Петлюра, Симон Васильевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Симон Васильевич Петлюра
укр. Симон Петлюра<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Симон Петлюра,
Главный Атаман Войска и Флота УНР</td></tr>

Председатель Директории Украинской Народной Республики
13 февраля 1919 года — 25 мая 1926 года
Предшественник: Владимир Кириллович Винниченко
Преемник: Андрей Николаевич Ливицкий
Генеральный секретарь по военным делам Украинской Народной Республики
15 июня 1917 года — 18 декабря 1917 года
Глава правительства: Владимир Винниченко
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Николай Порш
 
Вероисповедание: Православие
Рождение: 10 (22) мая 1879(1879-05-22)
Полтава, Российская Империя
Смерть: 25 мая 1926(1926-05-25) (47 лет)
Париж, Третья французская республика
Место погребения: Кладбище Монпарнас, Париж
Отец: Василий Петлюра
Супруга: Ольга Афанасьевна Петлюра
Партия: 1) Революционная украинская партия (19001905)
2) Украинская социал-демократическая рабочая партия (19051920)

Симо́н[1][2][3] Васи́льевич Петлю́ра (укр. Симон (Семен) Васильович (Василійович) Петлюра, 10 (22) мая 1879, Полтава, Российская империя — 25 мая 1926, Париж, Франция[4]) — украинский военный и политический деятель, глава Директории Украинской Народной Республики в 19191920 годах, Главный атаман войска и флота.





Биография

Ранние годы и образование

Родился в Полтаве. Учился в Полтавской духовной семинарии, откуда был исключён. В 1900 году вступил в Революционную украинскую партию (РУП). Придерживался левонационалистических взглядов.

В 1902 году Симон Васильевич начал журналистскую деятельность в «Литературно-научном вестнике». Здание журнала находилось во Львове, который входил в состав Австро-Венгрии. На тот период времени главным редактором «Вестника» был М. С. Грушевский. Первая публицистическая работа Петлюры была посвящена состоянию народного образования на Полтавщине[5].

На Кубани

В 1902 году, спасаясь от ареста за революционную агитацию, Петлюра переехал на Кубань[6][7], где сначала давал частные уроки в Екатеринодаре, а позже работал ассистентом-исследователем в экспедиции члена-корреспондента Российской Академии наук Ф. А. Щербины, который занимался систематизацией архивов Кубанского казачьего войска и работал над фундаментальным трудом «История Кубанского Казачьего Войска»[8]. Работа Петлюры была положительно оценена Ф. А. Щербиной[9].

Симон учительствовал в Екатеринодарском начальном городском училище, публиковался в местных журналах, сотрудничал со львовскими журналами «Хорошая новость» и «Труд». Известны несколько его работ в местной периодической печати и в сборниках статей[10][11] и исследование по истории Кубани в «Литературно-научном вестнике»[12].

В 1952 году последний премьер-министр Кубанской народной республики Василий Иванис[13] положительно отзывался о деятельности Петлюры.

Среди публицистических работ Симона есть статья об известном кубанском историке, первом секретаре Кубанского статистического комитета, председателе Кавказской археографической комиссии Е. Д. Фелицыне, с которым Петлюра был лично знаком[14].

На Кубани Петлюра пробыл не более двух лет. Продолжая революционную деятельность, организовал в Екатеринодаре ячейку РУП — Черноморскую вольную громаду, наладил в своём доме тайную типографию для выпуска антиправительственных листовок. Это привело к аресту в декабре 1903 года. Только в марте следующего года на основании фиктивной справки о болезни он был освобождён под денежный залог и содержался под особым надзором полиции, а позднее был вынужден уехать с Кубани[8].

Уже гораздо позже, в 1912 году, Петлюра, став редактором журнала «Украинская жизнь», поместил в нём ряд публикаций о Кубани, авторами которых были как он сам, так и кубанские корреспонденты журнала[15][16].

1904—1914 годы

Вернувшись в Киев, включился в конспиративную работу РУП, постепенно приобретая всё большее влияние в организации. Спасаясь от полицейского преследования, осенью 1904 года эмигрировал во Львов, где занимался редактированием журналов РУП «Селянин» и «Труд», сотрудничал с изданиями «Воля», «Литературно-научный вестник», установил контакты с И. Франко, М. С. Грушевским. Не получив формального образования, здесь он прослушал курс Подпольного украинского университета, где преподавали украинской интеллигенции Галиции[8].

Амнистия 1905 года позволила Петлюре вернуться в Киев, где он принял участие во II съезде РУП. После раскола РУП и создания УСДРП С. Петлюра вошёл в её Центральный комитет. В январе 1906 года выехал в Петербург, где редактировал ежемесячник УСДРП «Свободная Украина», однако уже в июле возвратился в Киев, где, по рекомендации М. С. Грушевского, работал секретарём редакции газеты «Совет», издававшейся Радикально-демократической партией, впоследствии в журнале «Украина», а с 1907 года — в легальном журнале УСДРП «Слово». Осенью 1908 года Петлюра вновь работал в Петербурге в журналах «Мир» и «Образование»[8].

В 1911 году Петлюра женился и переехал в Москву, где работал бухгалтером в страховой компании и на общественных началах до 1914 года.  Редактировал журнал «Украинская жизнь», который был единственным украинским (русскоязычным) общественно-политическим журналом в дореволюционной России. Работа в Москве дала повод противникам Петлюры обвинить его в русофильстве. Например, В. К. Винниченко писал, что основным направлением работы журнала «Украинская жизнь» была «пропаганда среди украинцев лозунга „Бороться за Россию до победного конца“». Острой критике подвергся напечатанный Петлюрой в седьмом номере «Украинской жизни» редакционный манифест-декларация «Война и украинцы» об отношении украинцев к началу мировой войны, в котором указывалось, что украинцы выбирают сторону России и будут защищать свою землю[8]. Петлюра заверял царское правительство в том, что украинцы «не поддадутся провокационным воздействиям и выполнят свой долг граждан России в это тяжёлое время до конца», и утверждал, что он выступает за объединение всех (в том числе галицийских) украинцев под эгидой царской России[17].

Первая мировая война. Февральская революция

Уже в 1914 году Петлюра предвидел радикальные перемены в жизни украинского народа, о чём в статье «О практических задачах украинства» писал:

Мы определённо переживаем период роста украинства, превращения его в общественную силу, в реальный фактор государственной жизни России».

В начале 1916 года Петлюра поступил на службу во «Всероссийский союз земств и городов», созданный в 1914 году для помощи правительству Российской империи в организации снабжения армии, служащие которого носили военную форму и назывались презрительно «земгусарами».

На этой работе Петлюре пришлось немало общаться с солдатскими массами, удалось завоевать популярность среди военных. Во многом благодаря его энергичной деятельности после Февральской революции на Западном фронте были созданы украинские войсковые рады — от полков до целого фронта. Авторитет среди солдат и общественная активность Петлюры выдвинули его в руководство украинским движением в армии. В апреле 1917 года он выступил инициатором и организатором проведения в Минске украинского съезда Западного фронта. Съезд создал Украинскую фронтовую раду, а её председателем выбрал Петлюру.

Как председатель фронтовой рады и уполномоченный «Земгора», Петлюра был делегирован на Всеукраинский национальный съезд, созванный Центральной радой (проходил 6—8 (19—21) апреля).

Первый Всеукраинский военный съезд

5—8 (18—21) мая 1917 года Петлюра принял участие в Первом Всеукраинском военном съезде. Со всех фронтов, флотов, гарнизонов и округов не только Украины, но и всей Российской империи на него съехалось более 900 делегатов. Уже в ходе избрания председателя съезда проявилось противостояние между социалистами-«автономистами» и «самостийниками». От киевских военных организаций предлагали кандидатуру Николая Михновского как человека, имеющего «огромные заслуги в деле организации украинских войсковых частей и создания украинского военного движения». От сторонников социалистического направления был выдвинут Симон Петлюра. После острых и продолжительных дебатов пришли к компромиссному решению: избрать не председателя съезда, а президиум, члены которого по очереди будут вести заседания. С. Петлюра таким образом представлял фронтовые части, Н. Михновский — тыл, В. Винниченко — Центральную раду, матрос Грамотный — Балтийский флот. Почётным председателем съезда делегаты избрали М. Грушевского и пригласили в президиум командира Первого Украинского полка имени гетмана Богдана Хмельницкого полковника Ю. Капкана[8].

Несмотря на то, что кандидатура Петлюры прошла лишь незначительным большинством голосов, именно с его избранием членом президиума Военного съезда, а позднее — главой Украинского генерального войскового комитета (УГВК) — Петлюра вошёл в украинскую политику. 8 мая, по завершении съезда, его кооптировали в состав Центральной рады.

Благодаря своим неоднократным выступлениям на съезде Петлюра постепенно приобретал популярность среди делегатов. Он председательствовал на заседаниях, выступал с докладами «О национализации армии», «О вопросах просвещения», предложив перейти к обучению солдат-украинцев на родном языке и перевести на украинский язык воинские уставы, наставления, а также приступить к преобразованию существующих на Украине военных училищ. Возможно, что именно такой его практический подход импонировал военным[8].

Несмотря на явный радикализм делегатов и намерения Михновского и его сторонников использовать съезд для того, чтобы потребовать от руководства Центральной рады приступить к немедленной организации национальных вооружённых сил, «самостийницких» взглядов придерживалось относительное меньшинство, так что идею немедленной национализации армии по национально-территориальному принципу провести не удалось.

Ведущей на съезде стала автономистская идея социалистических партий, представители которых преобладали в Центральной раде. Они категорически отрицали необходимость создания собственных силовых структур. М. Грушевский отстаивал мнение, что ведущим направлением в историческом развитии Украины должен быть не революционный путь, который сопровождается насилием, кровью и разрушениями, а эволюционный и мирный путь. В. Винниченко отстаивал марксистскую идею «всеобщего вооружения народа», отрицая любые шаги, направленные на развитие национальной армии. Под влиянием выступлений Винниченко съезд принял резолюцию «Об украинской народной милиции»: украинская армия после войны должна стать «армией народа (народной милицией), единственной целью которой будет охрана интересов и прав народа»[8].

Будучи членом УСДРП, Петлюра, разумеется, не мог выступать против линии партии по вопросам военной политики, но и не делал заявлений о нецелесообразности регулярной армии. Наоборот, он приложил немало усилий к тому, чтобы смягчить влияние позиции Винниченко на военное строительство на Украине.

Поведение Петлюры на съезде было прагматичным, рациональным, демонстрировало его способность адекватно оценивать общеполитическую ситуацию. Он призывал «не отделять судьбы России от судьбы Украины. Если Россия потерпит поражение, следствие этой катастрофы отразится и на Украине»[8].

По докладу Петлюры съезд принял резолюцию «Об украинизации армии». В ней, в частности, содержалось требование о том, что «в существующих подразделениях тыловых частей все военнослужащие-украинцы, как офицеры, так и солдаты, должны быть немедленно выделены в отдельные части… На фронте это выделение должно проходить постепенно — в зависимости от тактических и других военных обстоятельств, с тем чтобы это выделение не вносило дезорганизацию на фронте»[8].

Была составлена резолюция съезда — «потребовать от Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов немедленного объявления особым актом национально-территориальной автономии Украины». На переговоры в Петроград направилась делегация Центральной рады. Одним из её требований было: «В интересах поднятия боевой мощи армии и восстановления дисциплины необходимо проведение в жизнь выделения украинцев в отдельные войсковые части как в тылу, так, по возможности, и на фронте». Военный министр Керенский занял в отношении украинизации армии отрицательную позицию. Не найдя взаимопонимания с Временным правительством и Петросоветом, делегация вернулась в Киев.

Тем временем на Украине приступил к работе Украинский генеральный войсковой комитет (УГВК), созданный Первым военным съездом для практического руководства формированием национальных вооружённых сил. В него вошли, в частности, Симон Петлюра (председатель), Владимир Винниченко, Николай Михновский.

Склонность к радикальным действиям, тягу к «самостийности» в УГВК олицетворял Михновский, которому противостоял прежде всего Винниченко, а в самой Центральной раде — и Михаил Грушевский, которые не только не разделяли взглядов Михновского, но и считали их объективно вредными, даже преступными для тогдашнего этапа создания украинского государства. К этому крылу формально относился и Симон Петлюра. Отсутствие внутреннего согласия мешало работе УГВК. В своей практической деятельности Петлюра во многих принципиальных вопросах не столько руководствовался позицией руководства Центральной рады, сколько следовал своему импульсивному характеру, склонности к шумным эффектам. Он нередко совершал поступки, показной радикализм которых выделял его на фоне других лидеров УЦР и воздействовал на настроения наэлектризованных масс. При этом большинство членов УГВК вообще были мало подготовлены к той роли, которая им выпала — они были либо гражданскими людьми, либо малоквалифицированными военными специалистами, которые занимали низшие офицерские чины, да и то полученные в основном в условиях тотального призыва на штабную службу в годы войны.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 593 дня]

Второй Всеукраинский военный съезд. Первый Универсал Центральной рады

В поддержку требований автономии Украины УВГК принял решение созвать Второй Всеукраинский военный съезд.

Керенский телеграммой по всем частям запретил проведение съезда под угрозой военно-полевого суда. В ответ Петлюра обратился к самому Керенскому, а также к верховному главнокомандующему, командующим фронтами и военными округами, предупредив их, что «запрещение съезда вызовет неизбежную реакцию и посеет в массах недоверие к верховному командованию и снизит боевой дух украинцев…»[8]

Несмотря на запрет, съезд состоялся 5—10 (18—23) июня 1917 г. с участием около 2000 делегатов. Исследователи отмечают некую противоречивость его выступлений — с одной стороны, руководствуясь программными постулатами УСДРП, Петлюра заявлял, что «постоянная армия может иметь в себе элемент опасности», а с другой, — признавал необходимость реальной военной силы[8].

Резкая критика звучала на съезде в отношении планов Керенского по подготовке крупного наступления. Делегаты заявляли, что это приведёт лишь к массовым потерям среди украинцев в угоду интересам российского правительства. Когда ситуация особенно накалялась, на трибуне появлялся Петлюра, сдерживая радикально настроенных делегатов от преждевременного выступления[8].

Обстановка, сложившаяся на военном съезде, подтолкнула Центральную раду на принятие и обнародование I Универсала, провозгласившего в одностороннем порядке национально-территориальную автономию Украины в составе России. Универсал был зачитан В. Винниченко на съезде 10 (23) июня.

Съезд вынес целый ряд важных решений в сфере военного строительства, поручив УГВК как можно быстрее разработать детальный план украинизации армии и принять меры для немедленного его осуществления. Штат УГВК, который должен был этим заниматься, был расширен с 17 до 27 человек, возглавил его вновь С. Петлюра. Съезд также избрал Всеукраинскую раду войсковых депутатов численностью 132 чел. Все члены УГВК и Всеукраинской рады войсковых депутатов были кооптированы в состав Украинской центральной рады.

В течение июня Петлюре удалось наладить работу всех отделов УГВК, установить тесную связь с большинством украинских военных организаций, наладить сотрудничество со штабами командования Юго-Западным и Румынским фронтами. Петлюра пытался объединить вокруг УГВК военных специалистов из числа бывших старших офицеров российской армии и добиться того, чтобы комитет выполнял роль высшего органа создаваемой национальной армии[8].

Готовясь к наступлению на Юго-Западном фронте, командование считало, что создание «национальных частей» (польские, латышские, сербские, чехо-словацкие и т. п.) поможет укрепить боеспособность русской армии, поэтому позволило украинизировать 34-й и 6-й армейские корпуса и переименовать их в 1-й и 2-й Украинские, а 7-й, 32-й и 41-й корпуса были пополнены маршевыми ротами, размещенными в тыловых губерниях. На Украину также направлялись украинские части из Петрограда и Москвы[8].

Генеральный секретариат. Второй Универсал

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

15 (28) июня Центральная рада объявила о создании высшего исполнительного органа — Генерального секретариата, в котором С. Петлюра занял пост генерального секретаря по военным делам. В Декларации Генерального секретариата, провозглашённой 16 (29) июня, вновь созданному секретариату по военным делам была поставлена задача «украинизации армии, как в тылу, так, по возможности, и на фронте, приспособления военных округов на территории Украины и их структуры к потребностям украинизации армии».

28 июня (11 июля) в Киев прибыла делегация Временного правительства в составе А. Керенского, И. Церетели, М. Терещенко с целью наладить отношения с Центральной радой. Делегация заявила, что правительство не будет возражать против автономии Украины, однако просит воздержаться от одностороннего декларирования этого принципа и оставить окончательное решение Всероссийскому учредительному собранию.

Петлюра вошёл в комиссию Центральной рады по ведению переговоров с Временным правительством. Самые острые споры касались полномочий Генерального секретариата. Среди вопросов, которые обсуждались, важное место занимали военные проблемы: украинизация всех гарнизонов на территории Украины, а также запасных полков, замена всей военной администрации украинцами и перевод украинизированных частей с других фронтов на Юго-Западный и Румынский фронты.

Переговоры закончились соглашением, основанным на взаимных уступках. В частности, было согласовано, что «Временное правительство, считая необходимым сохранить во время войны боевое единство армии, не считает возможным допустить действий, которые могут нарушить единство её организации и командования... Вместе с тем Правительство считает возможным далее способствовать тесному национальному объединению украинцев в армии путём комплектования отдельных частей исключительно украинцами, насколько это, по мнению военного министерства, будет возможным с технической стороны и не нарушит боевой мощи армии».

2 (15) июля Временное правительство сообщило о признании Генерального секретариата как высшего распорядительного органа Украины. 3 (16) июля была подписана совместная декларация Временного правительства и Центральной рады. В тот же день Центральная рада провозгласила Второй Универсал.

Временное правительство в своём постановлении от 6 (19) июля об утверждении Генерального секретариата исключило Петлюру из состава секретариата по военным делам. Сам УГВК был лишён каких бы то ни было командных функций и рассматривался как общественная организация, члены которой фактически являлись дезертирами из российской армии и могли в любой момент быть преданы военно-полевому суду.

В военной сфере территориальный принцип комплектования армии, которого добивался Петлюра, был отвергнут Временным правительством, которое пошло лишь на одну уступку — разрешив комплектование отдельных частей украинцами.

Тем временем массовый подъём национального самосознания приводил к тому, что радикально настроенные группы среди военнослужащих-украинцев продолжали выдвигать требования, ставившие руководство Центральной рады в затруднительное положение. Одной из таких попыток оказать давление на Центральную раду стало вооружённое выступление Второго украинского полка им. гетмана Полуботка в Киеве в начале июля 1917 г.

Центральная рада направила на переговоры с «полуботковцами» делегацию, в состав которой вошёл Петлюра. Выступая перед полком, он призвал солдат от имени УГВК «не становиться на путь анархии, потому что это нарушает план, по которому УГВК проводит формирование украинской армии». Переговоры, однако, не дали результатов. Тем временем провал наступления российских войск, начавшееся контрнаступление немецкой армии и провозглашение Центральной радой Второго Универсала подтолкнули «полуботковцев» к восстанию.

УГВК, располагавший подробной информацией о настроениях в полку, в ночь на 4 (17) июля созвал совещание представителей частей киевского гарнизона. Постановлением УГВК на это совещание был делегирован Петлюра. Представители «полуботковцев» в своих выступлениях обвиняли Центральную раду, Генеральный секретариат и УГВК в угодничестве перед Временным правительством, низкой активности и равнодушии к проблемам армии. Они требовали, чтобы Временное правительство признало Центральную раду и Генеральный секретариат верховной властью на Украине, а также чтобы сама Центральная рада признала их часть действующим Вторым украинским пехотным полком им. гетмана Павла Полуботка. Центральная рада, однако, отказалась поддержать восстание.

8 (21) июля Генеральный секретариат постановил отправить «полуботковцев» на фронт в составе отдельного полка им. гетмана Павла Полуботка. Петлюра совместно с другими представителями УГВК убедили «полуботковцев» сложить оружие. 14 (27) июля полк отбыл на фронт. Здесь военное командование, не сдержав обещания, включило их в состав Немировского полка, располагавшегося на передовой в Галиции.

10 (23) июля на заседании Комитета Центральной рады был рассмотрен вопрос о Первом украинском полке им. гетмана Богдана Хмельницкого, и было решено согласиться с требованием командования, настаивавшего на его отправке на фронт, при условии использования полка в качестве отдельного украинского военного формирования. Однако во время отправления из Киева два эшелона полка были обстреляны российскими кирасирами и донскими казаками. Погибло 16 человек, не менее тридцати получило ранения.

Петлюра обратился к верховному главнокомандующему с предложением создать комиссию для расследования инцидента, сам выезжал на место происшествия. Проведению начатого расследования, однако, мешал командующий войсками Киевского военного округа полковник Оберучев, а вскоре оно и вовсе было приостановлено. Полк был разоружён, солдаты были отправлены на фронт в составе других военных формирований, командира полка полковника Ю. Капкана поместили под домашний арест, а на его место назначили подполковника Василевского.

Генеральный секретарь военных дел УНР

После провозглашения Украинской Народной Республики Петлюра занял в её правительстве пост генерального секретаря военных дел.

К середине ноября 1917 года, в условиях, когда единственной реальной силой стала армия, борьба за влияние на которую ещё не была окончена, пост главы военного ведомства УНР стал ключевым.

В связи с тем, что лидеры Украинской центральной рады намеревались выполнять военные обязательства перед Антантой, они спешили с формированием национальной армии, считая её одним из основных атрибутов и гарантий государственности. Большевистское руководство на первых порах не препятствовало образованию национальных частей, в том числе украинских, хотя Петлюра в своих обращениях к воинам-украинцам, выпущенных 11 (24) ноября, призывал их возвращаться на Украину немедленно, не считаясь с распоряжениями Совнаркома. С 21 ноября (4 декабря) на Украину стали прибывать украинизированные подразделения из разных военных округов и фронтов. В течение ноября украинизация шла медленнее, чем хотелось киевским властям, по ряду объективных обстоятельств, к которым относились серьёзные транспортные проблемы, необходимость заполнять участки фронтов, которые покидали украинизированные части, и сложности с украинизацией этнически неоднородных частей[18].

Между тем украинская государственность, провозглашённая односторонним актом, пока не имела никакого международно-правового оформления — ни признания другими государствами, ни официальных границ, установленных путём согласованного размежевания с соседями, в том числе с Советской Россией — тем более что Центральная рада отказывалась признавать большевистское правительство в Петрограде[18].

Тем временем Всеукраинская рада войсковых депутатов потребовала от Генерального секретариата немедленно приступить к разрешению вопроса о мире в согласии с народными комиссарами и демократами других частей России. Малая рада 21 ноября (4 декабря) была вынуждена принять постановление об участии её представителей в делегации от Юго-Западного и Румынского фронтов для переговоров о перемирии и об обращении с предложением мирных переговоров к Антанте и Центральным державам[18].

Вечером 23 ноября (6 декабря) Симон Петлюра известил по прямому проводу советского Верховного главнокомандующего Николая Крыленко об одностороннем выводе войск Юго-Западного и Румынского фронтов бывшей Русской армии из-под управления Ставки и объединения их в самостоятельный Украинский фронт Действующей армии УНР[18], который возглавил антибольшевистски настроенный генерал-полковник Д. Г. Щербачёв. Крыленко, не вступая в дискуссию, известил о произошедшем Совнарком и запросил инструкций. Инструкции для Крыленко 24 ноября (7 декабря) передал Лев Троцкий[18]. Троцкий одобрил установку главковерха «не чинить никаких политических препятствий передвижению украинских частей с севера на юг» и поручил учредить при Ставке представительство украинского штаба. Вопрос о едином Украинском фронте нарком предложил пока считать открытым. В то же время Троцкий дал указание Крыленко начать немедленную подготовку и выдвижение вооружённых отрядов против белоказаков Каледина и Дутова — и поручил «запросить Украинскую Раду, считает ли она себя обязанной оказывать содействие в борьбе с Калединым или же намерена рассматривать продвижение наших эшелонов на Дон как нарушение своих территориальных прав»[18]. Крыленко вечером 24 ноября (7 декабря) попросил Петлюру дать «ясный и точный» ответ на вопрос о пропуске советских войск на Дон. Генеральный секретариат, однако, по докладу Петлюры постановил отказать в пропуске советских войск и решил искать соглашения с Донским правительством[18].

Тем временем с разрешения французской военной миссии при Румынском фронте генерал Щербачёв 26 ноября (9 декабря) заключил перемирие между объединёнными русско-румынскими и германо-австрийскими войсками. Это позволило ему приступить к подавлению большевистского влияния в армии.

Провозглашение самостоятельности Украинского фронта и вторжение украинских властей в непосредственное управление фронтами и армиями привело к дезорганизации и путанице, подрыву системы единоначалия — так, например, на Румынском фронте 8-я армия не признала своей принадлежности к УНР. Чрезвычайный съезд Юго-Западного фронта, состоявшийся 18-24 ноября (1-7 декабря), не согласился с переходом в подчинение украинским властям, а в вопросе о политической власти высказался за Советы солдатских, рабочих и крестьянских депутатов в центре и на местах. Исполнявший должность командующего Юго-Западным фронтом генерал Н. Н. Стогов, обеспокоенный положением на передовой, сообщал в Киев, что «русские части угрожают бежать с Украинского фронта. Катастрофа не за горами»[18].

30 ноября (13 декабря) Петлюра направил командующим фронтами и украинским комиссарам телеграмму о запрете следования воинских эшелонов без специального разрешения Генерального секретариата по военным делам. Получив сообщение об этом, начальник штаба революционной Ставки генерал М. Д. Бонч-Бруевич предписал «продолжать отдавать распоряжения согласно положению о полевом управлении войсками»[18].

С Юго-Западного фронта к Киеву выдвигались части большевизированного 2-го гвардейского армейского корпуса. Для того, чтобы их остановить, Петлюра приказал разобрать железнодорожное полотно, блокировать узловые станции, немедленно разоружать подозрительные воинские части. Генерал армии УНР П. П. Скоропадский был назначен командующим всеми войсками Правобережья Украины (до 20 тысяч бойцов, 77 пушек), прикрывавшими Киев. Скоропадскому удалось разоружить и разогнать солдатские массы, устремлявшиеся к Киеву. Разоружение гарнизонов и частей происходило одновременно в десяти городах — тех, где не был выполнен приказ Петлюры об увольнении солдат-неукраинцев, — а ещё в четырёх городах по подозрению в заговоре были распущены местные Советы[18][19].

В период с 4 по 11 (17-24) декабря по приказу Петлюры и командующего Украинским фронтом генерала Щербачёва войска захватили штабы Румынского и Юго-Западного фронтов, армий, вплоть до полков, произвели аресты членов Военно-революционных комитетов и комиссаров-большевиков, при этом некоторых из них были расстреляли[18]. За этим последовало разоружение румынами тех частей, в которых было сильно влияние большевиков. Оставшись без оружия и продовольствия, русские солдаты были вынуждены пешком уходить в Россию.

4 (17) декабря Совнарком Советской России направил открывающемуся в Киеве I Всеукраинскому съезду Советов «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Центральной раде», в котором содержалось требование к УЦР прекратить дезорганизацию единого общего фронта и пропуск через подконтрольную УЦР территорию войсковых частей, уходящих с фронта в регионы России. Совнарком заявлял, что в случае неполучения удовлетворительного ответа на предъявленные требования в течение сорока восьми часов он будет считать Раду в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине[20][21][22]. Центральная Рада отвергла эти требования и поставила свои условия: признание УНР, невмешательство в её внутренние дела и в дела Украинского фронта, разрешение на уход украинизированных частей на Украину, разделение финансов бывшей империи, участие УНР в общих переговорах о мире[19].

Выступая на съезде Советов, военный министр УНР Петлюра сделал заявление[19]:

На нас готовится поход! Мы ощутили, что нам, украинским демократам, в спину кто-то готовит нож… Большевики концентрируют своё войско для разгрома Украинской республики…

8 (21) декабря в Харьков прибыли эшелоны с красными отрядами под командованием Р. Ф. Сиверса и матроса Н. А. Ховрина — 1600 человек при 6 орудиях и 3 броневиках, а с 11 (24) декабря по 16 (29) декабря — ещё до пяти тысяч солдат из Петрограда, Москвы, Твери во главе с командующим Антоновым-Овсеенко и его заместителем, начальником штаба бывшим подполковником Русской армии М. А. Муравьёвым. Кроме того, в самом Харькове уже находились три тысячи красногвардейцев и пробольшевистски настроенных солдат старой армии[19].

В ночь на 10 (23) декабря в Харькове были разоружены украинизированные части. Советские войска арестовали украинского коменданта города и установили в городе двоевластие. Прибывший в Харьков Антонов-Овсеенко вначале сосредоточился на белоказаках как наибольшей опасности для революции. В отношении УНР проводилась политика пассивного противостояния. Украинские администраторы в Харькове были выпущены из-под ареста, в отношениях с местным украинским гарнизоном был установлен нейтралитет[19].

С прибытием советских войск в Харьков приехала и группа делегатов, покинувших Всеукраинский съезд Советов в Киеве, к которым присоединились депутаты съезда Советов Донецкого и Криворожского бассейнов[19]. 11−12 (24-25) декабря в Харькове состоялся альтернативный киевскому 1-й Всеукраинский съезд Советов, который провозгласил Украину Республикой Советов, объявил «решительную борьбу гибельной для рабоче-крестьянских масс политике Центральной Рады», установил федеративные связи Советской Украины с Советской Россией, избрал Временный Центральный Исполнительный Комитет Советов Украины (ВУЦИК)[23]. 14 (27) декабря из состава ВУЦИК был выделен Народный секретариат — первое правительство Советской Украины[24]. Совнарком РСФСР немедленно признал его.

В первых числах декабря советский главком Крыленко обратился к фронтовикам с заявлением о том, что Совнарком РСФСР будет бороться «за независимую Украинскую республику… где власть будет в руках Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». По его приказу в Смоленской губернии и Белоруссии было разоружено до 6 тысяч солдат украинизированных частей, направлявшихся на Украину. В ответ на эти действия Петлюра призвал украинизированные части Северного фронта остановить советские отряды, направляющиеся на Украину. Эти призывы Петлюры подтолкнули правительство Советской России к решительным действиям[19].

Премьер УНР В. К. Винниченко заявил, что в конфликте с Совнаркомом виновен Петлюра и его отставка позволит избежать войны. Винниченко выступал за замену профессиональной армии народной милицией, что ослабило бы позиции Петлюры, который настаивал на сохранении старой армии и создании регулярных воинских частей[19]. В киевских газетах была опубликована статья Сталина «К украинцам тыла и фронта», в которой автор прямо указывал на Петлюру как на главного виновника конфликта между УНР и Советской Россией. Винниченко стал настаивать на немедленном разоружении казачьих эшелонов, проходящих через Украину. Петлюра отказывался, заявляя, что порывать связи с российскими казаками не выгодно[19].

С 12 (25) декабря Петлюра начал переводить украинские части на восток Украины, чтобы взять под охрану важнейшие железнодорожные узлы: Лозовую, Синельниково, Ясиноватую, Александровск, надеясь сохранить связь с Доном как с возможным стратегическим союзником в войне против большевиков. Через Лозовую шли железнодорожные эшелоны с казачьими частями, возвращающимися с фронта. Узнав об этих передвижениях, командование Южной группы советских войск перешло к активным действиям против УНР[19]. План командования Южной группы советских войск перовначально не предполагал широкой войны против УНР, похода на Киев и ликвидации Центральной Рады. Речь шла лишь об организации обороны на полтавском направлении, захвате узловых станций Лозовая и Синельниково[19].

Антонов-Овсеенко передал командование войсками, дислоцированными на Украине, своему начальнику штаба полковнику Муравьёву, а сам возглавил борьбу против казачьих войск Дона. Муравьёв, наступавший на главном направлении Полтава — Киев, располагал армией численностью около семи тысяч штыков, 26 пушками, 3 броневиками и 2 бронепоездами. Наступление главной колонны Муравьёва поддерживали следующие за ним в эшелонах малочисленные «армии» П. В. Егорова от станции Лозовая и А. А. Знаменского (Московский отряд особого назначения) от станции Ворожба[19].

На заседании правительства УНР 15 (28) декабря выяснилось, что Украина не готова дать отпор наступлению советских войск. Винниченко не верил в реальность начавшейся полномасштабной войны и предлагал потребовать от СНК РСФСР прекратить военные действия и отозвать войска. Петлюра предлагал организовать немедленное наступление частей УНР на Харьков и создать небольшие мобильные части из оставшегося состава старых разложившихся дивизий для использования их по линии железных дорог без объявления войны[19].

Генеральный секретариат УНР вместо решительных действий по обороне территории сформировал ещё одну управленческую структуру — Особый комитет — Коллегию по обороне Украины. 18 (31) декабря 1917 года решением Генерального секретариата и Центральной Рады Петлюра был отправлен в отставку с поста военного министра и выведен из состава Генерального секретариата по причине превышения полномочий[19]. Генеральным секретарём по военным делам был назначен Николай Порш.

В декабре 1917 года Петлюра сформировал из добровольцев — преимущественно старшин и казаков киевских военных школ — Гайдамацкий кош Слободской Украины и возглавил его.

1918—1920. Гетманщина и Директория

29 апреля 1918 года на Украине произошёл переворот, в результате которого при поддержке германской оккупационной армии к власти пришёл гетман Скоропадский. Центральная рада была разогнана.

Петлюра находился в оппозиции к провозглашённой Скоропадским Украинской державе. 27 июля 1918 года, после ряда публичных выступлений против гетмана и проводимого им курса, Петлюра был арестован в числе украинских политиков левого толка по обвинению в антиправительственном заговоре. Все задержанные (в их числе были, в частности, Н. Порш, Ю. Капкан) были вскоре освобождены, но Петлюра был помещён в Лукьяновскую тюрьму, где содержался без предъявления обвинения. Петлюра был освобождён 13 ноября 1918 года по настоятельному требованию германского командования[25]. Своему освобождению Петлюра был обязан немецким социалистам, депутатам Рейхстага, чьё влияние резко возросло после победы Ноябрьской революции, которые настаивали на освобождении своего партийного коллеги. Гетман Скоропадский позднее писал, что «вынужден был освободить Петлюру по настоянию немцев, которые угрожали в противном случае освободить его силой»[26].

Петлюра пообещал[26] не выступать против властей, но уже на следующий день выехал в Белую Церковь, где возглавил антигетмановское восстание, войдя в состав образованной накануне Директории, где Петлюра занял пост Главного атамана армии и флота[1].

Выступив из Белой Церкви 18 ноября, войска Директории 14 декабря захватили Киев. Гетман Скоропадский бежал. Украинская Народная Республика была восстановлена, а Директория стала её высшим органом власти.

В начале февраля 1919 года Винниченко и другие социалисты были отозваны ЦК Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП) из состава Директории и Совета министров, и с этого времени её фактически возглавил Петлюра, установив военную диктатуру (чтобы не подчиниться решению ЦК, он объявил о выходе из партии).

22 января 1919 года Директория УНР подписала с правительством Западной Украины «Акт соединения» (укр. «Акт Злуки»). Президент Украинского национального совета ЗУНР Евгений Петрушевич, вошедший в состав Директории, уже в июне её покинул в связи с намерением Петлюры и остальных членов Директории прийти к соглашению с Польшей за счёт уступки ей западноукраинских земель.

Петлюра вёл активные переговоры с представительством Антанты о возможности совместных действий против большевистской армии, с установлением на Украине французского протектората, однако успехов не достиг. Западные державы поддержали генерала Деникина.

31 декабря 1918 года Директория предложила Совету Народных Комиссаров РСФСР переговоры о мире. В ходе переговоров совет комисаров отверг обвинения УНР в ведении против неё необъявленной войны, заявив, что никаких регулярных советских войск на Украине нет. Со своей стороны, Директория не согласилась на объединение Директории с украинским советским правительством и отказалась принять другие требования, означавшие самоликвидацию УНР.

16 января 1919 года Директория объявила войну Советской России. В январе — апреле 1919 года основные вооружённые силы Директории были разгромлены украинскими советскими войсками и повстанцами. Члены Директории бежали из Киева. Остатки петлюровских войск оказались прижаты к пограничной реке Збруч. Воспользовавшись переходом войск Западно-Украинской народной республики (под давлением польских сил) на территорию УНР, а также начавшимся наступлением войск Деникина, петлюровцы совместно с Галицкой армией перешли в контрнаступление и 30 августа (одновременно с белыми) заняли Киев, но уже на следующий день были изгнаны оттуда белогвардейцами. Командование ВСЮР отказалось вести переговоры с Петлюрой, и к октябрю 1919 года петлюровцы были разгромлены. Командование Галицкой армии в начале ноября подписало соглашение о перемирии с командованием Добровольческой армии и перешло на сторону деникинцев. «Акт Злуки» фактически оказался денонсирован. В украинской историографии подписание этого договора называется «ноябрьской катастрофой» (укр. «Листопадова катастрофа») в истории украинского государства[27]. В качестве одной из причин разрыва отношений УНР и ЗУНР называются переговоры Петлюры с Польшей, которые галичане расценивали как предательство [28].

21 апреля 1920 года Симон Петлюра от лица УНР заключил договор с Польшей о совместных действиях против советских войск. В соответствии с достигнутым соглашением, правительство Петлюры обязывалось в обмен на признание оказывать помощь полякам в борьбе с большевиками. Условия договора оказались крайне тяжёлыми — УНР согласилась на установление границы между Польшей и Украиной по реке Збруч, тем самым признав вхождение Галиции и Волыни в состав Польши. Польша забрала себе населённые преимущественно украинцами Лемковщину, Надсанье и Холмщину.

Профессор Ягеллонского университета Ян Яцек Бруский на страницах украинской газеты «День» оценил это соглашение как слабую «позицию»[29].

Союз с Петлюрой позволил полякам значительно улучшить свои стратегические позиции, развернуть наступление на Украине. 7 мая поляки заняли Киев, затем — плацдармы на левом берегу Днепра. Однако в результате Киевской операции Красной армии во второй половине мая польские войска были вынуждены начать отступление в полосе от Полесья до Днестра. Затем в ходе Новоград-Волынской и Ровенской операций (июнь — июль) войска Юго-Западного фронта РККА нанесли поражение польским войскам и петлюровским отрядам и вышли на подступы к Люблину и Львову, но не смогли овладеть Львовом и в августе были вынуждены отступить. 18 октября после заключения перемирия с Польшей боевые действия на юго-западном направлении прекратились.

В эмиграции

В марте 1921 года РСФСР, УССР и Польша подписали Рижский мирный договор, завершивший советско-польскую войну (19191921). Петлюра эмигрировал в Польшу.

