Фурцева, Екатерина Алексеевна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Екатерина Алексеевна Фурцева<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Министр культуры СССР
4 мая 1960 года — 25 октября 1974 года
Предшественник: Михайлов, Николай Александрович
Преемник: Демичев, Пётр Нилович
Член Президиума ЦК КПСС
29 июня 1957 года — 31 октября 1961 года
Секретарь ЦК КПСС
27 февраля 1956 года — 4 мая 1960 года
Первый секретарь Московского городского комитета КПСС
29 марта 1954 года — 26 декабря 1957 года
Предшественник: Капитонов, Иван Васильевич
Преемник: Устинов, Владимир Иванович
Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС
27 февраля 1956 года — 29 июня 1957 года
Первый секретарь Фрунзенского районного комитета ВКП(б) г. Москвы
1948 год — 1950 год
Предшественник: Богуславский, Пётр Владимирович
 
Рождение: 24 ноября (7 декабря) 1910(1910-12-07)
Вышний Волочёк, Тверская губерния, Российская империя
Смерть: 24 октября 1974(1974-10-24) (63 года)
Москва, РСФСР, СССР
Отец: Фурцев Алексей Гаврилович
(погиб в 1914)
Мать: Фурцева Матрёна Николаевна
(1890—1972)
Супруг: Пётр Иванович Битков
Фирюбин, Николай Павлович
Дети: Светлана Петровна Фурцева
(1942—2005)
Партия: КПСС с 1930 года
Образование: Московский институт тонкой химической технологии имени М.В. Ломоносова
Высшая партийная школа при ЦК ВКП(б)
Профессия: химик-технолог
 
Награды:


Екатери́на Алексе́евна Фу́рцева (24 ноября (7 декабря) 1910 года, г. Вышний Волочёк Тверской губернии, — 24 октября 1974 года, г. Москва) — советский государственный и партийный деятель. Первый секретарь Московского городского комитета КПСС (1954—1957). Член Президиума ЦК КПСС (1957—1961). Секретарь ЦК КПСС (1956—1960). Mинистр культуры СССР (1960—1974).





Биография

Родилась 24 ноября (7 декабря) 1910 года в городе Вышний Волочёк Тверской губернии в семье рабочего.

В 1957 году семь членов Президиума ЦК КПСС, в том числе Молотов, Каганович, Маленков, Булганин и Ворошилов, позднее объявленные «антипартийной группой», делают попытку сместить Хрущёва с поста первого секретаря ЦК КПСС. Вопрос об этом поставили Молотов и Маленков на очередном заседании Президиума ЦК КПСС. Их поддержало большинство членов Президиума, а также «примкнувший к ним Шепилов», кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. В защиту Хрущёва выступили лишь Микоян, Суслов и Кириченко, а также кандидаты в члены Президиума Брежнев, Жуков, Мухитдинов, Шверник и Фурцева.[1]

Смерть

Скоропостижно скончалась в ночь с 24 на 25 октября 1974 года. В медицинском заключении, подписанном начальником 4-го Главного управления Минздрава СССР академиком Е. И. Чазовым, причиной смерти была названа острая сердечная недостаточность.

Бывший председатель КГБ СССР В. А. Крючков в 2001 году на вопрос корреспондента, действительно ли смерть Екатерины Фурцевой не была насильственной, ответил: «…Все знавшие её товарищи утверждали, что она покончила жизнь самоубийством в ванной комнате собственной квартиры»[2].

Похоронена 29 октября 1974 года на Новодевичьем кладбище в Москве (скульптор надгробия — Л. Е. Кербель, архитектор — М. О. Барщ[3]).

Семья

  • Отец — Алексей Гаврилович Фурцев (погиб на фронте в 1914 году).
  • Мать — Матрёна Николаевна (18901972).
  • Первый муж (с 1935 по 1944 год) — лётчик Пётр Иванович Битков.
  • Дочь — Светлана (19422005)[4].
    • Внучка — Марина (род. 1963),
      • правнучка — Екатерина[5].
  • Второй муж (с 1956 по 1974 год) — дипломат Н. П. Фирюбин[6].

