Ладислав Постум

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ладислав Постум
Ladislaus Posthumus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Герцог Австрии
22 февраля 1440 — 23 ноября 1457
Регент: Фридрих V (1440 — 1453)
Предшественник: Альбрехт V
Преемник: Фридрих V
Король Венгрии
30 мая 1445 — 23 ноября 1457
(под именем Ласло VI)
Коронация: 28 октября 1453
Регент: Янош Хуньяди (1446 — 1453)
Предшественник: Уласло I Ягеллон
Преемник: Матьяш Хуньяди
Король Чехии
22 февраля 1440/19 октября 1453 — 23 ноября 1457
(под именем Ладислав)
Коронация: 15 мая 1440
Регент: Йиржи из Подебрад (1450 — 1453)
Предшественник: Альбрехт Габсбург
Преемник: Йиржи из Подебрад
Герцог Люксембурга (титулярный)
19 декабря 1442 — 23 ноября 1457
Регент: Фридрих V (1442 — 1453)
Предшественник: Елизавета Люксембургская
Преемник: Анна Габсбург
 
Рождение: 22 февраля 1440(1440-02-22)
Комаром, Венгрия
Смерть: 23 ноября 1457(1457-11-23) (17 лет)
Прага, Чехия
Место погребения: Собор Святого Вита, Прага
Род: Габсбурги
Отец: Альбрехт II
Мать: Елизавета Люксембургская

Ладислав Постум (Посмертный; лат. Ladislaus Postumus, нем. Ladislaus Postumus, чеш. Ladislav Pohrobek, венг. Utószülött László; 22 февраля 1440, Комаром23 ноября 1457, Прага) — король Богемии с 19 октября 1453 (коронация 28 октября 1453), король Венгрии с 15 мая по 17 июля 1440 (1-й раз) (коронация 15 мая 1440) и с 30 мая 1445 (2-й раз) (под именем Ласло VI), герцог Австрийский с 22 декабря 1440, последний представитель Альбертинской линии династии Габсбургов.





Молодые годы

Ладислав был сыном австрийского герцога и короля Германии, Чехии и Венгрии Альбрехта II и Елизаветы (Эржебет) Люксембургской, дочери императора Сигизмунда. Он родился спустя четыре месяца после неожиданной смерти своего отца от дизентерии (прозвище Ладислава — «Постум» — по латыни значит «Посмертный»), и, как единственный сын Альбрехта II, унаследовал престол герцогства Австрии. Опекуном юного герцога и новым королём Германии и императором Священной Римской империи стал его родственник Фридрих III, герцог Внутренней Австрии.

Мать Ладислава, королева Елизавета, немедленно после рождения (в мае 1440 года) организовала его коронацию королём Венгрии. В этом её поддержала прогабсбургская партия венгерских баронов во главе с Ульриком Циллеи. Однако большинство дворянства высказалось в пользу другого кандидата — польского короля Владислава III, который мог возглавить борьбу с турецкой угрозой и вскоре был тоже коронован под именем Уласло I. В Венгрии развернулась гражданская война между двумя партиями. Победу одержали сторонники Уласло I, однако Фридриху III удалось закрепиться в западновенгерских городах, а Ян Искра именем Ладислава захватил значительную часть Северной Венгрии (Словакии). Королеве-матери также удалось вывезти из страны корону Святого Стефана и другие венгерские королевские регалии, которые были переданы Фридриху III, как опекуну Ладислава.

В Чехии Ладислав был практически сразу признан королём, однако здесь также развернулась борьба за власть между двумя группировками дворян: католиками южной части страны и гуситами-чашниками востока. Королевские органы власти в Чехии практически перестали действовать, все попытки Фридриха установить свою власть именем опекаемого Ладислава провалились. С 1444 года во главе чешских чашников встал Йиржи из Подебрад, которому, опираясь на города и среднее дворянство, удалось разбить противостоящую ему партию католиков и в 1448 году взять Прагу.

Период регентств

В 1444 году венгерский король Уласло I погиб в битве под Варной. Это вызвало новый всплеск борьбы за власть. В качестве компромисса в 1445 году королём был признан Ладислав (Ласло VI), при условии, что Фридрих III освободит своего внучатого племянника и вернёт венгерские королевские регалии. Фридрих отказался это сделать. В результате в 1446 году регентом Венгрии был избран Янош Хуньяди, талантливый военачальник, немедленно развернувший борьбу с турками, совершавшими набеги на южные рубежи государства. В Чехии в 1450 году регентом (земским правителем) был избран Йиржи из Подебрад. Фридрих III сохранил за собой лишь собственно Австрийское герцогство, продолжая удерживать Ладислава на положении пленника.

Начиная с 1451 года началось усиленное давление на Фридриха III с требованием освободить Ладислава. В 1452 году против Фридриха восстало австрийское дворянство, которое заключило союз с венграми и чехами. Восставшие потребовали освобождения короля и возврата королевский регалий. Фридрих был вынужден уступить.

Правление в Венгрии

В 1453 году государственное собрание Венгрии вновь признало Ладислава королём. Впервые после смерти Альбрехта II в стране появился государь, признаваемый всеми партиями. Была объявлена амнистия, прощены лица, сражавшиеся на стороне Уласло I. Однако королю было лишь тринадцать лет, поэтому фактическим правителем страны стал Ульрик Циллеи, словенский граф, противник Яноша Хуньяди. Несмотря на это последний сохранил своё влияние во внешней политике и продолжил походы на турок. В 1456 году небольшое войско Хуньяди разгромило армию Османской империи под Белградом, на долгое время ликвидировав непосредственную турецкую угрозу Венгрии. Но в том же году Хуньяди скончался. Его старший сын и наследник Ласло выступил против Ульрика Циллеи и убил его. Несмотря на то, что смерть Циллеи означала присоединение Габсбургами его обширных владений в Крайне, Каринтии и Славонии, Ладислав арестовал в начале 1457 года Ласло Хуньяди и казнил его. В ответ в Венгрии вспыхнуло восстание сторонников клана Хуньяди, а король был вынужден бежать в Прагу.

Правление в Чехии и смерть

Несмотря на то, что уже в 1453 году Ладислав был коронован королём Чехии, фактическим правителем страны оставался Йиржи из Подебрад. Последний проводил политику по укреплению центральной власти и подавлению мятежей аристократов. В 1453—1454 годах сейм Чешского королевства принял ряд постановлений, направленных на урегулирование отношений крестьян с феодалами, судебных процедур и ликвидацию почвы для сепаратизма и восстаний баронов. Начались переговоры о браке Ладислава с Магдаленой Валуа, дочерью французского короля Карла VII. Когда в 1457 году Ладислав вновь прибыл в Прагу, спасаясь от восстания венгерских магнатов, он начал подготовку к свадьбе. Однако в ноябре король неожиданно заболел и спустя три дня скончался. Выдвигались предположения об отравлении Ладислава по приказу Йиржи из Подебрад, который позднее стал королём Чехии, однако современные исследования чешского доктора антропологии Эмануэла Влчека показали, что Ладислав был болен лейкемией — болезнью, неизвестной средневековым врачам.

Смертью Ладислава Постума завершилась первая попытка объединения центральноевропейских государств, предпринятая Сигизмундом Люксембургским. Если в Австрии сохранилась власть Габсбургов, то в Венгрии и Чехии были избраны национальные короли, что привело к обособлению каждого из этих государств. Это обособление имело фатальные последствия в условиях надвигающейся турецкой угрозы. Новое объединение Центральной Европы было достигнуто лишь в 1526 году вновь Габсбургами, однако это произошло ценой гибели Венгерского королевства в боях с Османской империей.

Брак и дети

Ладислав Постум не был женат и детей не имел. Его наследником в Австрии стал его родственник Фридрих V. Со смертью Ладислава угасла Альбертинская линия дома Габсбургов и Австрийские земли были вновь объединены под властью одного правителя.

Напишите отзыв о статье "Ладислав Постум"

Литература

  • История Венгрии. — М., 1971
  • История Чехословакии. — М., 1956
  • Митрофанов, П. История Австрии с древнейших времён до 1792 г. — М., 2003
  • Пристер, Е. Краткая история Австрии. — М., 1952
  • Шимов, Я. Австро-Венгерская империя. — М., 2003

Отрывок, характеризующий Ладислав Постум

Пришедший Дрон подтвердил слова Дуняши: мужики пришли по приказанию княжны.
– Да я никогда не звала их, – сказала княжна. – Ты, верно, не так передал им. Я только сказала, чтобы ты им отдал хлеб.
Дрон, не отвечая, вздохнул.
– Если прикажете, они уйдут, – сказал он.
– Нет, нет, я пойду к ним, – сказала княжна Марья
Несмотря на отговариванье Дуняши и няни, княжна Марья вышла на крыльцо. Дрон, Дуняша, няня и Михаил Иваныч шли за нею. «Они, вероятно, думают, что я предлагаю им хлеб с тем, чтобы они остались на своих местах, и сама уеду, бросив их на произвол французов, – думала княжна Марья. – Я им буду обещать месячину в подмосковной, квартиры; я уверена, что Andre еще больше бы сделав на моем месте», – думала она, подходя в сумерках к толпе, стоявшей на выгоне у амбара.
Толпа, скучиваясь, зашевелилась, и быстро снялись шляпы. Княжна Марья, опустив глаза и путаясь ногами в платье, близко подошла к ним. Столько разнообразных старых и молодых глаз было устремлено на нее и столько было разных лиц, что княжна Марья не видала ни одного лица и, чувствуя необходимость говорить вдруг со всеми, не знала, как быть. Но опять сознание того, что она – представительница отца и брата, придало ей силы, и она смело начала свою речь.
– Я очень рада, что вы пришли, – начала княжна Марья, не поднимая глаз и чувствуя, как быстро и сильно билось ее сердце. – Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что уже опасно здесь и неприятель близко… потому что… Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. – Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.
– Я не от себя делаю это, – продолжала княжна, – я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и его сына.
Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.
– Горе наше общее, и будем делить всё пополам. Все, что мое, то ваше, – сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
Все глаза смотрели на нее с одинаковым выражением, значения которого она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность, или испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.
– Много довольны вашей милостью, только нам брать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.
– Отчего же вы не хотите? – спросила она опять.
Никто не отвечал.
Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей нибудь взгляд.
– Отчего вы не говорите? – обратилась княжна к старому старику, который, облокотившись на палку, стоял перед ней. – Скажи, ежели ты думаешь, что еще что нибудь нужно. Я все сделаю, – сказала она, уловив его взгляд. Но он, как бы рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:
– Чего соглашаться то, не нужно нам хлеба.
– Что ж, нам все бросить то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, а нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон. И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость иди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же! Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе.
Княжна Марья, опустив голову, вышла из круга и пошла в дом. Повторив Дрону приказание о том, чтобы завтра были лошади для отъезда, она ушла в свою комнату и осталась одна с своими мыслями.


Долго эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна в своей комнате, прислушиваясь к звукам говора мужиков, доносившегося с деревни, но она не думала о них. Она чувствовала, что, сколько бы она ни думала о них, она не могла бы понять их. Она думала все об одном – о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В двенадцатом часу голоса стали затихать, пропел петух, из за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.
Одна за другой представлялись ей картины близкого прошедшего – болезни и последних минут отца. И с грустной радостью она теперь останавливалась на этих образах, отгоняя от себя с ужасом только одно последнее представление его смерти, которое – она чувствовала – она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такой ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.
То ей живо представлялась та минута, когда с ним сделался удар и его из сада в Лысых Горах волокли под руки и он бормотал что то бессильным языком, дергал седыми бровями и беспокойно и робко смотрел на нее.
«Он и тогда хотел сказать мне то, что он сказал мне в день своей смерти, – думала она. – Он всегда думал то, что он сказал мне». И вот ей со всеми подробностями вспомнилась та ночь в Лысых Горах накануне сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что то с Тихоном. Ему, видно, хотелось поговорить. «И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона? – думала тогда и теперь княжна Марья. – Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, что было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил все, что ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату? – думала она. – Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, – он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: „Дурак“. Ему тяжело было. Я слышала из за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: „Бог мой!Отчего я не взошла тогда? Что ж бы он сделал мне? Что бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово“. И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду ше нь ка! – повторила княжна Марья это слово и зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видела издалека; а то лицо – робкое и слабое, которое она в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, что он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.
«Душенька», – повторила она.
«Что он думал, когда сказал это слово? Что он думает теперь? – вдруг пришел ей вопрос, и в ответ на это она увидала его перед собой с тем выражением лица, которое у него было в гробу на обвязанном белым платком лице. И тот ужас, который охватил ее тогда, когда она прикоснулась к нему и убедилась, что это не только не был он, но что то таинственное и отталкивающее, охватил ее и теперь. Она хотела думать о другом, хотела молиться и ничего не могла сделать. Она большими открытыми глазами смотрела на лунный свет и тени, всякую секунду ждала увидеть его мертвое лицо и чувствовала, что тишина, стоявшая над домом и в доме, заковывала ее.
– Дуняша! – прошептала она. – Дуняша! – вскрикнула она диким голосом и, вырвавшись из тишины, побежала к девичьей, навстречу бегущим к ней няне и девушкам.


17 го августа Ростов и Ильин, сопутствуемые только что вернувшимся из плена Лаврушкой и вестовым гусаром, из своей стоянки Янково, в пятнадцати верстах от Богучарова, поехали кататься верхами – попробовать новую, купленную Ильиным лошадь и разузнать, нет ли в деревнях сена.
Богучарово находилось последние три дня между двумя неприятельскими армиями, так что так же легко мог зайти туда русский арьергард, как и французский авангард, и потому Ростов, как заботливый эскадронный командир, желал прежде французов воспользоваться тем провиантом, который оставался в Богучарове.