На осень 1921 года правительство УНР в эмиграции наметило вторжение на территорию УССР, имевшее целью организацию «всенародного восстания против большевиков». Для этого во Львове был создан «Повстанческий штаб», который возглавил генерал УНР Юрий Тютюнник. Правительства Польши и Франции заверили Петлюру и Тютюнника, что в случае первого успеха они готовы направить на Украину свои регулярные войска. В ноябре советские войска под командованием Виталия Примакова и Григория Котовского нанесли в Житомирской области сокрушительное поражение участникам «визвольного рейду»[30].(недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня))

Советское правительство заявило Польше решительный протест, ссылаясь на положения Рижского мирного договора. В связи с этим руководство Польши отказало Петлюре в поддержке его враждебной деятельности против УССР[30].(недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня))

В 1923 году СССР потребовал от польских властей выдачи Петлюры, поэтому он переехал в Венгрию, затем в Австрию, Швейцарию и в октябре 1924 года — во Францию.

Убийство Петлюры

Петлюра был убит 25 мая 1926 года в Париже Самуилом Шварцбардом — уроженцем города Измаил. Согласно некоторым источникам, убийца был анархистом, лично знакомым с Нестором Махно[31], с которым накануне убийства Петлюры он попытался поделиться своими планами. Согласно воспоминаниям самого Махно, тот попробовал отговорить Шварцбарда от убийства и даже предупредить Петлюру, но тщетно. Позже Нестор Махно согласился выступить на суде по делу Шварцбарда и свидетельствовать в пользу Петлюры, отрицая, в частности, антисемитизм украинского лидера.

Сам Шварцбард в своих первых признаниях французской полиции говорил, что слышал о жестоких погромах от единоверцев, которых встретил в 1917 году по дороге из Петербурга в Одессу[32].

Адвокат Торрес обосновывал личную ответственность Симона Петлюры за погромы украинских евреев тем фактом, что Петлюра как глава государства нёс ответственность за всё происходящее на контролируемой им территории[33].

Соратники и близкие Петлюры представили на процессе более 200 документов, свидетельствовавших, что Петлюра не только не поощрял антисемитизм, но и жёстко пресекал его проявления в своей армии. Однако они не были приняты во внимание, так как Торрес показал, что большинство из них были составлены после изгнания петлюровцев с Украины и ни один не был подписан Петлюрой лично. По данным комиссии Красного Креста, во время погромов, которые совершали войска Директории зимой 1919 года, было убито около пятидесяти тысяч евреев. Сторона обвинения так и не смогла привести ни одного случая, когда Петлюра своими непосредственными действиями предотвратил погром или наказал погромщиков. На суде фигурировали слова Петлюры, сказанные еврейской делегации на станции Мамеевка: «Не ссорьте меня с моей армией». Только в июле-августе 1919 года он осудил погромы и издал приказ, запрещающий их под страхом сурового наказания[34][35].

Украинский историк Дмитрий Табачник, посвятивший несколько работ убийству Петлюры, ссылается на еврейского историка Семёна Дубнова, который утверждал, что в архивах Берлина находится около 500 документов, доказывающих личную причастность Петлюры к погромам[36]. Аналогично высказался на процессе историк Чериковер[37].

Парижское следствие в 1927 году не приняло во внимание выступления свидетеля Елии Добковского, который дал письменные показания об участии в деле Михаила Володина, которого он считал агентом ГПУ[38]. Володин, появившись в Париже в 1925 году, активно собирал информацию об атамане, был лично знаком с Шварцбардом и, по версии Добковского, помогал ему подготовить убийство. О причастности ГПУ к организации убийства Петлюры в 1926 году свидетельствовал в Конгрессе США бежавший на Запад сотрудник ОГПУ Пётр Дерябин.

Французским судом присяжных Шварцбард был полностью оправдан[39].

По свидетельству соратников, Симон Петлюра, старался пресекать погромы и жестоко наказывал тех, кто в них участвовал[40]. Например, 4 марта 1919 года петлюровский «атаман» Семесенко, двадцати двух лет от роду, отдал своей «Запорожской Бригаде», квартировавшей около Проскурова, приказ истребить всё еврейское население в городе. 5 марта было убито больше тысячи человек, включая женщин и детей. Через несколько дней Семесенко наложил на город контрибуцию в 500 тысяч рублей и, получив её, поблагодарил в приказе «украинских граждан Проскурова» за оказанную ими «Народной Армии» поддержку.[41] Сообщалось, что из-за этого 20 марта 1920 года по приказу Петлюры он был расстрелян[33][42]. Однако выступавшие на процессе Шварцбарда свидетели А. Хомский и П. Ланжевен показали, что «суд» и «приговор» были инсценированы, а сам Семесенко тайно освобождён по указанию Петлюры[36].

Семья

  • Жена — Ольга Петлюра, урождённая Бельская (1885—1959), педагог, активист украинской эмиграции
  • Дочь — Леся Петлюра (1911—1941), поэтесса, член «Пласта», умерла от туберкулёза
  • Сестры (Марина 1883 г.р. и Феодосия 1886 г.р.) и племянник (Скрипник С. И.) расстреляны в 1937 году. Все реабилитированы в 1989 году.[43]

Память

Государственные почести

16 мая 2005 года Президент Украины Виктор Ющенко подписал Указ об увековечивании памяти Симона Петлюры и установке ему памятников в городе Киеве[44](недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня)). Однако по состоянию на 2012 год в Киеве нет памятника Петлюре.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 593 дня]

Улицы Симона Петлюры

В честь Симона Петлюры названы улицы в Киеве (бывшая Коминтерна, до революции — Безаковская)[45], Львове (бывшая Маршала Рыбалко)[46], Ровно[47], Тернополе[48](недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня)),Белой Церкве; Млинове[49](недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня)), в г. Стрый и в других городах на западе УкраиныК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 593 дня].

Памятники Симону Петлюре

При президенте Ющенко планировалось установить памятник Симону Петлюре в центре Киева, на пересечении Владимирской улицы и бульвара Тараса Шевченко[50].(недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня))23 мая 2007 года в Полтаве прошла церемония открытия памятного знака Симону Петлюре. Мероприятие сопровождалось стычками между милицией с одной стороны, а также коммунистами и членами правых партий — с другой. В церемонии закладки памятного знака приняли участие глава Полтавской областной государственной администрации Валерий Асадчев, народный депутат Николай Кульчинский, первый заместитель председателя Полтавской ОГА Иван Близнюк, заместитель главы Полтавского облсовета Пётр Ворона и заместитель председателя УНП Иван Заец. В своем выступлении Валерий Асадчев заявил: «Когда на месте камня будет сооружён первый на Украине памятник Петлюре, то его открытие будет событием всеукраинского масштаба».[51]

Прочие памятные знаки

В Днепре есть памятная доска в память о жертвах войск С. Петлюры[52].(недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня))

Памятные монеты Национального Банка Украины

29 мая 2009 года Национальный Банк Украины ввёл в обращение памятную монету номиналом 2 гривны «Симон Петлюра».[53]

Сочинения Петлюры, изданные на украинском языке

Сведения предоставлены Национальной библиотекой Украины[7].

  1. Боротьба проти «Великої єдиної Росії» // Визвольний шлях. — 1991. — № 7. — C.771-776.
  2. В день Українського Свята державности // Визвольний шлях. — 1990. — № 1. — C.3-4.
  3. Вибрані твори та документи / Всеукраїнське товариство ім. Т.Шевченка / А. В. Голота (сост.). — К. : Фірма «Довіра», 1994. — 271с.
  4. Драгоманов об украинском вопросе // Голос минувшего. — 1913. — № 9. — C.299-304.
  5. Заповіт // Визвольний шлях. — 1950. — № 5. — C.22..
  6. І. Франко — поет національної чести (Урив.) // Дивослово. — 1996. — № 8. — C.3-4.
  7. К истории научного общества имени Шевченка во Львове // Голос Минувшего. — 1915. — № 1. — C.264-272.
  8. Лист до А. В.Ніковського: [В листі йдеться про проблеми загально-політичного та державного розвитку нації] // Інформ. бюлетень Укр. Бібліотеки ім. С.Петлюри в Парижі. — 1990. — № 53. — C.2-3.
  9. М. П. Драгоманов и его переписка // Образование. — 1909. — № 9-10. — C.42-50.
  10. Потреба військової літератури // Книгарь. — 1918. — № 7. — C.375-376. У статті обгрунтовується потреба української військової літератури.
  11. Документ судової помилки: Процес Шварцбарда. — Париж : Націоналістичне вид-во в Європі, 1958. — 152 с.
  12. Душа нашого народу: Статті про Т. Г. Шевченка. — Х. : Око, 1991. — 19 с.
  13. Московська воша: Оповідання дядька Семена про те, як московські воші їдять Україну та що з ними треба робити. — Париж : Націоналістичне вид-во в Європі: Б-ка ім. С.Петлюри, 1966. — 100 с. Змiст: с.101.
  14. Незабутні. — К. : Час, 1918. — 80с. Вміщені літературно-критичні мініатюри про творчість Т.Шевченка, І.Карпенка-Карого, І.Франка, М.Коцюбинського, К.Міхальчука.
  15. Статті. — К. : Дніпро, 1993. — 341 с.
  16. Статті, листи, документи / Цент. ком. вшанування пам’яті Симона Петлюри в Америці. — Нью-Йорк : Укр. вільна АН у США, 1956. — 480 с.
  17. Статті, листи, документи / Укр. вільна АН у США. Б-ка ім. С.Петлюри в Парижі. — Нью-Йорк, 1979. — Т.2. — 627 с. Змiст: с.623-627.
  18. Статті. Листи. Документи / Ін-т Досліджень Модерної Історії України в США, Фундація ім. Симона Петлюри в Канаді / В. Сергійчук (сост.). — К. : Вид-во ім. Олени Теліги, 1999. — Т.3.-615с.

Напишите отзыв о статье "Петлюра, Симон Васильевич"

Литература о Петлюре

  • Іваніс Василь. [poltava-repres.narod.ru/petlura/literat/prezd_ukr.htm Симон Петлюра — президент України. Торонто, 1952.](недоступная ссылка с 07-04-2016 (593 дня))
  • Іванiс В. М. Симон Петлюра — Президент України. — Київ : Наукова думка, 1993.
  • Симон Петлюра та українська національна революція. Зб. праць Другого конкурсу петлюрознавців України / В. Михальчук (сост.). — Київ: Рада, 1995
  • Симон Петлюра та його родина / Сост. В. Михальчук. Киiв, 1996.
  • Симон Петлюра у контексті українських національно-визвольних змагань: Зб. наук. праць / Інститут історії України НАН України / В. Верстюк (ред.). — Фастів: Поліфаст, 1999.
  • Финкельштейн Ю. Симон Петлюра. Ростов-на-Дону, 2000.
  • Сушко Ю. М. Петля для Петлюры. — М.: Центрполиграф, 2012. — 287 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-227-03413-7
  • [www.nbuv.gov.ua/fpu/Exhib/petljura.htm#pro Литература о жизни и деятельности С. Петлюры] (укр.). К 125-й годовщине со дня рождения С. Петлюры. Национальная библиотека Украины им. В. И. Вернадского (2004). Проверено 19 июля 2011. [www.webcitation.org/61CRgyqE7 Архивировано из первоисточника 25 августа 2011].

Киновоплощения

Примечания

  1. 1 2 [www.krugosvet.ru/enc/istoriya/PETLYURA_SIMON_SEMEN_VASILEVICH.html Петлюра, Симон (Семен) Васильевич]. Энциклопедия Кругосвет. Проверено 7 апреля 2016.
  2. [soviet-encyclopedia.ru/?l=207 Слова на П - Алфавитный указатель - Большая Советская Энциклопедия]. soviet-encyclopedia.ru. Проверено 7 апреля 2016.
  3. [www.hrono.ru/biograf/bio_p/petljura_s.php Петлюра Семен (Симон) Васильевич]. Хронос: Биографический указатель. Проверено 7 апреля 2016.
  4. [histans.com/LiberUA/978-966-00-1142-7/978-966-00-1142-7.pdf Енциклопедія історії України 8-й том. Па—Прик.] (PDF, 86 МБ(укр.)
  5. СЕРГІЙ ЛИТВИН. [ukrlife.org/main/evshan/petlyura2.htm СУД ІСТОРІЇ: СИМОН ПЕТЛЮРА І ПЕТЛЮРІАНА]. Українське життя в Севастополi. Проверено 7 апреля 2016.
  6. [kobza.com.ua/content/view/1743/94/ Прес-реліз: Голодомор в Україні 1932-33 років (укр.)]. КОБЗА — Українці на Кубані. Проверено 7 апреля 2016.
  7. 1 2 [www.nbuv.gov.ua/fpu/Exhib/petljura.htm До 125-ї річниці від дня народження Симона Петлюри] (укр.). Национальная библиотека Украины им. В. И. Вернадского (2004). Проверено 19 июля 2011. [www.webcitation.org/61CRgyqE7 Архивировано из первоисточника 25 августа 2011].
  8. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [ukrlife.org/main/evshan/petlyura2.htm СУД ІСТОРІЇ: СИМОН ПЕТЛЮРА І ПЕТЛЮРІАНА]. Українське життя в Севастополi. Проверено 7 апреля 2016.
  9. Ф. Щербина. Симон Петлюра на Кубані. Збірник пам’яті Симона Петлюри — Прага, 1930, стор. 189—194.
  10. В. С. Шамрай. Библиографический указатель литературы о Кубанской области, Кубанском казачьем войске и Черноморской губернии. Кубанский сборник. 1904—1905 годы.
  11. Польская тема в публицистике Симона Петлюры кубанского периода // Поляки в России: XVII—XX вв. Краснодар. — 2003. — С. 140—144.
  12. Петлюра С. В. Історія Кубанщини // Літературно-науковий вістник. — 1903. — Кн. Х.
  13. Василь Іванис. Симон Петлюра — президент України. — Торонто, 1952.
  14. Петлюра С. [www.gipanis.ru/?level=800&type=page&lid=780 Памяти Е. Д. Фелицына.]. Некоммерческое партнерство "Историко-культурное наследие Кубани" 27 — 28. Вѣстник казачьих войск (1904). — № 2. Проверено 7 апреля 2016.
  15. Петлюра С. Библиографический указатель литературы о Кубанской области, Кубанском казачьем войске и Черноморской губернии. Составил Е. Д. Фелицын, почетный член Кубанского областного статистического комитета, при участии В. С. Шамрая. Екатеринодар. 1899—1902 // Киевская старина. — 1904. — № 3. — С. 131—135. Петлюра С. Полтавский семинарист в плену у горцев // Киевская старина. — 1904. Июль — август. С. 106—110. Петлюра С. Причинок до історії переселення «турецьких запорожців» на Кубань // Записки Наукового товариства ім. Шевченка. — 1905. — Кн. 3. — С. 347—350. Петлюра С. Секретні циркуляри правительства на Кубані // Україна. — 1907. — Кн. 6. — С. 347—350. Петлюра С. З переписки Хведора Квітки з Антоном Головатим // Україна. — 1907. Кн. 7—8. — С. 186—201. Петлюра С. Українізація на Кубані та Північному Кавказі // Тризуб (Париж). — 1926. — Ч. 19. — Ст. 16.
  16. Віктор Чумаченко. [kobza.com.ua/content/view/763/42/ Симон Петлюра - кубанський педагог, історик і журналіст] (укр.). Вісник (Краснодар). Независимый сайт украинцев России «Кобза» (5 февраля 2005). Проверено 19 июля 2011. [www.webcitation.org/61CRiC49l Архивировано из первоисточника 25 августа 2011].
  17. Мирослава Бердник. Пешки в чужой игре. Тайная история украинского национализма. Litres, 2015. ISBN 5457723771
  18. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 д. и. н. Михутина, И. В. [www.modernlib.ru/books/mihutina_irina/ukrainskiy_brestskiy_mir/read/ Украинский Брестский мир. Путь выхода России из первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинской Центральной рады]. — М.: Европа, 2007. — 288 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-9739-0090-8.
  19. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 Савченко В. А. Двенадцать войн за Украину. — Харьков: Фолио, 2006. — 415 с.
  20. Солдатенко В. Ф. Українська революція. Історичний нарис. — К., 1999. — C. 384.
  21. [www.hist.msu.ru/ER/Etext/DEKRET/17-12-04.htm Декреты Советской власти.]. Электронная библиотека исторического факультета МГУ. Проверено 7 апреля 2016.
  22. [histua.com/ru/istoriya-ukraini/novejshee-vremya/vojna-unr-s-sovetskoj-rossiej Война УНР с советской Россией]. histua.com. Проверено 7 апреля 2016.
  23. Солдатенко Валерий [www.zn.ua/3000/3150/48531/ Донецко-Криворожская Республика. Иллюзии и практика национального нигилизма] (рус.) // Зеркало недели. — 2004, 4-10 декабря. — Вып. 49 (524). [archive.is/Tu3G Архивировано] из первоисточника 3 июля 2012.
  24. [bse.sci-lib.com/article112256.html Триумфальное шествие советской власти. БСЭ]
  25. Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. Очерки политической истории. — СПб.: Нестор-История, 2013. — 340 с. — 500 экз. — ISBN 978-5-4469-0092-3.
  26. 1 2 Гай-Нижник П. П. [www.day.kiev.ua/ru/article/ukraina-incognita/zatochenie-glavnogo-atamana Заточение Главного атамана. Арест и освобождение С. Петлюры при гетманате П. Скоропадского]. День kiev.ua (17 августа 2012). Проверено 22 октября 2015.
  27. Яценко О. [www.siver-litopis.cn.ua/arh/2010/2010_02/2010n02r05.pdf Діяльність кооперації Поділля під час білогвардійської навали (друге півріччя 1919 р.)] // Сіверянський літопис : всеукраїнський науковий журнал. — 2010. — Вып. 2. — С. 157-165.
  28. Рубльов О. С., Реєнт О. П. Українські визвольні змагання 1917—1921 рр. — К.
  29. [www.day.kiev.ua/297052/ Ігор СЮНДЮКОВ, Надія ТИСЯЧНА, Олеся ЯЩЕНКО, Людмила ЖУКОВИЧ, «День», Денис ЗАХАРОВ. Пилсудский — Петлюра]
  30. 1 2 [www.ukrstor.com/ukrstor/bezprava-kniga1.html БЕЗ ПРАВА НА РЕАБИЛИТАЦИЮ (Сборник публикаций и документов, раскрывающих антинародную фашистскую сущность украинского национализма и его апологетов). В 2-х книгах. Киевское историческое общество, Организация ветеранов Украины, Международный украинский союз участников войны. Киев, 2006]
  31. Голованов В. Махно: Молодая гвардия, 2008 (ЖЗЛ). ISBN 978-5-235-03141-8
  32. [www.eleven.co.il/article/14775 Шварцбард Шалом] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  33. 1 2 Тарас Гунчак. [histpol.narod.ru/books/petlura/001.htm Симон Петлюра та євреї. «Українсько-єврейські дослідження»]. Торонто; Мюнхен, 1985. Ч.1
  34. [www.eleven.co.il/article/13206 Петлюра Симон. Электронная еврейская энциклопедия]. www.eleven.co.il. Проверено 7 апреля 2016.
  35. [www.hist.ru/petlura.html ЗАГАДКА СИМОНА ПЕТЛЮРЫ, или ПАРАДОКС АНТИСЕМИТИЗМА]. www.hist.ru. Проверено 7 апреля 2016.
  36. 1 2 Дмитро Табачник. Вбивство Петлюри // Український історичний журнал.-№ 9, 1992
  37. Український історичний журнал.-№ 3, 2009, с. 40
  38. А.Яковлева. «Парижская трагедия».
  39. [berkovich-zametki.com/Guestbook/guestbook_aug2009_1.html О том как Самуил Исаакович приветы передавал]. berkovich-zametki.com. Проверено 7 апреля 2016.
  40. [www.istpravda.com.ua/articles/2011/05/26/40621/ Звернення Петлюри до українців: "Антисеміт - паршива вівця. Женіть його!"]. Історична правда. Проверено 7 апреля 2016.
  41. Ю. Макаров. «Что надо знать об Украине». Буэнос Айрес: 1939 г.
  42. Орест Субтельный. Україна: [ukrainica.org.ua/ukr/istoriya_ukraini/istoriya_ukraini_all/1657 Історія. Україна у XX столітті]
  43. www.memory.gov.ua:8080/ua/publication/content/1073.htm
  44. [www.president.gov.ua/documents/2454.html УКАЗ ПРЕЗИДЕНТА УКРАЇНИ «Про увічнення пам’яті видатних діячів Української Народної Республіки та Західно-Української Народної Республіки», 16 травня 2005 року N 793/2005]
  45. [ru.tsn.ua/ukrayina/v-kieve-poyavilas-ulitsa-petlyury.html В Киеве появилась улица Петлюры]. ТСН.ua. Проверено 7 апреля 2016.
  46. [h.ua/story/38575/ Львов пополнился двумя храмами на одной улице]. ХайВей. Проверено 7 апреля 2016.
  47. [io.com.ua/113873 Альбом с достопримечательностями Ровеской области]. ГОРОДА и СТРАНЫ (10.09.2005). Проверено 7 апреля 2016.
  48. [www.fuib.com/ru/branches/ternopil/]
  49. [museum-ks.kiev.ua/2007/06/ » 2007 » Июнь]
  50. [www.interesniy.kiev.ua/old/architecture/monuments/nov_pam/18 В центре Киева откроется памятник Симону Петлюре]
  51. [web.archive.org/web/20070906213737/www.kommersant.ua/doc.html?DocID=768329&IssueId=41312 Камень столкновения // Открытие памятного знака Симону Петлюре в Полтаве отметили дракой]
  52. [politwiki.org/1084/ru/%D0%9C%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%B4%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B0-%D0%B2-%D0%BF%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C-%D0%BE-%D0%B6%D0%B5%D1%80%D1%82%D0%B2%D0%B0%D1%85-%D0%BF%D0%B5%D1%82%D0%BB%D1%8E%D1%80%D0%BE%D0%B2%D1%86%D0%B5%D0%B2 Мемориальная доска в память о жертвах петлюровцев]
  53. [www.bank.gov.ua/control/uk/currentmoney/cmcoin/details?coin_id=425 Симон Петлюра]. www.bank.gov.ua. Проверено 7 апреля 2016.

Ссылки

  • [wxsvg.org/news/69/ Петлюра — истинный, каким он был]
  • poltava-repres.narod.ru/petlura/photos/htm/index.htm
  • С. Махун. [web.archive.org/web/20081021003055/www.zn.ua/3000/3760/46522/ Запоздалый идеалист]
  • А. Войцеховский. [www.vitrenko.org/news.php?lang=1&part_id=25&subpart_id=111&article_id=1213&year_id=2007&month_id=05 Симон Петлюра — мифический и реальный]
  • [web.archive.org/web/20081021003030/www.zn.ua/3000/3150/31489/ Неизвестный С.Петлюра. История одного интервью] Зеркало недели № 25 (349) 7-13 июля 2001 — Интервью с С.Петлюрой сотрудника РУСС-ПРЕСС (полный текст)
  • [www.eleven.co.il/article/13206 Петлюра Симон] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • Владимир Сергийчук. [storinka-m.kiev.ua/article.php?id=1010 Симон Петлюра и еврейство.] Киев. 1999.
  • Табачник Дмитро. Вбивство Петлюри // Український історичний журнал. № 9, 1992.
  • Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: приказано ликвидировать. Спецоперации советских спецслужб. 1918—1941. — Москва.: Яуза, Эксимо, 2004, 512 с.
  • Яковлів А. Паризька трагедія 25.05.1926, Париж, 1929 та 1958, видання Комітету оборони пам’яті Симона Петлюри, 39 с.
  • Александр Вертинский «Дорогой длинною…», Москва Издательство «Правда» 1990. , 227 с .
  • Іваніс Василь. [poltava-repres.narod.ru/petlura/literat/prezd_ukr.htm Симон Петлюра — президент України. Торонто, 1952.].
  • Савченко Виктор. Симон Петлюра. Харьков. Фолио, 2009
  • E.Dobkovski, Affaire Petlura-Schwarzbard, Париж, 1929
  • [14-18.ru/?p=6115 Последний украинский шестидесятник (К полугодовщине смерти К. П. Михальчука) Статья С. Петлюры // Голос Минувшего — 1914. — № 10 октябрь. — C.236-243]

Отрывок, характеризующий Петлюра, Симон Васильевич



Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания.
Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.
После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.
В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал адъютантами.
Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своей тяжелой, так называемой русской красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.
Борис Друбецкой, en garcon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, а на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников.
В двенадцать часов ночи еще танцевали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.
При начале мазурки Борис видел, что генерал адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и непридворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно, поняв, что Балашев поступил так только потому, что на то были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.)
Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через выходную дверь в освещенный сад. Аракчеев, придерживая шпагу и злобно оглядываясь вокруг себя, прошел шагах в двадцати за ними.
Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других.
В фигуре, где ему надо было выбирать дам, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он, скользя ногами по паркету, выбежал в выходную дверь в сад и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направлялись к двери. Борис, заторопившись, как будто не успев отодвинуться, почтительно прижался к притолоке и нагнул голову.
Государь с волнением лично оскорбленного человека договаривал следующие слова:
– Без объявления войны вступить в Россию. Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, – сказал он. Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова: он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.
– Чтоб никто ничего не знал! – прибавил государь, нахмурившись. Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.
Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана и благодаря этому имел случай показать некоторым важным лицам, что многое, скрытое от других, бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ.

Неожиданное известие о переходе французами Немана было особенно неожиданно после месяца несбывавшегося ожидания, и на бале! Государь, в первую минуту получения известия, под влиянием возмущения и оскорбления, нашел то, сделавшееся потом знаменитым, изречение, которое самому понравилось ему и выражало вполне его чувства. Возвратившись домой с бала, государь в два часа ночи послал за секретарем Шишковым и велел написать приказ войскам и рескрипт к фельдмаршалу князю Салтыкову, в котором он непременно требовал, чтобы были помещены слова о том, что он не помирится до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
На другой день было написано следующее письмо к Наполеону.
«Monsieur mon frere. J'ai appris hier que malgre la loyaute avec laquelle j'ai maintenu mes engagements envers Votre Majeste, ses troupes ont franchis les frontieres de la Russie, et je recois a l'instant de Petersbourg une note par laquelle le comte Lauriston, pour cause de cette agression, annonce que Votre Majeste s'est consideree comme en etat de guerre avec moi des le moment ou le prince Kourakine a fait la demande de ses passeports. Les motifs sur lesquels le duc de Bassano fondait son refus de les lui delivrer, n'auraient jamais pu me faire supposer que cette demarche servirait jamais de pretexte a l'agression. En effet cet ambassadeur n'y a jamais ete autorise comme il l'a declare lui meme, et aussitot que j'en fus informe, je lui ai fait connaitre combien je le desapprouvais en lui donnant l'ordre de rester a son poste. Si Votre Majeste n'est pas intentionnee de verser le sang de nos peuples pour un malentendu de ce genre et qu'elle consente a retirer ses troupes du territoire russe, je regarderai ce qui s'est passe comme non avenu, et un accommodement entre nous sera possible. Dans le cas contraire, Votre Majeste, je me verrai force de repousser une attaque que rien n'a provoquee de ma part. Il depend encore de Votre Majeste d'eviter a l'humanite les calamites d'une nouvelle guerre.
Je suis, etc.
(signe) Alexandre».
[«Государь брат мой! Вчера дошло до меня, что, несмотря на прямодушие, с которым соблюдал я мои обязательства в отношении к Вашему Императорскому Величеству, войска Ваши перешли русские границы, и только лишь теперь получил из Петербурга ноту, которою граф Лористон извещает меня, по поводу сего вторжения, что Ваше Величество считаете себя в неприязненных отношениях со мною, с того времени как князь Куракин потребовал свои паспорта. Причины, на которых герцог Бассано основывал свой отказ выдать сии паспорты, никогда не могли бы заставить меня предполагать, чтобы поступок моего посла послужил поводом к нападению. И в действительности он не имел на то от меня повеления, как было объявлено им самим; и как только я узнал о сем, то немедленно выразил мое неудовольствие князю Куракину, повелев ему исполнять по прежнему порученные ему обязанности. Ежели Ваше Величество не расположены проливать кровь наших подданных из за подобного недоразумения и ежели Вы согласны вывести свои войска из русских владений, то я оставлю без внимания все происшедшее, и соглашение между нами будет возможно. В противном случае я буду принужден отражать нападение, которое ничем не было возбуждено с моей стороны. Ваше Величество, еще имеете возможность избавить человечество от бедствий новой войны.
(подписал) Александр». ]


13 го июня, в два часа ночи, государь, призвав к себе Балашева и прочтя ему свое письмо к Наполеону, приказал ему отвезти это письмо и лично передать французскому императору. Отправляя Балашева, государь вновь повторил ему слова о том, что он не помирится до тех пор, пока останется хотя один вооруженный неприятель на русской земле, и приказал непременно передать эти слова Наполеону. Государь не написал этих слов в письме, потому что он чувствовал с своим тактом, что слова эти неудобны для передачи в ту минуту, когда делается последняя попытка примирения; но он непременно приказал Балашеву передать их лично Наполеону.
Выехав в ночь с 13 го на 14 е июня, Балашев, сопутствуемый трубачом и двумя казаками, к рассвету приехал в деревню Рыконты, на французские аванпосты по сю сторону Немана. Он был остановлен французскими кавалерийскими часовыми.
Французский гусарский унтер офицер, в малиновом мундире и мохнатой шапке, крикнул на подъезжавшего Балашева, приказывая ему остановиться. Балашев не тотчас остановился, а продолжал шагом подвигаться по дороге.
Унтер офицер, нахмурившись и проворчав какое то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, что ему говорят. Балашев назвал себя. Унтер офицер послал солдата к офицеру.
Не обращая на Балашева внимания, унтер офицер стал говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на русского генерала.
Необычайно странно было Балашеву, после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное и главное – непочтительное отношение к себе грубой силы.
Солнце только начинало подниматься из за туч; в воздухе было свежо и росисто. По дороге из деревни выгоняли стадо. В полях один за одним, как пузырьки в воде, вспырскивали с чувыканьем жаворонки.
Балашев оглядывался вокруг себя, ожидая приезда офицера из деревни. Русские казаки, и трубач, и французские гусары молча изредка глядели друг на друга.
Французский гусарский полковник, видимо, только что с постели, выехал из деревни на красивой сытой серой лошади, сопутствуемый двумя гусарами. На офицере, на солдатах и на их лошадях был вид довольства и щегольства.
Это было то первое время кампании, когда войска еще находились в исправности, почти равной смотровой, мирной деятельности, только с оттенком нарядной воинственности в одежде и с нравственным оттенком того веселья и предприимчивости, которые всегда сопутствуют началам кампаний.
Французский полковник с трудом удерживал зевоту, но был учтив и, видимо, понимал все значение Балашева. Он провел его мимо своих солдат за цепь и сообщил, что желание его быть представленну императору будет, вероятно, тотчас же исполнено, так как императорская квартира, сколько он знает, находится недалеко.
Они проехали деревню Рыконты, мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По словам полковника, в двух километрах был начальник дивизии, который примет Балашева и проводит его по назначению.
Солнце уже поднялось и весело блестело на яркой зелени.
Только что они выехали за корчму на гору, как навстречу им из под горы показалась кучка всадников, впереди которой на вороной лошади с блестящею на солнце сбруей ехал высокий ростом человек в шляпе с перьями и черными, завитыми по плечи волосами, в красной мантии и с длинными ногами, выпяченными вперед, как ездят французы. Человек этот поехал галопом навстречу Балашеву, блестя и развеваясь на ярком июньском солнце своими перьями, каменьями и золотыми галунами.
Балашев уже был на расстоянии двух лошадей от скачущего ему навстречу с торжественно театральным лицом всадника в браслетах, перьях, ожерельях и золоте, когда Юльнер, французский полковник, почтительно прошептал: «Le roi de Naples». [Король Неаполитанский.] Действительно, это был Мюрат, называемый теперь неаполитанским королем. Хотя и было совершенно непонятно, почему он был неаполитанский король, но его называли так, и он сам был убежден в этом и потому имел более торжественный и важный вид, чем прежде. Он так был уверен в том, что он действительно неаполитанский король, что, когда накануне отъезда из Неаполя, во время его прогулки с женою по улицам Неаполя, несколько итальянцев прокричали ему: «Viva il re!», [Да здравствует король! (итал.) ] он с грустной улыбкой повернулся к супруге и сказал: «Les malheureux, ils ne savent pas que je les quitte demain! [Несчастные, они не знают, что я их завтра покидаю!]
Но несмотря на то, что он твердо верил в то, что он был неаполитанский король, и что он сожалел о горести своих покидаемых им подданных, в последнее время, после того как ему ведено было опять поступить на службу, и особенно после свидания с Наполеоном в Данциге, когда августейший шурин сказал ему: «Je vous ai fait Roi pour regner a maniere, mais pas a la votre», [Я вас сделал королем для того, чтобы царствовать не по своему, а по моему.] – он весело принялся за знакомое ему дело и, как разъевшийся, но не зажиревший, годный на службу конь, почуяв себя в упряжке, заиграл в оглоблях и, разрядившись как можно пестрее и дороже, веселый и довольный, скакал, сам не зная куда и зачем, по дорогам Польши.
Увидав русского генерала, он по королевски, торжественно, откинул назад голову с завитыми по плечи волосами и вопросительно поглядел на французского полковника. Полковник почтительно передал его величеству значение Балашева, фамилию которого он не мог выговорить.
– De Bal macheve! – сказал король (своей решительностью превозмогая трудность, представлявшуюся полковнику), – charme de faire votre connaissance, general, [очень приятно познакомиться с вами, генерал] – прибавил он с королевски милостивым жестом. Как только король начал говорить громко и быстро, все королевское достоинство мгновенно оставило его, и он, сам не замечая, перешел в свойственный ему тон добродушной фамильярности. Он положил свою руку на холку лошади Балашева.
– Eh, bien, general, tout est a la guerre, a ce qu'il parait, [Ну что ж, генерал, дело, кажется, идет к войне,] – сказал он, как будто сожалея об обстоятельстве, о котором он не мог судить.
– Sire, – отвечал Балашев. – l'Empereur mon maitre ne desire point la guerre, et comme Votre Majeste le voit, – говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majeste, [Государь император русский не желает ее, как ваше величество изволите видеть… ваше величество.] с неизбежной аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этот еще новость.
Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал monsieur de Balachoff. Но royaute oblige: [королевское звание имеет свои обязанности:] он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади и, взяв под руку Балашева и отойдя на несколько шагов от почтительно дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед, стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблен требованиями вывода войск из Пруссии, в особенности теперь, когда это требование сделалось всем известно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этом нет ничего оскорбительного, потому что… Мюрат перебил его:
– Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? – сказал он неожиданно с добродушно глупой улыбкой.
Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинателем войны был Наполеон.
– Eh, mon cher general, – опять перебил его Мюрат, – je desire de tout mon c?ur que les Empereurs s'arrangent entre eux, et que la guerre commencee malgre moi se termine le plutot possible, [Ах, любезный генерал, я желаю от всей души, чтобы императоры покончили дело между собою и чтобы война, начатая против моей воли, окончилась как можно скорее.] – сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми приятелями, несмотря на ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье и о воспоминаниях весело и забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом, как будто вдруг вспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации, и, помахивая правой рукой, сказал: – Je ne vous retiens plus, general; je souhaite le succes de vorte mission, [Я вас не задерживаю более, генерал; желаю успеха вашему посольству,] – и, развеваясь красной шитой мантией и перьями и блестя драгоценностями, он пошел к свите, почтительно ожидавшей его.
Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения, как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву.


Даву был Аракчеев императора Наполеона – Аракчеев не трус, но столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью.
В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы, и они всегда есть, всегда являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этой необходимостью можно объяснить то, как мог жестокий, лично выдиравший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски благородном и нежном характере Александра.
Балашев застал маршала Даву в сарае крестьянскои избы, сидящего на бочонке и занятого письменными работами (он поверял счеты). Адъютант стоял подле него. Возможно было найти лучшее помещение, но маршал Даву был один из тех людей, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни, для того чтобы иметь право быть мрачными. Они для того же всегда поспешно и упорно заняты. «Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке сижу в грязном сарае и работаю», – говорило выражение его лица. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза спою мрачную, упорную деятельность. Это удовольствие доставил себе Даву, когда к нему ввели Балашева. Он еще более углубился в свою работу, когда вошел русский генерал, и, взглянув через очки на оживленное, под впечатлением прекрасного утра и беседы с Мюратом, лицо Балашева, не встал, не пошевелился даже, а еще больше нахмурился и злобно усмехнулся.
Заметив на лице Балашева произведенное этим приемом неприятное впечатление, Даву поднял голову и холодно спросил, что ему нужно.
Предполагая, что такой прием мог быть сделан ему только потому, что Даву не знает, что он генерал адъютант императора Александра и даже представитель его перед Наполеоном, Балашев поспешил сообщить свое звание и назначение. В противность ожидания его, Даву, выслушав Балашева, стал еще суровее и грубее.
– Где же ваш пакет? – сказал он. – Donnez le moi, ije l'enverrai a l'Empereur. [Дайте мне его, я пошлю императору.]
Балашев сказал, что он имеет приказание лично передать пакет самому императору.
– Приказания вашего императора исполняются в вашей армии, а здесь, – сказал Даву, – вы должны делать то, что вам говорят.
И как будто для того чтобы еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.
Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два бочонка). Даву взял конверт и прочел надпись.
– Вы совершенно вправе оказывать или не оказывать мне уважение, – сказал Балашев. – Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал адъютанта его величества…
Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившиеся на лице Балашева, видимо, доставили ему удовольствие.
– Вам будет оказано должное, – сказал он и, положив конверт в карман, вышел из сарая.
Через минуту вошел адъютант маршала господин де Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.
Балашев обедал в этот день с маршалом в том же сарае, на той же доске на бочках.
На другой день Даву выехал рано утром и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажами, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем, кроме как с господином де Кастро.
После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала, с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, на которой он выехал четыре дня тому назад.
На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.
Четыре дня тому назад у того дома, к которому подвезли Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустава. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильве, из которого отправлял его Александр.


Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его.
Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своей прогулкой.
После нескольких минут ожидания дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его идти за собой.
Балашев вошел в маленькую приемную, из которой была одна дверь в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.
Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того, видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.
Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева, и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить как человек, дорожащий всякой минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и что нужно сказать.
– Здравствуйте, генерал! – сказал он. – Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. – Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть вперед мимо него.
Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.
– Я не желаю и не желал войны, – сказал он, – но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. – И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства.
Судя по умеренно спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.
– Sire! L'Empereur, mon maitre, [Ваше величество! Император, государь мой,] – начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены – оправьтесь», – как будто сказал Наполеон, с чуть заметной улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточной причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны и что с Англией нет никаких сношений.
– Еще нет, – вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.
Высказав все, что ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе, как с тем условием, чтобы… Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказывании последних слов; лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным, чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.
– Я желаю мира не менее императора Александра, – начал он. – Не я ли осьмнадцать месяцев делаю все, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? – сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своей маленькой белой и пухлой рукой.
– Отступления войск за Неман, государь, – сказал Балашев.
– За Неман? – повторил Наполеон. – Так теперь вы хотите, чтобы отступили за Неман – только за Неман? – повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.
Балашев почтительно наклонил голову.
Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Номерании, теперь требовали отступить только за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.
– Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу, и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.
Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении, и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, [Дрожание моей левой икры есть великий признак,] – говорил он впоследствии.
– Такие предложения, как то, чтобы очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, – совершенно неожиданно для себя почти вскрикнул Наполеон. – Ежели бы вы мне дали Петербуг и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал войну? А кто прежде приехал к армии? – император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией и когда ваше положение дурно – вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Что она дала вам? – говорил он поспешно, очевидно, уже направляя свою речь не для того, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только для того, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.
Вступление его речи было сделано, очевидно, с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своей речью.
Вся цель его речи теперь уже, очевидно, была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.
– Говорят, вы заключили мир с турками?
Балашев утвердительно наклонил голову.
– Мир заключен… – начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить самому, одному, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.
– Да, я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, – продолжал он, – я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог, однако, присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Катерина Великая не могла бы сделать более, – говорил Наполеон, все более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые ои говорил самому Александру в Тильзите. – Tout cela il l'aurait du a mon amitie… Ah! quel beau regne, quel beau regne! – повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.
– Quel beau regne aurait pu etre celui de l'Empereur Alexandre! [Всем этим он был бы обязан моей дружбе… О, какое прекрасное царствование, какое прекрасное царствование! О, какое прекрасное царствование могло бы быть царствование императора Александра!]
Он с сожалением взглянул на Балашева, и только что Балашев хотел заметить что то, как он опять поспешно перебил его.
– Чего он мог желать и искать такого, чего бы он не нашел в моей дружбе?.. – сказал Наполеон, с недоумением пожимая плечами. – Нет, он нашел лучшим окружить себя моими врагами, и кем же? – продолжал он. – Он призвал к себе Штейнов, Армфельдов, Винцингероде, Бенигсенов, Штейн – прогнанный из своего отечества изменник, Армфельд – развратник и интриган, Винцингероде – беглый подданный Франции, Бенигсен несколько более военный, чем другие, но все таки неспособный, который ничего не умел сделать в 1807 году и который бы должен возбуждать в императоре Александре ужасные воспоминания… Положим, ежели бы они были способны, можно бы их употреблять, – продолжал Наполеон, едва успевая словом поспевать за беспрестанно возникающими соображениями, показывающими ему его правоту или силу (что в его понятии было одно и то же), – но и того нет: они не годятся ни для войны, ни для мира. Барклай, говорят, дельнее их всех; но я этого не скажу, судя по его первым движениям. А они что делают? Что делают все эти придворные! Пфуль предлагает, Армфельд спорит, Бенигсен рассматривает, а Барклай, призванный действовать, не знает, на что решиться, и время проходит. Один Багратион – военный человек. Он глуп, но у него есть опытность, глазомер и решительность… И что за роль играет ваш молодой государь в этой безобразной толпе. Они его компрометируют и на него сваливают ответственность всего совершающегося. Un souverain ne doit etre a l'armee que quand il est general, [Государь должен находиться при армии только тогда, когда он полководец,] – сказал он, очевидно, посылая эти слова прямо как вызов в лицо государя. Наполеон знал, как желал император Александр быть полководцем.
– Уже неделя, как началась кампания, и вы не сумели защитить Вильну. Вы разрезаны надвое и прогнаны из польских провинций. Ваша армия ропщет…
– Напротив, ваше величество, – сказал Балашев, едва успевавший запоминать то, что говорилось ему, и с трудом следивший за этим фейерверком слов, – войска горят желанием…
– Я все знаю, – перебил его Наполеон, – я все знаю, и знаю число ваших батальонов так же верно, как и моих. У вас нет двухсот тысяч войска, а у меня втрое столько. Даю вам честное слово, – сказал Наполеон, забывая, что это его честное слово никак не могло иметь значения, – даю вам ma parole d'honneur que j'ai cinq cent trente mille hommes de ce cote de la Vistule. [честное слово, что у меня пятьсот тридцать тысяч человек по сю сторону Вислы.] Турки вам не помощь: они никуда не годятся и доказали это, замирившись с вами. Шведы – их предопределение быть управляемыми сумасшедшими королями. Их король был безумный; они переменили его и взяли другого – Бернадота, который тотчас сошел с ума, потому что сумасшедший только, будучи шведом, может заключать союзы с Россией. – Наполеон злобно усмехнулся и опять поднес к носу табакерку.
На каждую из фраз Наполеона Балашев хотел и имел что возразить; беспрестанно он делал движение человека, желавшего сказать что то, но Наполеон перебивал его. Например, о безумии шведов Балашев хотел сказать, что Швеция есть остров, когда Россия за нее; но Наполеон сердито вскрикнул, чтобы заглушить его голос. Наполеон находился в том состоянии раздражения, в котором нужно говорить, говорить и говорить, только для того, чтобы самому себе доказать свою справедливость. Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить достоинство свое и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором, очевидно, находился Наполеон. Он знал, что все слова, сказанные теперь Наполеоном, не имеют значения, что он сам, когда опомнится, устыдится их. Балашев стоял, опустив глаза, глядя на движущиеся толстые ноги Наполеона, и старался избегать его взгляда.
– Да что мне эти ваши союзники? – говорил Наполеон. – У меня союзники – это поляки: их восемьдесят тысяч, они дерутся, как львы. И их будет двести тысяч.
И, вероятно, еще более возмутившись тем, что, сказав это, он сказал очевидную неправду и что Балашев в той же покорной своей судьбе позе молча стоял перед ним, он круто повернулся назад, подошел к самому лицу Балашева и, делая энергические и быстрые жесты своими белыми руками, закричал почти:
– Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, – сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. – Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот что с вами будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня, – сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами. Он положил в жилетный карман табакерку, опять вынул ее, несколько раз приставлял ее к носу и остановился против Балашева. Он помолчал, поглядел насмешливо прямо в глаза Балашеву и сказал тихим голосом: – Et cependant quel beau regne aurait pu avoir votre maitre! [A между тем какое прекрасное царствование мог бы иметь ваш государь!]
Балашев, чувствуя необходимость возражать, сказал, что со стороны России дела не представляются в таком мрачном виде. Наполеон молчал, продолжая насмешливо глядеть на него и, очевидно, его не слушая. Балашев сказал, что в России ожидают от войны всего хорошего. Наполеон снисходительно кивнул головой, как бы говоря: «Знаю, так говорить ваша обязанность, но вы сами в это не верите, вы убеждены мною».
В конце речи Балашева Наполеон вынул опять табакерку, понюхал из нее и, как сигнал, стукнул два раза ногой по полу. Дверь отворилась; почтительно изгибающийся камергер подал императору шляпу и перчатки, другой подал носовои платок. Наполеон, ne глядя на них, обратился к Балашеву.
– Уверьте от моего имени императора Александра, – сказал оц, взяв шляпу, – что я ему предан по прежнему: я анаю его совершенно и весьма высоко ценю высокие его качества. Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre a l'Empereur. [Не удерживаю вас более, генерал, вы получите мое письмо к государю.] – И Наполеон пошел быстро к двери. Из приемной все бросилось вперед и вниз по лестнице.


После всего того, что сказал ему Наполеон, после этих взрывов гнева и после последних сухо сказанных слов:
«Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre», Балашев был уверен, что Наполеон уже не только не пожелает его видеть, но постарается не видать его – оскорбленного посла и, главное, свидетеля его непристойной горячности. Но, к удивлению своему, Балашев через Дюрока получил в этот день приглашение к столу императора.
На обеде были Бессьер, Коленкур и Бертье. Наполеон встретил Балашева с веселым и ласковым видом. Не только не было в нем выражения застенчивости или упрека себе за утреннюю вспышку, но он, напротив, старался ободрить Балашева. Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии все то, что он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он делал это.
Император был очень весел после своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его. Во всех окнах улиц, по которым он проезжал, были выставлены ковры, знамена, вензеля его, и польские дамы, приветствуя его, махали ему платками.
За обедом, посадив подле себя Балашева, он обращался с ним не только ласково, но обращался так, как будто он и Балашева считал в числе своих придворных, в числе тех людей, которые сочувствовали его планам и должны были радоваться его успехам. Между прочим разговором он заговорил о Москве и стал спрашивать Балашева о русской столице, не только как спрашивает любознательный путешественник о новом месте, которое он намеревается посетить, но как бы с убеждением, что Балашев, как русский, должен быть польщен этой любознательностью.
– Сколько жителей в Москве, сколько домов? Правда ли, что Moscou называют Moscou la sainte? [святая?] Сколько церквей в Moscou? – спрашивал он.
И на ответ, что церквей более двухсот, он сказал:
– К чему такая бездна церквей?
– Русские очень набожны, – отвечал Балашев.
– Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, – сказал Наполеон, оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.
– У каждой страны свои нравы, – сказал он.
– Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, – сказал Наполеон.
– Прошу извинения у вашего величества, – сказал Балашев, – кроме России, есть еще Испания, где также много церквей и монастырей.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен впоследствии, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь, за обедом Наполеона, и прошел незаметно.
По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», – говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший все время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mene a Rome, tout chemin mene a Moscou, [как всякая дорога, по пословице, ведет в Рим, так и все дороги ведут в Москву,] что есть много дорог, и что в числе этих разных путей есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.
После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подло себя Балашеву.
Есть в человеке известное послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятной и слегка насмешливой улыбкой.
– Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? – сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.
Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.
– Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, – с той же насмешливой, уверенной улыбкой продолжал Наполеон. – Чего я не могу понять, – сказал он, – это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не… понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? – с вопросом обратился он к Балашеву, и, очевидно, это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.
– И пусть он знает, что я это сделаю, – сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. – Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских… да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!
Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться и слушает только потому, что он не может не слушать того, что ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.
– И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?
Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкой улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.
– Avoir l'oreille tiree par l'Empereur [Быть выдранным за ухо императором] считалось величайшей честью и милостью при французском дворе.
– Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l'Empereur Alexandre? [Ну у, что ж вы ничего не говорите, обожатель и придворный императора Александра?] – сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим нибудь courtisan и admirateur [придворным и обожателем], кроме его, Наполеона.
– Готовы ли лошади для генерала? – прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева.
– Дайте ему моих, ему далеко ехать…
Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.


После своего свидания в Москве с Пьером князь Андреи уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но, в сущности, для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.
Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызывать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытое были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.
Из представлявшихся ему деятельностей военная служба была самая простая и знакомая ему. Состоя в должности дежурного генерала при штабе Кутузова, он упорно и усердно занимался делами, удивляя Кутузова своей охотой к работе и аккуратностью. Не найдя Курагина в Турции, князь Андрей не считал необходимым скакать за ним опять в Россию; но при всем том он знал, что, сколько бы ни прошло времени, он не мог, встретив Курагина, несмотря на все презрение, которое он имел к нему, несмотря на все доказательства, которые он делал себе, что ему не стоит унижаться до столкновения с ним, он знал, что, встретив его, он не мог не вызвать его, как не мог голодный человек не броситься на пищу. И это сознание того, что оскорбление еще не вымещено, что злоба не излита, а лежит на сердце, отравляло то искусственное спокойствие, которое в виде озабоченно хлопотливой и несколько честолюбивой и тщеславной деятельности устроил себе князь Андрей в Турции.
В 12 м году, когда до Букарешта (где два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей валашки) дошла весть о войне с Наполеоном, князь Андрей попросил у Кутузова перевода в Западную армию. Кутузов, которому уже надоел Болконский своей деятельностью, служившей ему упреком в праздности, Кутузов весьма охотно отпустил его и дал ему поручение к Барклаю де Толли.
Прежде чем ехать в армию, находившуюся в мае в Дрисском лагере, князь Андрей заехал в Лысые Горы, которые были на самой его дороге, находясь в трех верстах от Смоленского большака. Последние три года и жизни князя Андрея было так много переворотов, так много он передумал, перечувствовал, перевидел (он объехал и запад и восток), что его странно и неожиданно поразило при въезде в Лысые Горы все точно то же, до малейших подробностей, – точно то же течение жизни. Он, как в заколдованный, заснувший замок, въехал в аллею и в каменные ворота лысогорского дома. Та же степенность, та же чистота, та же тишина были в этом доме, те же мебели, те же стены, те же звуки, тот же запах и те же робкие лица, только несколько постаревшие. Княжна Марья была все та же робкая, некрасивая, стареющаяся девушка, в страхе и вечных нравственных страданиях, без пользы и радости проживающая лучшие годы своей жизни. Bourienne была та же радостно пользующаяся каждой минутой своей жизни и исполненная самых для себя радостных надежд, довольная собой, кокетливая девушка. Она только стала увереннее, как показалось князю Андрею. Привезенный им из Швейцарии воспитатель Десаль был одет в сюртук русского покроя, коверкая язык, говорил по русски со слугами, но был все тот же ограниченно умный, образованный, добродетельный и педантический воспитатель. Старый князь переменился физически только тем, что с боку рта у него стал заметен недостаток одного зуба; нравственно он был все такой же, как и прежде, только с еще большим озлоблением и недоверием к действительности того, что происходило в мире. Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми темными волосами и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменности в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности все оставалось по старому, внутренние отношения всех этих лиц изменились, с тех пор как князь Андрей не видал их. Члены семейства были разделены на два лагеря, чуждые и враждебные между собой, которые сходились теперь только при нем, – для него изменяя свой обычный образ жизни. К одному принадлежали старый князь, m lle Bourienne и архитектор, к другому – княжна Марья, Десаль, Николушка и все няньки и мамки.
Во время его пребывания в Лысых Горах все домашние обедали вместе, но всем было неловко, и князь Андрей чувствовал, что он гость, для которого делают исключение, что он стесняет всех своим присутствием. Во время обеда первого дня князь Андрей, невольно чувствуя это, был молчалив, и старый князь, заметив неестественность его состояния, тоже угрюмо замолчал и сейчас после обеда ушел к себе. Когда ввечеру князь Андрей пришел к нему и, стараясь расшевелить его, стал рассказывать ему о кампании молодого графа Каменского, старый князь неожиданно начал с ним разговор о княжне Марье, осуждая ее за ее суеверие, за ее нелюбовь к m lle Bourienne, которая, по его словам, была одна истинно предана ему.
Старый князь говорил, что ежели он болен, то только от княжны Марьи; что она нарочно мучает и раздражает его; что она баловством и глупыми речами портит маленького князя Николая. Старый князь знал очень хорошо, что он мучает свою дочь, что жизнь ее очень тяжела, но знал тоже, что он не может не мучить ее и что она заслуживает этого. «Почему же князь Андрей, который видит это, мне ничего не говорит про сестру? – думал старый князь. – Что же он думает, что я злодей или старый дурак, без причины отдалился от дочери и приблизил к себе француженку? Он не понимает, и потому надо объяснить ему, надо, чтоб он выслушал», – думал старый князь. И он стал объяснять причины, по которым он не мог переносить бестолкового характера дочери.
– Ежели вы спрашиваете меня, – сказал князь Андрей, не глядя на отца (он в первый раз в жизни осуждал своего отца), – я не хотел говорить; но ежели вы меня спрашиваете, то я скажу вам откровенно свое мнение насчет всего этого. Ежели есть недоразумения и разлад между вами и Машей, то я никак не могу винить ее – я знаю, как она вас любит и уважает. Ежели уж вы спрашиваете меня, – продолжал князь Андрей, раздражаясь, потому что он всегда был готов на раздражение в последнее время, – то я одно могу сказать: ежели есть недоразумения, то причиной их ничтожная женщина, которая бы не должна была быть подругой сестры.
Старик сначала остановившимися глазами смотрел на сына и ненатурально открыл улыбкой новый недостаток зуба, к которому князь Андрей не мог привыкнуть.
– Какая же подруга, голубчик? А? Уж переговорил! А?
– Батюшка, я не хотел быть судьей, – сказал князь Андрей желчным и жестким тоном, – но вы вызвали меня, и я сказал и всегда скажу, что княжна Марья ни виновата, а виноваты… виновата эта француженка…
– А присудил!.. присудил!.. – сказал старик тихим голосом и, как показалось князю Андрею, с смущением, но потом вдруг он вскочил и закричал: – Вон, вон! Чтоб духу твоего тут не было!..

Князь Андрей хотел тотчас же уехать, но княжна Марья упросила остаться еще день. В этот день князь Андрей не виделся с отцом, который не выходил и никого не пускал к себе, кроме m lle Bourienne и Тихона, и спрашивал несколько раз о том, уехал ли его сын. На другой день, перед отъездом, князь Андрей пошел на половину сына. Здоровый, по матери кудрявый мальчик сел ему на колени. Князь Андрей начал сказывать ему сказку о Синей Бороде, но, не досказав, задумался. Он думал не об этом хорошеньком мальчике сыне в то время, как он его держал на коленях, а думал о себе. Он с ужасом искал и не находил в себе ни раскаяния в том, что он раздражил отца, ни сожаления о том, что он (в ссоре в первый раз в жизни) уезжает от него. Главнее всего ему было то, что он искал и не находил той прежней нежности к сыну, которую он надеялся возбудить в себе, приласкав мальчика и посадив его к себе на колени.
– Ну, рассказывай же, – говорил сын. Князь Андрей, не отвечая ему, снял его с колон и пошел из комнаты.
Как только князь Андрей оставил свои ежедневные занятия, в особенности как только он вступил в прежние условия жизни, в которых он был еще тогда, когда он был счастлив, тоска жизни охватила его с прежней силой, и он спешил поскорее уйти от этих воспоминаний и найти поскорее какое нибудь дело.
– Ты решительно едешь, Andre? – сказала ему сестра.
– Слава богу, что могу ехать, – сказал князь Андрей, – очень жалею, что ты не можешь.
– Зачем ты это говоришь! – сказала княжна Марья. – Зачем ты это говоришь теперь, когда ты едешь на эту страшную войну и он так стар! M lle Bourienne говорила, что он спрашивал про тебя… – Как только она начала говорить об этом, губы ее задрожали и слезы закапали. Князь Андрей отвернулся от нее и стал ходить по комнате.
– Ах, боже мой! Боже мой! – сказал он. – И как подумаешь, что и кто – какое ничтожество может быть причиной несчастья людей! – сказал он со злобою, испугавшею княжну Марью.
Она поняла, что, говоря про людей, которых он называл ничтожеством, он разумел не только m lle Bourienne, делавшую его несчастие, но и того человека, который погубил его счастие.
– Andre, об одном я прошу, я умоляю тебя, – сказала она, дотрогиваясь до его локтя и сияющими сквозь слезы глазами глядя на него. – Я понимаю тебя (княжна Марья опустила глаза). Не думай, что горе сделали люди. Люди – орудие его. – Она взглянула немного повыше головы князя Андрея тем уверенным, привычным взглядом, с которым смотрят на знакомое место портрета. – Горе послано им, а не людьми. Люди – его орудия, они не виноваты. Ежели тебе кажется, что кто нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать.
– Ежели бы я был женщина, я бы это делал, Marie. Это добродетель женщины. Но мужчина не должен и не может забывать и прощать, – сказал он, и, хотя он до этой минуты не думал о Курагине, вся невымещенная злоба вдруг поднялась в его сердце. «Ежели княжна Марья уже уговаривает меня простить, то, значит, давно мне надо было наказать», – подумал он. И, не отвечая более княжне Марье, он стал думать теперь о той радостной, злобной минуте, когда он встретит Курагина, который (он знал) находится в армии.
Княжна Марья умоляла брата подождать еще день, говорила о том, что она знает, как будет несчастлив отец, ежели Андрей уедет, не помирившись с ним; но князь Андрей отвечал, что он, вероятно, скоро приедет опять из армии, что непременно напишет отцу и что теперь чем дольше оставаться, тем больше растравится этот раздор.
– Adieu, Andre! Rappelez vous que les malheurs viennent de Dieu, et que les hommes ne sont jamais coupables, [Прощай, Андрей! Помни, что несчастия происходят от бога и что люди никогда не бывают виноваты.] – были последние слова, которые он слышал от сестры, когда прощался с нею.
«Так это должно быть! – думал князь Андрей, выезжая из аллеи лысогорского дома. – Она, жалкое невинное существо, остается на съедение выжившему из ума старику. Старик чувствует, что виноват, но не может изменить себя. Мальчик мой растет и радуется жизни, в которой он будет таким же, как и все, обманутым или обманывающим. Я еду в армию, зачем? – сам не знаю, и желаю встретить того человека, которого презираю, для того чтобы дать ему случай убить меня и посмеяться надо мной!И прежде были все те же условия жизни, но прежде они все вязались между собой, а теперь все рассыпалось. Одни бессмысленные явления, без всякой связи, одно за другим представлялись князю Андрею.


Князь Андрей приехал в главную квартиру армии в конце июня. Войска первой армии, той, при которой находился государь, были расположены в укрепленном лагере у Дриссы; войска второй армии отступали, стремясь соединиться с первой армией, от которой – как говорили – они были отрезаны большими силами французов. Все были недовольны общим ходом военных дел в русской армии; но об опасности нашествия в русские губернии никто и не думал, никто и не предполагал, чтобы война могла быть перенесена далее западных польских губерний.
Князь Андрей нашел Барклая де Толли, к которому он был назначен, на берегу Дриссы. Так как не было ни одного большого села или местечка в окрестностях лагеря, то все огромное количество генералов и придворных, бывших при армии, располагалось в окружности десяти верст по лучшим домам деревень, по сю и по ту сторону реки. Барклай де Толли стоял в четырех верстах от государя. Он сухо и холодно принял Болконского и сказал своим немецким выговором, что он доложит о нем государю для определения ему назначения, а покамест просит его состоять при его штабе. Анатоля Курагина, которого князь Андрей надеялся найти в армии, не было здесь: он был в Петербурге, и это известие было приятно Болконскому. Интерес центра производящейся огромной войны занял князя Андрея, и он рад был на некоторое время освободиться от раздражения, которое производила в нем мысль о Курагине. В продолжение первых четырех дней, во время которых он не был никуда требуем, князь Андрей объездил весь укрепленный лагерь и с помощью своих знаний и разговоров с сведущими людьми старался составить себе о нем определенное понятие. Но вопрос о том, выгоден или невыгоден этот лагерь, остался нерешенным для князя Андрея. Он уже успел вывести из своего военного опыта то убеждение, что в военном деле ничего не значат самые глубокомысленно обдуманные планы (как он видел это в Аустерлицком походе), что все зависит от того, как отвечают на неожиданные и не могущие быть предвиденными действия неприятеля, что все зависит от того, как и кем ведется все дело. Для того чтобы уяснить себе этот последний вопрос, князь Андрей, пользуясь своим положением и знакомствами, старался вникнуть в характер управления армией, лиц и партий, участвовавших в оном, и вывел для себя следующее понятие о положении дел.
Когда еще государь был в Вильне, армия была разделена натрое: 1 я армия находилась под начальством Барклая де Толли, 2 я под начальством Багратиона, 3 я под начальством Тормасова. Государь находился при первой армии, но не в качестве главнокомандующего. В приказе не было сказано, что государь будет командовать, сказано только, что государь будет при армии. Кроме того, при государе лично не было штаба главнокомандующего, а был штаб императорской главной квартиры. При нем был начальник императорского штаба генерал квартирмейстер князь Волконский, генералы, флигель адъютанты, дипломатические чиновники и большое количество иностранцев, но не было штаба армии. Кроме того, без должности при государе находились: Аракчеев – бывший военный министр, граф Бенигсен – по чину старший из генералов, великий князь цесаревич Константин Павлович, граф Румянцев – канцлер, Штейн – бывший прусский министр, Армфельд – шведский генерал, Пфуль – главный составитель плана кампании, генерал адъютант Паулучи – сардинский выходец, Вольцоген и многие другие. Хотя эти лица и находились без военных должностей при армии, но по своему положению имели влияние, и часто корпусный начальник и даже главнокомандующий не знал, в качестве чего спрашивает или советует то или другое Бенигсен, или великий князь, или Аракчеев, или князь Волконский, и не знал, от его ли лица или от государя истекает такое то приказание в форме совета и нужно или не нужно исполнять его. Но это была внешняя обстановка, существенный же смысл присутствия государя и всех этих лиц, с придворной точки (а в присутствии государя все делаются придворными), всем был ясен. Он был следующий: государь не принимал на себя звания главнокомандующего, но распоряжался всеми армиями; люди, окружавшие его, были его помощники. Аракчеев был верный исполнитель блюститель порядка и телохранитель государя; Бенигсен был помещик Виленской губернии, который как будто делал les honneurs [был занят делом приема государя] края, а в сущности был хороший генерал, полезный для совета и для того, чтобы иметь его всегда наготове на смену Барклая. Великий князь был тут потому, что это было ему угодно. Бывший министр Штейн был тут потому, что он был полезен для совета, и потому, что император Александр высоко ценил его личные качества. Армфельд был злой ненавистник Наполеона и генерал, уверенный в себе, что имело всегда влияние на Александра. Паулучи был тут потому, что он был смел и решителен в речах, Генерал адъютанты были тут потому, что они везде были, где государь, и, наконец, – главное – Пфуль был тут потому, что он, составив план войны против Наполеона и заставив Александра поверить в целесообразность этого плана, руководил всем делом войны. При Пфуле был Вольцоген, передававший мысли Пфуля в более доступной форме, чем сам Пфуль, резкий, самоуверенный до презрения ко всему, кабинетный теоретик.