Первый крестовый поход

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Первый крестовый поход
Основной конфликт: Крестовые походы

Захват Иерусалима крестоносцами 1099
Дата

10961099

Место

Ближний Восток (Анатолия, Левант, Израиль)

Причина

Идеологическое решение католической церкви (Клермонский собор, 1095) о необходимости отвоевания христианских святынь

Итог

Победа крестоносцев, захват ими Триполи, Антиохии и Эдессы

Изменения

Образование на отторженных крестоносцами у мусульман землях следующих государств: графства Эдесского, княжества Антиохии, Иерусалимского королевства, а также в ходе продолжившейся после окончания похода экспансии — графства Триполи (1105)

Противники
Крестоносцы:

Священная Римская империя

Королевство Франция

Англия

Апулия

Византийская империя
Киликийская Армения

Мусульмане:

Сельджуки
Данишмендиды
Фатимиды
Альморавиды
Аббасиды

Командующие
Гульельм Эмбрияко

Готфрид Бульонский
Раймунд IV Тулузский
Этьен II де Блуа
Балдуин Булонский
Евстахий III
Роберт II Фландрский
Адемар Монтейльский
Гуго Великий
Роберт Нормандский
Боэмунд Тарентский
Танкред Тарентский
Алексей I Комнин
Татикий
Константин I

Кылыч-Арслан I

Яги-Сиян
Кербога
Дукак
Ридван
Данишменд Гази
Ифтихар ад-Даула
Ал-Афдал

Силы сторон
Крестоносцы: 30,000 пехоты[1]
  • 5000 кавалерии[2]

Византия: 2000 человек[2], Крестьяне-крестоносцы: более 100 тысяч человек

неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно

Пе́рвый кресто́вый похо́д был организован в 1096 году решением римского папы Урбана II по просьбе византийского императора Алексея I с целью помощи восточным христианам в защите Анатолии (Малая Азия) от наступления сельджуков. В ходе похода также дополнительной целью стало освобождение священного города Иерусалима и Святой земли от мусульман. Первоначально обращение римского папы было адресовано только французскому рыцарству, но впоследствии поход превратился в полномасштабную военную кампанию, а его идея охватила все христианские государства Западной Европы. Феодалы и простой народ всех национальностей по земле и морю двинулись на Восток, по пути освободив от власти турок-сельджуков западную часть Малой Азии и устранив мусульманскую угрозу Византии, и в июле 1099 года завоевали Иерусалим. Во время 1-го крестового похода было основано Иерусалимское королевство и другие христианские государства, которые объединяются под названием Латинского Востока. Важную роль в истории Крестовых походов сыграли духовно-рыцарские ордены.





Предыстория конфликта

Одной из причин крестового похода был призыв о помощи, с которым обратился к папе римскому византийский император Алексей I Комнин. Этот призыв был обусловлен несколькими обстоятельствами. В 1071 году армия императора Романа IV Диогена была разбита султаном турок-сельджуков Алп-Арсланом в битве при Манцикерте. Это сражение и последующее свержение Романа IV Диогена привело к началу гражданской войны в Византии, которая не стихала вплоть до 1081 года, когда на престол взошёл Алексей I Комнин. К этому времени различные вожди турок-сельджуков успели воспользоваться плодами междоусобицы в Константинополе и захватили значительную часть территории анатолийского плато. В первые годы своего правления Алексей Комнин был вынужден вести постоянную борьбу на два фронта — против норманнов Сицилии, которые наступали на западе и против турок-сельджуков на востоке. Балканские владения Византийской империи также подвергались опустошительным набегам половцев.

В этой ситуации Алексей достаточно часто пользовался помощью наёмников из Западной Европы, которых византийцы называли франками или кельтами. Полководцы империи высоко ценили боевые качества европейской кавалерии и использовали наёмников в качестве ударных частей. Их корпус нуждался в постоянных пополнениях. В 1093 или 1094 году Алексей, по-видимому, направил папе римскому просьбу о помощи в найме очередного корпуса. Возможно, что эта просьба и послужила основанием для призыва к Крестовому походу.

Другим основанием могли послужить попавшие на запад слухи о зверствах, которые творились в Палестине. В этот момент Ближний Восток оказался на линии фронта между султанатом Великих сельджуков (который занимал значительную часть территории современных Ирана и Сирии) и государством Фатимидов Египта. Сельджуков поддерживали в основном мусульмане-сунниты, Фатимидов — в основном мусульмане-шииты. Христианские меньшинства в Палестине и Сирии защищать было некому и во время военных действий представители некоторых из них подвергались грабежам. Это и могло породить слухи о страшных зверствах, творимых мусульманами в Палестине.

