтем! Что ж, у губернатора был? – спросил Ферапонтов. – Какое решение вышло?
Алпатыч отвечал, что губернатор ничего решительно не сказал ему.
– По нашему делу разве увеземся? – сказал Ферапонтов. – Дай до Дорогобужа по семи рублей за подводу. И я говорю: креста на них нет! – сказал он.
– Селиванов, тот угодил в четверг, продал муку в армию по девяти рублей за куль. Что же, чай пить будете? – прибавил он. Пока закладывали лошадей, Алпатыч с Ферапонтовым напились чаю и разговорились о цене хлебов, об урожае и благоприятной погоде для уборки.
– Однако затихать стала, – сказал Ферапонтов, выпив три чашки чая и поднимаясь, – должно, наша взяла. Сказано, не пустят. Значит, сила… А намесь, сказывали, Матвей Иваныч Платов их в реку Марину загнал, тысяч осьмнадцать, что ли, в один день потопил.
Алпатыч собрал свои покупки, передал их вошедшему кучеру, расчелся с хозяином. В воротах прозвучал звук колес, копыт и бубенчиков выезжавшей кибиточки.
Было уже далеко за полдень; половина улицы была в тени, другая была ярко освещена солнцем. Алпатыч взглянул в окно и пошел к двери. Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла.
Алпатыч вышел на улицу; по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования.
Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство. Жена Ферапонтова, не перестававшая до этого выть под сараем, умолкла и с ребенком на руках вышла к воротам, молча приглядываясь к народу и прислушиваясь к звукам.
К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды. Из за угла вышло несколько человек людей, оживленно разговаривая.
– То то сила! – говорил один. – И крышку и потолок так в щепки и разбило.
– Как свинья и землю то взрыло, – сказал другой. – Вот так важно, вот так подбодрил! – смеясь, сказал он. – Спасибо, отскочил, а то бы она тебя смазала.
Народ обратился к этим людям. Они приостановились и рассказывали, как подле самих их ядра попали в дом. Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом – ядра, то с приятным посвистыванием – гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило. Алпатыч садился в кибиточку. Хозяин стоял в воротах.
– Чего не видала! – крикнул он на кухарку, которая, с засученными рукавами, в красной юбке, раскачиваясь голыми локтями, подошла к углу послушать то, что рассказывали.
– Вот чуда то, – приговаривала она, но, услыхав голос хозяина, она вернулась, обдергивая подоткнутую юбку.
Опять, но очень близко этот раз, засвистело что то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь посередине улицы, выстрелило что то и застлало дымом улицу.
– Злодей, что ж ты это делаешь? – прокричал хозяин, подбегая к кухарке.
В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки. Из этой толпы слышнее всех слышались стоны и приговоры кухарки:
– Ой о ох, голубчики мои! Голубчики мои белые! Не дайте умереть! Голубчики мои белые!..
Через пять минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым гранатным осколком, снесли в кухню. Алпатыч, его кучер, Ферапонтова жена с детьми, дворник сидели в подвале, прислушиваясь. Гул орудий, свист снарядов и жалостный стон кухарки, преобладавший над всеми звуками, не умолкали ни на мгновение. Хозяйка то укачивала и уговаривала ребенка, то жалостным шепотом спрашивала у всех входивших в подвал, где был ее хозяин, оставшийся на улице. Вошедший в подвал лавочник сказал ей, что хозяин пошел с народом в собор, где поднимали смоленскую чудотворную икону.
К сумеркам канонада стала стихать. Алпатыч вышел из подвала и остановился в дверях. Прежде ясное вечера нее небо все было застлано дымом. И сквозь этот дым странно светил молодой, высоко стоящий серп месяца. После замолкшего прежнего страшного гула орудий над городом казалась тишина, прерываемая только как бы распространенным по всему городу шелестом шагов, стонов, дальних криков и треска пожаров. Стоны кухарки теперь затихли. С двух сторон поднимались и расходились черные клубы дыма от пожаров. На улице не рядами, а как муравьи из разоренной кочки, в разных мундирах и в разных направлениях, проходили и пробегали солдаты. В глазах Алпатыча несколько из них забежали на двор Ферапонтова. Алпатыч вышел к воротам. Какой то полк, теснясь и спеша, запрудил улицу, идя назад.
– Сдают город, уезжайте, уезжайте, – сказал ему заметивший его фигуру офицер и тут же обратился с криком к солдатам:
– Я вам дам по дворам бегать! – крикнул он.
Алпатыч вернулся в избу и, кликнув кучера, велел ему выезжать. Вслед за Алпатычем и за кучером вышли и все домочадцы Ферапонтова. Увидав дым и даже огни пожаров, видневшиеся теперь в начинавшихся сумерках, бабы, до тех пор молчавшие, вдруг заголосили, глядя на пожары. Как бы вторя им, послышались такие же плачи на других концах улицы. Алпатыч с кучером трясущимися руками расправлял запутавшиеся вожжи и постромки лошадей под навесом.
Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат с громким говором насыпали мешки и ранцы пшеничной мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом.
– Тащи всё, ребята! Не доставайся дьяволам! – закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты, испугавшись, выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему.
– Решилась! Расея! – крикнул он. – Алпатыч! решилась! Сам запалю. Решилась… – Ферапонтов побежал на двор.
По улице, запружая ее всю, непрерывно шли солдаты, так что Алпатыч не мог проехать и должен был дожидаться. Хозяйка Ферапонтова с детьми сидела также на телеге, ожидая того, чтобы можно было выехать.