Деятельность на посту первого секретаря Московского горкома партии и министра культуры СССР

В 19541960 годах в её ведении был контроль за:К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2337 дней]

Фурцева полна энергии и творческих замыслов и, как всегда, продуманно и быстро решает все вопросы. Я знаю Екатерину Алексеевну уже 22 года (секретарь МК, секретарь ЦК, министр культуры), у нас с ней были десятки деловых встреч, и всегда я восхищался её уменьем быстро находить правильные решения самых непростых вопросов. Е. А. Фурцева — единственный министр-женщина в правительстве Советского Союза, но она, бесспорно, входит в десятку лучших наших министров и даже в десятку лучших государственных деятелей. Я знаю далеко не всех министров, но такие из них, как Афанасьев, Щёлоков, Дементьев, Калмыков и даже Гречко, уступают Фурцевой в способностях и уменье работать с людьми.[8]

Андропов согласился с инициативой министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о том, что к решению вопросов о выезде за границу деятелей культуры КГБ отношения иметь не будет.[9]

По инициативе и стараниями Фурцевой впервые проведены:К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2337 дней]

По инициативе Фурцевой в эти годы были созданы и построены:К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2337 дней]

Шпиль колокольни храма Успения на Сенной был вторым по высоте после шпиля Петропавловской крепости, являясь одной из важнейших архитектурных доминант столицы. Фантастически богатой была утварь храма и коллекция икон. Однако всё это не остановило власти Ленинграда, считавшие, что эта церковь «не имеет архитектурной ценности». В сентябре 1961 года «Вечерний Ленинград» сообщил, что скоро «позорное пятно на облике Сенной площади» будет снесено и на его месте появится наземный павильон станции метро «из стекла и бетона». Архитекторы Ленинграда переполошились и направили письмо к тогдашнему министру культуры Екатерине Фурцевой, умоляя сохранить памятник архитектуры. Та прислала в город комиссию, а потом направила письмо с запрещением не допустить сноса шедевра архитектуры. Но в управлении Ленметростроя, спешившего быстрее закончить сооружение станции на Сенной и не желавшего ничего переделывать, умышленно не стали его вскрывать, а переправили назад отправителю. А на другой день церковь взорвали. Разгневанная Фурцева объявила главному архитектору города строгий выговор, но было поздно — на месте храма уже дымилась груда битого кирпича…[14][15]

Новые помещения получили:

Назначения

Благодаря Фурцевой были проведены:

Игрушки немецкой фирмы Piko благодаря хлопотам министра культуры Екатерины Фурцевой с тех пор стали исправно поставлять в Россию. <…> С 1965 года моделисты и коллекционеры стали регулярно встречаться в «Доме игрушки». В 1969 году при музее Московской железной дороги в ЦДКЖ возник Московский клуб железнодорожного моделизма[18].

Верстая редакционные материалы, Валерий Ганичев успевал и путешествовать по русским вёрстам. Вместе с Ильёй Глазуновым они много поездили по Руси великой. Как-то раз «вездесущий» Глазунов уговорил министра культуры Е. А. Фурцеву записать звон ростовских колоколов. Сделать это было нелегко. Звонари-то почти все тогда повывелись. Да и чиновники от партии и культуры приходили в «мистический ужас», причитая: «звон колоколов — это же музыкальный опиум!» Екатерина Алексеевна, однако же, была женщиной решительной и сказала: «От одной пластинки не отравитесь, а для Запада — свидетельство широты взглядов». И пластинка вышла, с изображением на её обложке Кремля Рериха, и сегодня она стала раритетом.[22]

Звоны были записаны, но кто будет выпускать пластинку? Секретарь парткома Министерства культуры СССР, где я работал, Б. В. Покаржевский, пригласил меня к себе и «отечески» наставил:

— Мне сказали, что ты «Ростовские звоны» студии грамзаписи усиленно навязываешь. А ведь музыка-то церковная…

Всё застопорилось — «опиум для народа». Опять же выручил случай.

В Москву приехал американский импресарио № 1 Соломон Юрок. Он ставил свои условия, на которых хотел организовать гастроли нашего балета. Жёсткие условия Юрока Большой театр не устраивали и обе стороны начали маневрировать. Юрок пришел в министерство, но E. А. Фурцева была занята и не торопилась принимать настойчивого импресарио. Соломон сидел в приёмной и скучал. Я попросил помощника министра Н. С. Калинина «развлечь» бывшего россиянина и «прокрутить» для него «Ростовские звоны». Интересно было, как он на это отреагирует. Проходит минута, вторая… Дверь открывается, входит Е. А. Фурцева и с изумлением обращается к Юроку:

— Что с вами?

Соломон Юрок плакал. Прослушав запись до конца, он попросил Фурцеву продать ему лицензию на пластинку «Ростовские звоны». И всё решилось. Пластинку у нас стали печатать с аннотацией на русском и других языках.[23]

Благодаря Фурцевой в Советский Союз возвращены:

По направлению лично Фурцевой с 1959 по 1962 годы в Северном Вьетнаме советский режиссёр Аждар Ибрагимов основал киношколу (ныне Институт кинематографии), став по сути создателем кинематографа в этой стране[25].

Оценки деятельности

С большим уважением о Фурцевой в своём интервью[26] отзывается Леонид Борткевич («прекрасная женщина, интеллигентная, красивая, женственная, она не была похожа на чиновника, с ней можно было выпить коньячку, с ней можно было поговорить о театрах…»).

Руководитель подготовки первых советских космонавтов, генерал-полковник Н.П.Каманин: "Фурцева полна энергии и творческих замыслов и, как всегда, продуманно и быстро решает все вопросы. Я знаю Екатерину Алексеевну уже 22 года (секретарь МК, секретарь ЦК, министр культуры), у нас с ней были десятки деловых встреч, и всегда я восхищался ее уменьем быстро находить правильные решения самых непростых вопросов. Е.А.Фурцева — единственный министр-женщина в правительстве Советского Союза, но она, бесспорно, входит в десятку лучших наших министров и даже в десятку лучших государственных деятелей. Я знаю далеко не всех министров, но такие из них, как Афанасьев, Щелоков, Дементьев, Калмыков и даже Гречко, уступают Фурцевой в способностях и уменье работать с людьми".

Запреты и цензура

За время, на протяжении которого Е. Фурцева занимала пост министра культуры СССР, многие деятели культуры отмечали, и в те годы, и в своих последующих мемуарах, жёсткость её характера, плохое понимание многих сфер искусства, в особенности живописи и музыки, стремление запрещать многие даже самые высокохудожественные произведения искусства. Именно антипатия Екатерины Фурцевой к новым течениям молодёжной музыки 1960-х годов привела к тому, что в СССР так и не состоялись гастроли легендарных английских рок-групп The Beatles и The Rolling Stones.[27]

Запрещала театральные постановки (спектакль «Живой» Театра на Таганке по повести Бориса Можаева, 1969 год).

Мстислав Ростропович, один из величайших российских музыкантов XX века, в течение долгого времени не мог выступать на музыкальных сценах СССР по указанию Екатерины Фурцевой. Причиной стало укрывание на своей даче опального писателя Александра Солженицына. Ростропович оказался в опале и следствием этого стал вынужденный отъезд из СССР в 1974 году[28].

Награды

Память

  • 2004 — в Москве на доме № 9 по Тверской улице открыта мемориальная доска.
  • 7 декабря 2006 — во Фрунзенском районе (район в советские времена назывался Ленинским), если речь идет о районе, где расположена Фрунзенская набережная столицы (Фрунзенская набережная, 50) при поддержке Правительства Москвы открылась Библиотека имени Екатерины Фурцевой, парадный вход которой украшает переданная Международным Фондом развития русского искусства имени Екатерины Фурцевой всемирно известная мозаика, выполненная Надей Леже[31][32].

Документальные и художественные фильмы

Напишите отзыв о статье "Фурцева, Екатерина Алексеевна"