Кроме того на Ближнем Востоке зародилось христианство: на этой территории существовали первые христианские общины и располагалось большинство христианских святынь.

Сирия и Палестина даются им победами при Адженадеине (634) и Ярмуке (636). Иерусалим занят в 638 году. Александрия в 643 году и вскоре после Египта завоевывается вся Северная Африка. Кипр занят в 680 году.

Во второй половине XI века (между 1078 и 1081 годами) в Малой Азии появляются турки, создающие ряд небольших царств турок-сельджуков (Дамасское, Алепское и другие).

Вследствие этого у христиан начала зарождаться идея о том, что им нужно защитить от гонений своих собратьев и вернуть утраченные земли и святыни.

Призывы папы римского, неистовые проповеди Петра Пустынника и других религиозных деятелей вызвали небывалый подъём. В разных местах Франции, Германии и Италии наскоро снаряжались походы. Кроме того, тысячи людей стихийно собирались в отряды и двигались на Восток.

На протяжении второй половины I тысячелетия мусульмане завоевали большую часть Северной Африки, Египет, Палестину, Сирию, Испанию и множество других территорий.

Однако ко времени Крестовых походов мусульманский мир был разобщён внутри, между правителями различных территориальных образований шли постоянные междоусобные войны, и даже сама религия претерпела раскол на несколько течений и сект. Этим не преминули воспользоваться внешние противники, в том числе и христианские государства на Западе.

Так, Реконкиста в Испании, Норманнское завоевание Сицилии и атаки норманнов на североафриканское побережье, завоевания Пизы, Генуи и Арагона на Мальорке и Сардинии и боевые действия христианских правителей против мусульман на море ясно демонстрировали вектор направленности западноевропейской внешней политики конца XI века.

Также значительную роль сыграло желание папы римского увеличить свою власть при помощи образования новых государств на захваченных территориях, которые бы зависели от папы. Затем так и случилось. Западные европейцы хотя и награбили много золота, но понесли огромные по тем временам моральные и человеческие жертвы, а мусульмане проиграли вдвое больше, и впоследствии у них начался кризис.

Западная Европа

Идея первого крестового похода в частности и всего крестоносного движения в целом берет своё начало в обстановке, которая сложилась в Западной Европе по окончании эпохи раннего Средневековья. После раздела империи Каролингов и обращения в христианство воинственных венгров и викингов наступила относительная стабильность. Однако за предыдущие несколько веков в Европе сформировался целый класс воинов, которым теперь, когда границам государств более не угрожала серьёзная опасность извне, приходилось применять свои силы в междоусобных конфликтах и усмирении крестьянских бунтов. Благословляя крестовый поход, папа Урбан II сказал: «Кто тут обездоленный и бедный, там будет радостный и богатый».

Непрекращающиеся военные конфликты с мусульманами позволили расцвести идее Священной войны против ислама. Когда мусульмане заняли Иерусалим — сердце христианской религии, — папа Григорий VII в 1074 году призвал воинов Христовых (лат. milites Christi) отправиться на Восток и помочь Византии, которая тремя годами ранее потерпела серьёзное поражение в битве при Манцикерте, отвоевать священные земли. Воззвание папы было проигнорировано рыцарством, но тем не менее привлекло внимание к событиям на Востоке и спровоцировало волну паломничества на Святую землю. Вскоре начали поступать сообщения об издевательствах и гонениях, которым подвергались паломники со стороны мусульман на пути в Иерусалим и другие священные города. Известия о притеснении пилигримов вызвали волну негодования среди христиан.

В начале марта 1095 года на собор в Пьяченце прибыло посольство императора Алексея Комнина с прошением оказать Византии помощь в борьбе с сельджуками.

26 ноября 1095 года во французском городе Клермоне состоялся собор, на котором перед лицом знати и духовенства папа Урбан II произнёс страстную речь, призвав собравшихся отправиться на Восток и освободить Иерусалим от владычества мусульман. Этот призыв лёг на благодатную почву, так как идеи Крестового похода уже были популярны среди народа западноевропейских государств, и поход мог организоваться в любой момент. Речь папы лишь обозначила устремления большой группы западноевропейских католиков.

Византия

Византийская империя имела множество врагов на своих границах. Так, в 1090—1091 годах ей угрожали печенеги, однако их натиск был отбит при помощи половцев и славян. В это же время турецкий пират Чака, господствуя в Черном море и Босфоре, беспокоил своими налётами побережье вблизи Константинополя. Если учесть, что к этому времени большая часть Анатолии была захвачена турками-сельджуками, а византийская армия потерпела от них серьёзное поражение в 1071 году в битве при Манцикерте, то Византийская империя находилась в кризисном состоянии, и существовала угроза её полного уничтожения. Пик кризиса пришёлся на зиму 1090/1091, когда напор печенегов с одной стороны и родственных им сельджуков с другой угрожал отрезать Константинополь от окружающего мира.

В этой ситуации император Алексей Комнин вел дипломатическую переписку с правителями западноевропейских стран (наиболее известна переписка с Робертом Фландрским), призывая их о помощи и выказывая бедственное положение империи. Также наметился ряд шагов по сближению православной и католической церквей. Эти обстоятельства вызвали на Западе интерес. Однако к началу Крестового похода Византия уже преодолела глубокий политический и военный кризис и пребывала в периоде относительной стабильности примерно с 1092 года. Печенежская орда была разгромлена, сельджуки не вели активных кампаний против византийцев, и даже наоборот, император часто прибегал к помощи наёмных отрядов, состоявших из тюрок и печенегов, для усмирения своих врагов. Но в Европе считали, что положение империи бедственно, рассчитывая на унизительное положение императора. Этот расчёт оказался неверным, что привело в дальнейшем ко многим противоречиям в византийско-западноевропейских отношениях.

Мусульманский мир

Большая часть Анатолии накануне Крестового похода находилась в руках кочевых племён турок-сельджуков и сельджукского султана Рум, придерживавшихся суннитского течения в исламе. Некоторые племена во многих случаях не признавали над собой даже номинальной власти султана, либо пользовались широкой автономией. К концу XI века сельджуки потеснили Византию в её границах, заняв практически всю Анатолию после победы над византийцами в решающей битве при Манцикерте в 1071 году. Однако, турки больше были обеспокоены решением внутренних проблем, чем войной с христианами. Постоянно возобновляемый конфликт с шиитами и гражданская война, разразившаяся из-за прав наследования султанского титула, приковывали к себе гораздо большее внимание сельджукских правителей.

На территории Сирии и Ливана относительно независимую от империй политику вели мусульманские полуавтономные города-государства, руководствуясь в первую очередь своими региональными, а не общемусульманскими интересами.

Египет и большую часть Палестины контролировали шииты из династии Фатимидов. Значительная часть их империи была утеряна после прибытия сельджуков, и потому Алексей Комнин советовал крестоносцам заключить с Фатимидами союз против общего врага. В 1076 году при халифе аль-Мустали сельджуки захватили Иерусалим, однако в 1098 году, когда крестоносцы уже выдвинулись на Восток, Фатимиды отвоевали город. Фатимиды надеялись увидеть в лице крестоносцев силу, которая влияла бы на ход политики на Ближнем Востоке против интересов сельджуков, извечного врага шиитов, и с самого начала похода вели тонкую дипломатическую игру.

В целом же мусульманские страны претерпевали период глубокого политического вакуума после смерти практически всех ведущих лидеров примерно в одно время. В 1092 году умерли сельджукский вазир Низам аль-Мульк и султан Мелик-шах I, затем в 1094 аббасидский халиф аль-Муктади и фатимидский халиф аль-Мустансир. И на востоке, и в Египте, началась ожесточённая борьба за власть. Гражданская война среди сельджуков привела к полной децентрализации Сирии и образованию там небольших, враждующих между собой городов-государств. В Фатимидской империи также существовали внутренние проблемы.[3].

Христиане Востока

Католическая церковь неизменно пропагандировала миф о жестоком обращении мусульман с христианами. На самом деле, многие из христиан Востока, вопреки мнению церкви, не обращались в рабов (за некоторыми исключениями), а также могли сохранить свою религию. Так было во владениях турок-сельджуков и городов на Восточном Средиземноморье. Поэтому, доводы католической церкви о тяжёлой судьбе их «братьев» на Востоке частично неверны. Об этом свидетельствуют данные, что когда первые отряды крестоносцев вступили на территорию турок, большинство местного населения составляли именно христиане, мусульмане же предпочитали мирно сосуществовать с христианами.

Хронология событий похода

Крестьянский крестовый поход

Урбан II определил начало крестового похода на 15 августа (праздник Вознесения Богородицы) 1096 года. Однако задолго до этого к Иерусалиму самостоятельно выдвинулась армия крестьян и мелкого рыцарства, возглавляемая амьенским монахом Петром Пустынником, талантливым оратором и проповедником. Масштабы этого стихийного народного движения были огромны. В то время, как Папа Урбан II рассчитывал привлечь к походу всего несколько тысяч рыцарей, Петр Пустынник в марте 1096 года повел за собой многотысячную толпу — состоявшую, правда, по большей части из безоружных бедняков, которые отправлялись в путь с женами и детьми.

Это огромное (по объективным оценкам всего в Поход выступило около 50-60 тысяч бедняков несколькими «армиями», из которых в Константинополе сосредоточилось более 35 тыс. чел., а в Малую Азию переправилось до 30 тыс.) неорганизованное полчище столкнулось с первыми трудностями ещё в Восточной Европе. Покидая родные края, люди не успели (а многие просто не смогли из-за своей нищеты) запастись провиантом, так как отправились в путь слишком рано и не застали богатый урожай 1096 года, который уродился в Западной Европе впервые после нескольких лет засухи и голода. Поэтому они рассчитывали, что христианские города Восточной Европы станут бесплатно обеспечивать их едой и всем необходимым (как это было всегда в Средние века для паломников, шедших в Святую землю), либо же будут отпускать провиант по разумной цене. Однако Болгария, Венгрия и другие страны, через которые пролегал их маршрут, не всегда соглашались на такие условия, и потому между местными жителями и бесчинствующими ополченцами, силой отнимавшими у них продовольствие, вспыхивали конфликты.

Спускаясь по Дунаю, участники похода разграбили и опустошили венгерские земли, за что неподалеку от Ниша их атаковала объединённая армия болгар, венгров и византийцев. Около четверти ополченцев было перебито, но остальные практически без потерь добрались к августу до Константинополя. Там к последователям Петра Пустынника присоединились армии, выдвинувшиеся из Италии и Франции. Вскоре наводнившая город крестоносная беднота начала устраивать в Константинополе беспорядки и погромы, и императору Алексею не оставалось ничего другого, как переправить их через Босфор.

Оказавшись в Малой Азии, участники похода перессорились и разделились на две отдельные армии. На стороне напавших на них сельджуков было значительное преимущество — они были более опытными и организованными воинами и к тому же, в отличие от христиан, отлично знали местность, поэтому вскоре практически все ополченцы, многие из которых ни разу в жизни не держали в руках оружия и не имели серьёзного вооружения, были перебиты. Эту 1-ю битву на северо-западе Малой Азии при Дорилеуме, «в долине Дракона», сложно назвать битвой – сельджукская кавалерия атаковала и уничтожила первую меньшую группу крестоносцев-бедняков, а потом обрушилась на их главные силы. Почти все паломники погибли от стрел или сабель тюрок-сельджуков, они не пощадили никого — ни детей, ни стариков, которых было много среди «горе-крестоносцев» и за которых нельзя было получить хороших денег при продаже на рынке как рабов.

Из примерно 30 тысяч участников «Похода нищих» удалось добраться до владений византийцев всего нескольким десяткам человек, примерно 25-27 тыс. были убиты, а 3-4 тыс., в основном молодые юноши и девушки, попали в плен и были проданы на мусульманских базарах Малой Азии. Военный предводитель «Похода бедняков» рыцарь Вальтер Голяк погиб в бою при Дорилеуме. Духовный лидер «горе-крестоносцев» Петр Пустынник, которому удалось спастись, позже примкнул к главной армии 1-го крестового похода. Вскоре подошедший византийский корпус смог только сложить из тел павших христиан холм высотой до 30 метров и совершить обряд отпевания павших.

Германский крестовый поход

Хотя антисемитские настроения царили в Европе на протяжении многих веков, именно во время 1-го крестового похода произошли первые массовые преследования евреев. В мае 1096 года германская армия численностью около 10 000 человек, возглавляемая мелким французским рыцарем Вальтером Готье (Голяком), графом Эмихо Лейнингенским и рыцарем Фолькмаром, отправилась на север через долину Рейна — в противоположном Иерусалиму направлении — и устроила массовую резню евреев в Майнце, Кельне, Бамберге и других городах Германии.

Проповедники крестового похода только разжигали антисемитские настроения. Призывы бороться с евреями и мусульманами — главными, по мнению церковников, врагами христианства — люди воспринимали как прямое руководство к насилию и погромам. Во Франции и Германии евреи считались главными виновниками распятия Христа, и, так как они находились несравненно ближе, чем далекие мусульмане, люди задавались вопросом — зачем отправляться в опасное путешествие на Восток, если можно покарать врага дома?

Зачастую крестоносцы предоставляли евреям выбор — принять христианство или умереть. Большинство предпочитало смерти отречение, кроме того в еврейских общинах, до которых доходили известия о произволе крестоносцев, были нередки случаи массовых отречений и самоубийств. Согласно хронике Соломона бар Симеона, «один убивал брата, другой — родителей, жену и детей, женихи убивали своих невест, матери — детей».[4] Несмотря на попытки местного духовенства и светских властей предотвратить насилие, тысячи евреев были убиты. В оправдание своих действий крестоносцы приводили слова папы Урбана II, который на Клермонском соборе призвал покарать мечом не только мусульман, но и всех, кто исповедовал любую другую религию, отличную от христианства. Вспышки агрессии против евреев наблюдались на протяжении всей истории крестовых походов, несмотря на то, что церковь официально осуждала массовые убийства мирных жителей и советовала не уничтожать иноверцев, а обращать их в христианство. Иудеи Европы со своей стороны также пытались противостоять крестоносцам — они организовывали отряды самообороны, или же нанимали наёмников для защиты своих кварталов, пытались договариваться о защите с местными иерархами Католической Церкви. Также евреи предупреждали о выдвижении очередных отрядов крестоносцев своих собратьев и даже мусульман в Малой Азии и Сев. Африке и даже собирали средства, которые пересылались через еврейские общины для увеличения экономической мощи мусульманских эмиров, активно боровшихся против вторжений европейцев-христиан и терпимо относящихся к евреям.

Крестовый поход дворянства

После разгрома армии бедняков и массовой резни евреев в августе 1096 года в поход наконец выдвинулось рыцарство под предводительством могущественных дворян из разных регионов Европы. Граф Раймунд Тулузский вместе с папским легатом Адемаром Монтейльским, епископом Ле-Пюи, повел за собой рыцарей Прованса. Норманнов Южной Италии возглавили князь Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред. Братья Готфрид Булонский, Эсташ Булонский и Балдуин Булонский были военачальниками лотарингцев, а воинов Северной Франции повели граф Роберт Фландрский, Роберт Нормандский (старший сын Вильгельма Завоевателя и брат Вильгельма Рыжего, короля Англии), граф Стефан Блуаский и Гуго Вермандуа (сын Анны Киевской и младший брат Филиппа I, короля Франции).

Дорога в Иерусалим

Проводником крестоносцев через Малую Азию был армянский князь Баграт — брат владетеля крупнейшего армянского княжества в Приевфратье Васила Гоха[5]. Матеос Урхаеци сообщает, что с выходом армии крестоносцев из Никеи письма с извещением об этом были посланы владетелю Горной Киликии Константину Рубениду и правителю Эдессы Торосу[5] Пересекая Азию в разгар лета, воины страдали от жары, недостатка воды и провианта. Некоторые, не выдержав тягот похода, погибали, пало много лошадей. Время от времени крестоносцы получали помощь деньгами и пищей от братьев по вере — как от местных христиан, так и от оставшихся в Европе, — но по большей части им приходилось добывать пропитание самостоятельно, разоряя земли, через которые пролегал их путь. Военачальники крестового похода продолжали оспаривать друг у друга главенство, однако ни один из них не обладал достаточным авторитетом, чтобы взять на себя роль полноценного лидера. Духовным вождём похода был, безусловно, Адемар Монтейльский, епископ Ле-Пю.

Когда крестоносцы миновали Киликийские врата, армию покинул Балдуин Булонский. С небольшим отрядом воинов он отправился собственным маршрутом через Киликию и в начале 1098 года прибыл в Эдессу, где завоевал доверие местного правителя Тороса и был назначен его преемником. В том же году Торос Эдесский был убит в результате заговора Балдуина. Таким образом, первой жертвой крестоносцев стал правитель христианского государства, хотя целью крестового похода его участники провозгласили борьбу с «неверными» и освобождение «гроба господня». После убийства Тороса было образовано графство Эдесское — первое государство крестоносцев на Ближнем Востоке[5].

Осада Никеи

В 1097 году отряды крестоносцев, разгромив армию турецкого султана К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4262 дня], начали осаду Никеи. Византийский император, Алексей I Комнин, заподозрил, что крестоносцы, взяв город, не отдадут его ему (по вассальной присяге крестоносцев (1097), крестоносцы должны были отдать захваченные города и территории ему, Алексию). И, после того, как стало ясно, что Никея рано или поздно падёт, император Алексий послал в город послов с требованием сдаться ему. Горожане были вынуждены согласиться, и 19 июня, когда крестоносцы приготовились к штурму города, они с огорчением обнаружили, что им сильно «помогла» византийская армия. После этого крестоносцы двинулись дальше по Анатолиийскому плоскогорью на главную цель похода — Иерусалим.

Осада Антиохии

Осенью армия крестоносцев достигла Антиохии, которая стояла на полпути между Константинополем и Иерусалимом, и 21 октября 1097 года осадила город. После восьми месяцев осады, ранним утром 3 июня 1098 года, крестоносцы ворвались в город. Открыть ворота им помогло предательство армянина-оружейника Фируза. В городе крестоносцы устроили кровавую резню: «все площади города были забиты телами мертвецов, так что никто не мог находиться там из-за сильного зловония». Эмир Яги-Сиана, в сопровождении 30 воинов, бежал из города оставив свою семью и детей, но затем сопровождающие бросили его и он был убит и обезглавлен местными жителями-армянами. К вечеру крестоносцы захватили весь город за исключением цитадели на юге города. Через четыре дня, 7 июня, подошла армия Кербоги и после неудачного штурма осадила его.

В понедельник 28 июня готовые к бою крестоносцы вышли из города — «фаланги, выстроившись поотрядно, стояли друг против друга и готовились начать сражение, граф Фландрский сошёл с коня и, трижды простёршись на земле, воззвал к Богу о помощи». Затем хронист Раймунд Ажильский пронёс перед воинами Святое копьё. Кербога, решив, что без труда расправится с немногочисленным войском противника, не внял советам своих генералов и решил атаковать всю армию целиком, а не каждую дивизию по очереди. Он пошёл на хитрость и отдал приказ изобразить отступление, чтобы увлечь крестоносцев в более сложную для сражения местность.

Рассредотачиваясь по окрестным холмам, мусульмане по приказу Кербоги поджигали за собой траву и осыпали градом стрел преследующих их христиан, и многие воины были убиты (в том числе знаменосец Адемара Монтейльского). Однако воодушевлённых крестоносцев было не остановить — они устремились «на иноплеменников, как огонь, что сверкает на небе и сжигает горы».[6] Рвение их разгорелось до такой степени, что многим воинам явилось видение святых Георгия, Димитрия и Маврикия, скачущих в рядах христианской армии. Само сражение было коротким — когда крестоносцы наконец нагнали Кербогу, сельджуки запаниковали, «передовые конные отряды обратились в бегство, и было предано мечу множество ополченцев, добровольцев, вступивших в ряды борцов за веру, горевших желанием защитить мусульман».

Осада Иерусалима

Штурм Иерусалима начался на рассвете 14 июля. Крестоносцы забрасывали город камнями из метательных машин, а мусульмане осыпали их градом стрел и бросали со стен утыканные гвоздями «просмоленные деревяшки, обертывая их в горящие тряпки». Обстрел камнями, однако, не причинил городу особого вреда, так как мусульмане защитили стены мешками, набитыми хлопком и отрубями, которые смягчали удар. Под непрекращающимся обстрелом — как пишет Гийом Тирский, «стрелы и дротики сыпались на людей с обеих сторон, подобно граду» — крестоносцы пытались придвинуть к стенам Иерусалима осадные башни, однако им мешал опоясывающий город глубокий ров, который начали засыпать ещё 12 июля[7].

Сражение продолжалось весь день, однако город держался. Когда наступила ночь, обе стороны продолжали бодрствовать — мусульмане боялись, что последует новая атака, а христиане опасались, что осажденным удастся каким-то образом поджечь осадные орудия. Утром 15 июля, когда ров был засыпан, крестоносцы смогли наконец беспрепятственно приблизить башни к крепостным стенам и поджечь защищающие их мешки[8]. Это стало переломным моментом в атаке — крестоносцы перекинули на стены деревянные мостки и устремились в город. Первым прорвался рыцарь Летольд, за ним последовали Готфрид Бульонский и Танкред Тарентский. Раймунд Тулузский, армия которого штурмовала город с другой стороны, узнал о прорыве и тоже устремился в Иерусалим через южные ворота. Увидев, что город пал, эмир гарнизона башни Давида сдался и открыл Яффские ворота[9].

Последствия

Государства, основанные крестоносцами после Первого Крестового похода[10]:

Государства крестоносцев на Востоке в 1140 году

По окончании 1-го крестового похода на территории Леванта были основаны четыре христианских государства.

Эдесское графство — первое государство, основанное крестоносцами на Востоке. Было основано в 1098 году Балдуином I Булонским. Просуществовало до 1146 года. Столицей его был город Эдесса.

Княжество Антиохия — было основано Боэмундом I Тарентским в 1098 году после взятия Антиохии. Княжество просуществовало до 1268 года.

Иерусалимское королевство, просуществовало вплоть до падения Акры в 1291 году. В подчинении у королевства находилось несколько вассальных сеньорий, в том числе четыре наиболее крупные:

Графство Триполи — последнее из государств, основанных в ходе Первого крестового похода. Было основано в 1105 году графом Тулузы Раймундом IV. Графство просуществовало до 1289 года.

Напишите отзыв о статье "Первый крестовый поход"

Примечания

  1. D. Nicolle, The First Crusade 1096-99: Conquest of the Holy Land, 21
  2. 1 2 D. Nicolle, The First Crusade 1096-99: Conquest of the Holy Land, 32
  3. Хилленбранд К. Крестовые походы. Взгляд с Востока: мусульманская перспектива. СПб.: Издательство «Диля», 2008. — С. 36.
  4. Цитата приводится по книге Леона Полякова. История антисемитизма
  5. 1 2 3 [elar.usu.ru/bitstream/1234.56789/2539/1/adsv-22-09.pdf Степаненко В. П. // "Совет двенадцати ишханов" и Бодуэн Фландрский. К сущности переворота в Эдессе (март 1098 г.) // Античная древность и средние века: Пробл. социал. развития. — Свердловск, 1985. — С. 82—92] [www.peeep.us/e9fcba4d архив]
  6. Матвей Эдесский. Хронография
  7. Гийом (Вильгельм) Тирский. [www.vostlit.info/Texts/rus/Giiom_Tir/frametext.htm История деяний в заморских краях]. Проверено 30 сентября 2011. [www.webcitation.org/64z9Vsxxz Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  8. Гибб, Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. — М.: Центрполиграф, 2009. — С. 36-37.
  9. Йегер О. Всемирная История Том 2. — М.: АСТ, 1999. — С. 273-274.
  10. [www.istorya.ru/map/krestlands.php История России. Всемирная, мировая история — Исторические карты и схемы проекта «Всемирная история» — государства, основанные крестоносцами после первого крестового похода]
Крестовые походы
1-й крестовый поход
Крестьянский крестовый поход
Германский крестовый поход
Норвежский крестовый поход
Арьергардный крестовый поход
2-й крестовый поход
3-й крестовый поход
4-й крестовый поход
Альбигойский крестовый поход
Крестовый поход детей
5-й крестовый поход
6-й крестовый поход
7-й крестовый поход
Крестовые походы пастушков
8-й крестовый поход
9-й крестовый поход
Северные крестовые походы
Крестовые походы против гуситов
Крестовый поход на Варну

Источники и литература

Источники

  • [www.vostlit.info/Texts/rus/Gvibert/text3.phtml?id=7939 Деяния Бога через франков] / пер. М. М. Стасюлевича // История средних веков в её писателях и исследованиях новейших ученых. — Том III. — СПб., 1887.
  • [www.vostlit.info/Texts/rus/Gvibert/text1.phtml?id=311 Деяния Бога через франков] / пер. Т. И. Кузнецовой // Памятники средневековой латинской литературы X—XII веков. — М.: Наука, 1972.
  • [www.vostlit.info/Texts/rus/Gvibert/text5.phtml?id=8212 Деяния Бога через франков] / пер. М. А. Заборова // История крестовых походов в документах и материалах. — М.: Высшая школа, 1977.
  • [www.vostlit.info/Texts/rus3/Robert/text2.phtml?id=7933 Иерусалимская история] / пер. М. М. Стасюлевича // История средних веков в её писателях и исследованиях новейших ученых. — Том III. — СПб., 1887.
  • [www.vostlit.info/Texts/rus3/Robert/text.phtml Иерусалимская история] / пер. М. А. Заборова // История крестовых походов в документах и материалах. — М.: Высшая школа, 1977.
  • Из хроники Роберта Реймсского «Иерусалимская история» / пер. А. Л. Ястребицкой // Средневековая Европа глазами современников и историков. — М., 1995. — Ч. II. — С. 179—182.
  • Иерусалимская история / пер. М. М. Стасюлевича // История средних веков в её писателях и исследованиях новейших ученых. — Том III. — СПб., 1887. ([www.vostlit.info/Texts/rus3/Fulch/text3.phtml?id=8211 часть I], [www.vostlit.info/Texts/rus3/Fulch/text4.phtml?id=9231 часть II])
  • Иерусалимская история / пер. М. А. Заборова // История крестовых походов в документах и материалах. — М.: Высшая школа, 1977. ([www.vostlit.info/Texts/rus3/Fulch/frametext1.htm часть I], [www.vostlit.info/Texts/rus3/Fulch/text2.phtml?id=1637 часть II])
  • [www.vostlit.info/Texts/rus3/Fulch/text.phtml?id=4452 Иерусалимская история] / пер. А. Н. Слёзкина // Сайт «Восточная литература» — 2008.
  • История средних веков: Хрестоматия / Сост.: В. Е. Степанова, А. Я. Шевеленко. — М., 1969. — Ч. I. — С. 259—262.

Литература

на русском языке
  • Васильев А. А. История Византии. Византия и крестоносцы. М., 1923.
  • Васильев А. А. История Византии. От начала крестовых походов до падения Константинополя. — М., 1989.
  • Добиаш-Рождественская О. А. Эпоха крестовых походов. — Пг., 1918.
  • Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. — М.: Наука, 1980. — 320 с.
  • Заборов М. А. Папство и крестовые походы. М., 1960.
  • История крестовых походов / Под. ред. Дж. Райли-Смита. — М., 1998.
  • Куглер Б. История крестовых походов. — Ростов н/Д., 1998.
  • Мишо Г. История крестовых походов. — М.: Алетейа, 2001. — 368 с.
  • Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. — М., 1992.
  • Лучицкая С. И. Мусульманские идолы // Другие средние века: к 75-летию А. Я. Гуревича / Сост.: И. В. Дубовский и др. — М.-СПб., 2000.
  • Лучицкая С. И. Образ «другого»: мусульмане в хрониках крестовых походов. — СПб., 2001.
  • Райт Дж. К. Географические представления в эпоху крестовых походов. — М., 1988.
  • Успенский Ф. И. [web.archive.org/web/20021115112435/enoth.narod.ru/Crusades/Crusade_Usp00.htm История крестовых походов]. — СПб., 1900—1901.
  • Эпоха крестовых походов / Под. ред. Э. Лависса, А. Рамбо. — Смоленск, 2001.
на других языках
  • Antipin S. J. The First Crusade: A New History: The Roots of Conflict between Christianity and Islam // Cambridge: Cambridge University Press, 2007
  • Armanski G. Es begann in Clermont: Der erste Kreuzzug und die Genese der Gewalt in Europa. — Pfaffenweiler: Centaurus-Verlagsgesellschaft, 1995.
  • Brandt C. D. J. Kruisvarders naar Jeruzalem: Geschiedenis van de eerste kruistoch. — Utrecht: W. de Haan, 1950.
  • Cahen C. An introduction to the First Crusade // Past and Present. — 6 — 1954. — P. 6-29.
  • Chalandon F. Histoire de la première croisade jusqu’à l’élection de Godefroi de Bouillon. — Paris: Picard, 1925.
  • Edgington S. B. The First Crusade (London: Historical Association, 1996).
  • Edgington S. B. The First Crusade in post-war fiction // The Experience of Crusading, 1: Western Approaches / M. Bull and N. Housley. — Cambridge: Cambridge University Press, 2003. — P. 255—280.
  • