Гобер, Андре

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Андре Гобер»)
Перейти к: навигация, поиск
Андре Гобер
Гражданство Франция Франция
Дата рождения 30 сентября 1890(1890-09-30)
Дата смерти 6 декабря 1951(1951-12-06) (61 год)
Место рождения Париж, Франция
Место смерти Париж, Франция
Рост 193 см
Начало карьеры 1909
Завершение карьеры 1926
Одиночный разряд
Наивысшая позиция 3 (1919)
Турниры серии Большого шлема
Франция финал (1913, 1919[1])
Уимблдон финал турнира претендентов[2] (1912)
Парный разряд
Турниры серии Большого шлема
Франция победа (1920—21[1])
Уимблдон победа (1911)
Международные медали
Олимпийские игры
Золото Стокгольм 1912 Одиночный разряд (в зале)
Золото Стокгольм 1912 Мужские пары (в зале)
Завершил выступления

Андре́ Мори́с Анри́ Гобе́р (фр. André Maurice Henri Gobert; 30 сентября 1890, Париж — 6 декабря 1951, там же) — французский теннисист-любитель.





Игровая карьера

Начав выступления в любительских теннисных турнирах в 1909 году, с 1911 года Андре Гобер уже являлся одним из ведущих теннисистов Франции, став победителем её внутреннего чемпионата после выигрыша в раунде вызова у Мориса Жермо. Он также стал чемпионом Франции в миксте. На Уимблдонском турнире того же года Гобер со старшим соотечественником Максом Декюжи стал чемпионом в мужском парном разряде. На следующий год он дошёл там до финала турнира претендентов в одиночном разряде (уступив многократному чемпиону Артуру Гору), а в парном финале с Декюжи проиграл местной паре Чарльз Диксон-Герберт Ропер Барретт. Этот год был ознаменован для Гобера двойным титулом, завоёванным на Олимпийских играх в Стокгольме: французский теннисист первенствовал в теннисном турнире на крытых кортах как в одиночном разряде, так и в паре с Морисом Жермо.

В 1913 году Гобер дошёл до финала чемпионата мира на твёрдых (грунтовых) кортах, проводившегося во Франции. В финале его в четырёхсетовом поединке остановил лучший теннисист мира этого года — австралиец Энтони Уилдинг. Последний предвоенный год не принёс ему никаких значительных успехов, но по окончании мировой войны Гобер в 1919 году вернулся в мировую теннисную элиту, выиграв чемпионат мира на крытых кортах в Париже (в одиночном разряде и в паре с Вильямом Лоренцом и дойдя до четвертьфинала на Уимблдоне, где его вывел из борьбы лучший игрок сезона Джеральд Паттерсон. В августе Гобер представлял сборную Франции в Международном кубке вызова (ныне известном как Кубок Дэвиса). Его победы в первый и второй дни финального матча со сборной Британских островов позволили французам сохранить преимущество в счёте, но в третий день он проиграл Алджернону Кингскотту, и французская команда уступила с общим счётом 3:2. Успехи 1919 года обеспечили Гоберу третье место в списке десяти лучших теннисистов мира, ежегодно составлявшемся А. Уоллисом Майерсом в газете Daily Telegraph; впереди него в иерархии были только Паттерсон и американец Билл Джонстон, разделившие первое место[3].

В 1920 году Гобер второй раз проиграл финальный матч чемпионата мира на твёрдых кортах в одиночном разряде Лоренцу, но реабилитировался в парном, где эти двое представителей Франции, как и за год до этого на крытых кортах, играли вместе. Гобер также во второй раз стал чемпионом Франции. Ещё одну победу на чемпионате мира на твёрдых кортах они с Лоренцем одержали в 1921 году, и в этот же год Гобер сыграл свой последний финал в одиночном разряде на чемпионате Франции, на сей раз проиграв Жану Самазеилю. После этого успехи Гобера пошли на спад, но он ещё показывал достойные результаты, в частности пробившись в финал чемпионата Франции на крытых кортах 1925 года, где лишь в пяти сетах отдал победу молодому Рене Лакосту. Также в 1925 году он вышел в четвертьфинал чемпионата Франции, впервые проводившегося как международный турнир.

Стиль игры

Младший современник Гобера, знаменитый американский теннисист Билл Тилден, называл игру француза «изумительно отшлифованной» и полагал, что в своей лучшей форме тот непобедим, но в то же время отмечал, что у того случаются и посредственные игры. По словам Тилдена, Гобер был «одновременно наслаждением и разочарованием для исследователя тенниса»[4].

Тилден пишет, что подача Гобера была одной из лучших в мире для того времени. Благодаря высокому росту (193 см) и длинным рукам француз имел возможность подавать простую, практически не крученую подачу с такой силой, что когда она попадала в корт, у него были отличные шансы выиграть очко. При этом, однако, Гоберу не хватало уверенности в своей подаче, и если соперник с ней справлялся, то он начинал подавать слабо и мягко, добровольно отказываясь от лучшего оружия в своём арсенале. Тилден высоко оценивает и удары Гобера с игры, называя их идеальными. Хорошая спортивная форма, рост и длинные руки превращали Гобера в особенно опасного противника в игре у сетки, где его практически невозможно было пройти, поскольку он доставал любой мяч — в том числе и свечки, бывшие тогда основным оружием против любителей игры у сетки. Самым слабым местом Гобера, которого Тилден называл лучшим игроком мира во всём, что касалось ударов и передвижения по корту, были не его спортивная форма и не класс игры, а нехватка уверенности в себе и лёгкость, с которой он сдавал игры, непонятная у героя мировой войны и списываемая Тилденом на излишнюю эмоциональность[5].

Основные финалы за карьеру

Одиночный разряд

Результат Год Турнир Соперник в финале Счёт в финале
Победа 1912 Олимпийские игры, Стокгольм, Швеция Чарльз Диксон 8-6, 6-4, 6-4
Поражение 1913 Чемпионат мира на твёрдых кортах, Сен-Клу, Франция Энтони Уилдинг 3-6, 3-6, 6-1, 4-6
Победа 1919 Чемпионат мира на крытых кортах, Париж, Франция Макс Декюжи 8-6, 6-4, 6-4
Поражение 1920 Чемпионат мира на твёрдых кортах, Сен-Клу (2) Вильям Лоренц 7-9, 2-6, 6-3, 2-6

Парный разряд

Результат Год Турнир Партнёр Соперники в финале Счёт в финале
Победа 1911 Уимблдонский турнир Макс Декюжи Джозайя Ричи
Энтони Уилдинг
9-7, 5-7, 6-3, 2-6, 6-2
Победа 1912 Олимпийские игры, Стокгольм, Швеция Морис Жермо Карл Кемпе
Гуннар Сеттервалль
14-12, 6-2, 6-4
Поражение 1912 Уимблдонский турнир Макс Декюжи Герберт Ропер Барретт
Чарльз Диксон
6-3, 3-6, 4-6, 5-7
Победа 1919 Чемпионат мира на крытых кортах, Париж, Франция Вильям Лоренц Николае Мишу
Х. Портлок
6-1, 6-0, 6-2
Победа 1920 Чемпионат мира на твёрдых кортах, Сен-Клу, Франция Вильям Лоренц Сесил Блэкберд
Николае Мишу
6-4, 6-2, 6-1
Победа 1921 Чемпионат мира на твёрдых кортах, Сен-Клу Вильям Лоренц Пьер Альбаран
Ален Жербо
6-4, 6-2, 6-8, 6-2

Финалы Международного кубка вызова

Поражение (1)
Год Место проведения Покрытие Команда Соперник в финале Счёт
1918 Довиль, Франция Грунт А. Гобер, В. Лоренц Великобритания: П. Дэвисон, А. Кингскотт, Г. Р. Барретт, Н. Тёрнбулл 2:3