Была уже совсем ночь. На небе были звезды и светился изредка застилаемый дымом молодой месяц. На спуске к Днепру повозки Алпатыча и хозяйки, медленно двигавшиеся в рядах солдат и других экипажей, должны были остановиться. Недалеко от перекрестка, у которого остановились повозки, в переулке, горели дом и лавки. Пожар уже догорал. Пламя то замирало и терялось в черном дыме, то вдруг вспыхивало ярко, до странности отчетливо освещая лица столпившихся людей, стоявших на перекрестке. Перед пожаром мелькали черные фигуры людей, и из за неумолкаемого треска огня слышались говор и крики. Алпатыч, слезший с повозки, видя, что повозку его еще не скоро пропустят, повернулся в переулок посмотреть пожар. Солдаты шныряли беспрестанно взад и вперед мимо пожара, и Алпатыч видел, как два солдата и с ними какой то человек во фризовой шинели тащили из пожара через улицу на соседний двор горевшие бревна; другие несли охапки сена.
Алпатыч подошел к большой толпе людей, стоявших против горевшего полным огнем высокого амбара. Стены были все в огне, задняя завалилась, крыша тесовая обрушилась, балки пылали. Очевидно, толпа ожидала той минуты, когда завалится крыша. Этого же ожидал Алпатыч.
– Алпатыч! – вдруг окликнул старика чей то знакомый голос.
– Батюшка, ваше сиятельство, – отвечал Алпатыч, мгновенно узнав голос своего молодого князя.
Князь Андрей, в плаще, верхом на вороной лошади, стоял за толпой и смотрел на Алпатыча.
– Ты как здесь? – спросил он.
– Ваше… ваше сиятельство, – проговорил Алпатыч и зарыдал… – Ваше, ваше… или уж пропали мы? Отец…
– Как ты здесь? – повторил князь Андрей.
Пламя ярко вспыхнуло в эту минуту и осветило Алпатычу бледное и изнуренное лицо его молодого барина. Алпатыч рассказал, как он был послан и как насилу мог уехать.
– Что же, ваше сиятельство, или мы пропали? – спросил он опять.
Князь Андрей, не отвечая, достал записную книжку и, приподняв колено, стал писать карандашом на вырванном листе. Он писал сестре:
«Смоленск сдают, – писал он, – Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву. Отвечай мне тотчас, когда вы выедете, прислав нарочного в Усвяж».
Написав и передав листок Алпатычу, он на словах передал ему, как распорядиться отъездом князя, княжны и сына с учителем и как и куда ответить ему тотчас же. Еще не успел он окончить эти приказания, как верховой штабный начальник, сопутствуемый свитой, подскакал к нему.
– Вы полковник? – кричал штабный начальник, с немецким акцентом, знакомым князю Андрею голосом. – В вашем присутствии зажигают дома, а вы стоите? Что это значит такое? Вы ответите, – кричал Берг, который был теперь помощником начальника штаба левого фланга пехотных войск первой армии, – место весьма приятное и на виду, как говорил Берг.
Князь Андрей посмотрел на него и, не отвечая, продолжал, обращаясь к Алпатычу:
– Так скажи, что до десятого числа жду ответа, а ежели десятого не получу известия, что все уехали, я сам должен буду все бросить и ехать в Лысые Горы.
– Я, князь, только потому говорю, – сказал Берг, узнав князя Андрея, – что я должен исполнять приказания, потому что я всегда точно исполняю… Вы меня, пожалуйста, извините, – в чем то оправдывался Берг.
Что то затрещало в огне. Огонь притих на мгновенье; черные клубы дыма повалили из под крыши. Еще страшно затрещало что то в огне, и завалилось что то огромное.
– Урруру! – вторя завалившемуся потолку амбара, из которого несло запахом лепешек от сгоревшего хлеба, заревела толпа. Пламя вспыхнуло и осветило оживленно радостные и измученные лица людей, стоявших вокруг пожара.
Человек во фризовой шинели, подняв кверху руку, кричал:
– Важно! пошла драть! Ребята, важно!..
– Это сам хозяин, – послышались голоса.
– Так, так, – сказал князь Андрей, обращаясь к Алпатычу, – все передай, как я тебе говорил. – И, ни слова не отвечая Бергу, замолкшему подле него, тронул лошадь и поехал в переулок.


От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10 го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы. Жара и засуха стояли более трех недель. Каждый день по небу ходили курчавые облака, изредка заслоняя солнце; но к вечеру опять расчищало, и солнце садилось в буровато красную мглу. Только сильная роса ночью освежала землю. Остававшиеся на корню хлеба сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожженным солнцем лугам. Только по ночам и в лесах пока еще держалась роса, была прохлада. Но по дороге, по большой дороге, по которой шли войска, даже и ночью, даже и по лесам, не было этой прохлады. Роса не заметна была на песочной пыли дороги, встолченной больше чем на четверть аршина. Как только рассветало, начиналось движение. Обозы, артиллерия беззвучно шли по ступицу, а пехота по щиколку в мягкой, душной, не остывшей за ночь, жаркой пыли. Одна часть этой песочной пыли месилась ногами и колесами, другая поднималась и стояла облаком над войском, влипая в глаза, в волоса, в уши, в ноздри и, главное, в легкие людям и животным, двигавшимся по этой дороге. Чем выше поднималось солнце, тем выше поднималось облако пыли, и сквозь эту тонкую, жаркую пыль на солнце, не закрытое облаками, можно было смотреть простым глазом. Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, все бросалось к колодцам. Дрались за воду и выпивали ее до грязи.