Примечания

  1. [www.kulichki.com/moshkow/PLATONOWO/russ3.txt Олег Платонов. История русского народа в XX веке. Том 2 (гл. 1-56)]
  2. «Вечерняя Москва», 2001, 23 мая
  3. [bse.sci-lib.com/article099025.html БСЭ]
  4. [www.sovsekretno.ru/magazines/article/124 Фурцева дочь Фурцевой]
  5. [www.eg.ru/daily/politics/44446/ Дни и ночи наследниц]
  6. [gazeta.aif.ru/online/superstar/104/36_01 Любимые мужчины Екатерины Фурцевой]
  7. [www.m-mos.ru/2006/11 Символ нашего детства]
  8. [epizodsspace.testpilot.ru/bibl/kamanin/kniga4/03-70.html Дневники Н. Каманина]
  9. Филипп Бобков. [www.fsb.ru/fsb/smi/interview/single.htm!id%3D10342711@fsbSmi.html Юрий Андропов, каким я его знал]
  10. [www.kinobraz.ru/old/history_script.htm Кинообраз. Высшие курсы сценаристов и режиссёров]
  11. [www.tretyakovgallery.ru/ru/museum/divisions/academic_departments/storage_research/storage_research840/ Третьяковская Галерея. Отдел исследований творчества П. Д. Корина]
  12. С путеводителем по Москве. — Москва: Московский рабочий, 1980.
  13. [archive.is/20120906202634/www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=817&n=36 Тупик монументальной пропаганды]
  14. [www.save-spb.ru/page/houses/houses/sennaya_ploschad_.html?section=houses/houses Сенная площадь. К истории «реконструкции».]
  15. [magazines.russ.ru/neva/2004/3/smir19.html Скверная история]
  16. [www.sem40.ru/famous2/m734.shtml Мастер класс Леонида Хейфеца]
  17. [nashenasledie.livejournal.com/159014.html Наше наследие — Tribute to the King of Swing!]
  18. [www2.ng.ru/accent/2006-10-16/12_doroga.html Экспресс комнатного следования. Независимая газета, 2006]
  19. [www.belousenko.com/books/adjubey/adjubey_10_years.htm Алексей Аджубей. Те десять лет. — М.: «Советская Россия», 1989.]
  20. [pero-maat.ru/tutanh3.htm С. Ходжаш «Ещё одна тайна гробницы Тутанхамона»]
  21. [www.bosonogoe.ru/blog/kyltyra/ Сокровища гробницы Тутанхамона]
  22. [www.voskres.ru/literature/library/dorogan.htm Валерий Ганичев: Непобедимые русские смыслы]
  23. [nash-sovremennik.ru/p.php?y=2006&n=1&id=9 Владимир Десятников, …Живу и борюсь не напрасно]
  24. [www.dikoepole.org/numbers_journal.php?id_txt=314 Татьяна Панова. Тайна соринского портрета]
  25. [1news.az/culture/20090702111516189.html#page3 Вечер памяти кинорежиссёра Аждара Ибрагимова]
  26. [www.youtube.com/watch?v=YzKkM2gVql4 Леонид Борткевич. По волне моей памяти. Полная версия. Часть II. 36 мин.]
  27. [usa.kp.ru/daily/25786.5/2769560/ Геннадий Хазанов: Фурцева могла быть министром чего угодно]
  28. [www.classic-music.ru/rostropovich.html Мстислав Ростропович (Mstislav Rostropovich)]
  29. Некролог, журнал «Огонёк», ноябрь 1974 г., № 45
  30. Советский энциклопедический словарь, изд. третье, М., «Советская энциклопедия», 1985
  31. [web.archive.org/web/20080515183016/www.izvestia.ru/media-center/conference1023/index.html Известия. 2008-05-22]
  32. [cao.mos.ru/print/doc.aspx?i=1915 Библиотека имени Е. А. Фурцевой открывает новые возможности для москвичей]
  33. [www.rg.ru/2004/10/25/furtseva.html Екатерина Фурцева вышла в кино — Российская газета]

Литература

  • Н. А. Микоян, Ф. Н. Медведев. Неизвестная Фурцева: Взлет и падение советской королевы. — М.: Эксмо, Алгоритм. 2011. — 272 с. — ISBN 978-5-699-46175-2.
  • Н. А. Микоян, Ф. Н. Медведев. Екатерина Фурцева: Любимый министр. — М.: Алгоритм, 2012. 272 с. — ISBN 978-5-91419-473-1.
  • Млечин Л. М. Фурцева. — М.: Молодая гвардия, 2011. — 432 с. — (Жизнь замечательных людей). — 5000 экз. — ISBN 978-5-235-03403-7.
  • Т. А. Мирская. Мальвина в поисках свободы. Хроника частной жизни Екатерины Фурцевой. — М.: Октопус, 2006. — 256 с.

Ссылки

  • [www.vokrug.tv/article/show/Furtseva_Podrobnosti_realnoi_biografii_32727/ Подробности реальной биографии Фурцевой на сайте ВокругТВ]
  • [web.archive.org/web/20110728174934/www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=431&rubric_id=210&crubric_id=100444&pub_id=396596 Виталий Вульф. Министр всея культуры]
  • [bse.sci-lib.com/article117958.html Статья в БСЭ]
  • [novodevichye.com/furtseva/ Могила Е. Фурцевой]
  • [web.archive.org/web/20020224190700/hronos.km.ru/biograf/furceva.html Биография Екатерины Фурцевой на Хроносе]
  • [www.vokrugsveta.ru/vs/article/294/ Женщина на мавзолее — статья в журнале «Вокруг света»]

Отрывок, характеризующий Фурцева, Екатерина Алексеевна

«Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
«Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».


Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d'ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
– M'apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
– Bien tristes, sire, – отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, – l'abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
– Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] – вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, – именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор – потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
– L'ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] – спросил он.
– Oui, sire, et elle est en cendres a l'heure qu'il est. Je l'ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] – решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
– Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, – сказал он, – que la providence exige de grands sacrifices de nous… Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l'armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N'avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв… Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
– Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] – сказал он, чтобы выиграть время.
– Colonel, je l'exige toujours, – сказал государь. – Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu'il en est. [Полковник, я всегда этого требую… Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
– Sire! – сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. – Sire! j'ai laisse toute l'armee depuis les chefs jusqu'au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante… [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе…]
– Comment ca? – строго нахмурившись, перебил государь. – Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur… Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей… Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
– Sire, – сказал он с почтительной игривостью выражения, – ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, – говорил уполномоченный русского народа, – et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues… [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы…]
– Ah! – успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. – Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
– Eh bien, retournez a l'armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] – сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, – et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n'aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j'userai ainsi jusqu'a la derniere ressource de mon empire. Il m'en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, – говорил государь, все более и более воодушевляясь. – Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, – сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, – que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu'ici (государь показал рукой на половину груди), et j'irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги… Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
– Colonel Michaud, n'oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu'un jour nous nous le rappellerons avec plaisir… Napoleon ou moi, – сказал государь, дотрогиваясь до груди. – Nous ne pouvons plus regner ensemble. J'ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus… [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием… Наполеон или я… Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет…] – И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо – quoique etranger, mais Russe de c?ur et d'ame – почувствовал себя в эту торжественную минуту – entousiasme par tout ce qu'il venait d'entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души… восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
– Sire! – сказал он. – Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l'Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.


В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное…
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.
По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.
За несколько дней до Бородинского сражения Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.
Только тот, кто испытал это, то есть пробыл несколько месяцев не переставая в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз все это видел. В особенности то, что долго удивляло и радовало его, – это были женщины, молодые, здоровые, за каждой из которых не было десятка ухаживающих офицеров, и женщины, которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.
В самом веселом расположении духа Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал себе все то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто начисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.
Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который, видимо, забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.
От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за двадцать верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.
– Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашей матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, – сказал губернатор, отпуская его.
Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за двадцать верст на завод к помещику. Все в это первое время пребывания его в Воронеже было для Николая весело и легко, и все, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, все ладилось и спорилось.
Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.
Николай в два слова купил за шесть тысяч семнадцать жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.
Переодевшись, надушившись и облив голову холодной подои, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, [лучше поздно, чем никогда,] явился к губернатору.
Это был не бал, и не сказано было, что будут танцевать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы и что будут танцевать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.
Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы и что, как и во всем, что происходило в то время в России, была заметна какая то особенная размашистость – море по колено, трын трава в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.
Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.
Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец – офицер французской армии, и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его – русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это, и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.
Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь, после долгого лишения, опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старушки с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника, и называла его «Nicolas» и «ты».
Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своей ловкостью все губернское общество. Он удивил даже всех своей особенной, развязной манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своей манерой танцевать в этот вечер. Он никогда так не танцевал в Москве и счел бы даже неприличным и mauvais genre [дурным тоном] такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем нибудь необыкновенным, чем нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.
Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они хотя и не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся – то есть Николай с женой этого мужа. Муж, однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера, однако, по мере того как лицо жены становилось все румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось все грустнее и бледнее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.


Николай, с несходящей улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты.
Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своей дамой, и собою, и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.
– Какую же?
– Прелестную, божественную. Глаза у ней (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот – кораллы, белизна… – он глядел на плечи, – стан – Дианы…
Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.
– А! Никита Иваныч, – сказал Николай, учтиво вставая. И, как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.
Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.
– Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, – сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Ростову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. – Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил мне так называть тебя?
– О да, ma tante. Кто же это?
– Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее… Угадаешь?..
– Мало ли я их там спасал! – сказал Николай.
– Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь, в Воронеже, с теткой. Ого! как покраснел! Что, или?..
– И не думал, полноте, ma tante.
– Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!
Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла, рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.
– Очень рада, мой милый, – сказала она, протянув ему руку. – Милости прошу ко мне.
Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого, видимо, не любила Мальвинцева, и расспросив о том, что Николай знал о князе Андрее, который тоже, видимо, не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.
Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.
Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.