Напишите отзыв о статье "Гобер, Андре"

Примечания

  1. 1 2 Результаты на чемпионате мира на твёрдых (грунтовых) кортах; до 1924 года чемпионат Франции не был международным
  2. Матч с действующим чемпионом играл победитель турнира претендентов
  3. Bud Collins' Tennis Encyclopedia / Bud Collins, Zander Hollander (Eds.). — Detroit, MI: Visible Ink Press, 1997. — P. 648. — ISBN 1-57859-000-0.
  4. Tilden, 2001, p. 189.
  5. Tilden, 2001, pp. 189—190.

Литература

  • William T. Tilden. André Gobert // The Art of Lawn Tennis. — Reprinted from 1922 edition. — Amsterdam: Fredonia Books, 2001. — P. 189—191. — ISBN 1-58963-332-6.

Ссылки

  • [www.tennisarchives.com/player.php?playerid=34 Результаты в одиночном разряде] в базе данных Tennis Archives  (англ.)
  • [sites.google.com/site/worldwidetennisdatabase/Home/men-final-database Все финалы за карьеру]  (англ.) в базе данных Worldwide Tennis Database (поиск по фамилии)
  • [www.daviscup.com/en/players/player.aspx?id= Профиль на сайте Кубка Дэвиса] (англ.)


Отрывок, характеризующий Гобер, Андре

К этим слезам, которых я чувствую течение.]
Жюли играла Борису нa арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух Бедную Лизу и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.
Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские именья и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью воле провидения и умилением, смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатой Жюли.
– Toujours charmante et melancolique, cette chere Julieie, [Она все так же прелестна и меланхолична, эта милая Жюли.] – говорила она дочери. – Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, – говорила она матери.
– Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, – говорила она сыну, – не могу тебе описать! Да и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! – Она замолкала на минуту. – И как мне жалко ее maman, – продолжала она, – нынче она показывала мне отчеты и письма из Пензы (у них огромное имение) и она бедная всё сама одна: ее так обманывают!
Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.
Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова: несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
– Mon cher, – сказала Анна Михайловна сыну, – je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils a Moscou pour lui faire epouser Julieie. [Мой милый, я знаю из верных источников, что князь Василий присылает своего сына в Москву, для того чтобы женить его на Жюли.] Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? – сказала Анна Михайловна.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.
– Для этого я бы советовал вам… – начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтоб не видать ее неприятно раздраженного и нерешительного лица и сказал: – Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив… – Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – «Вы знаете мои чувства к вам!» Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала.
Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали всё для блестящей свадьбы.


Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, – а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был не топлен; кроме того они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство.
Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.
Она держалась всё так же прямо, говорила также прямо, громко и решительно всем свое мнение, и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила: по праздникам к обедни и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом сытным и вкусным всегда бывало человека три четыре гостей, после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читать газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе.
Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы, и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи.
– Графские? – сюда неси, говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. – Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! – крикнула она на девок. – Самовар чтобы согреть! – Пополнела, похорошела, – проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. – Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, – крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. – Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, – сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне.
Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех.
– Душой рада, что приехали и что у меня остановились, – говорила она. – Давно пора, – сказала она, значительно взглянув на Наташу… – старик здесь и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну да об этом после поговорим, – прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. – Теперь слушай, – обратилась она к графу, – завтра что же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? – она загнула один палец; – плаксу Анну Михайловну? – два. Она здесь с сыном. Женится сын то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их – она указала на барышень – завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер Шельме заедем. Ведь, небось, всё новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два боченка на руки надела. Ведь нынче, что день – новая мода. Да у тебя то у самого какие дела? – обратилась она строго к графу.
– Всё вдруг подошло, – отвечал граф. – Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко выберу, съезжу в Маринское на денек, вам девчат моих прикину.
– Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, – сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.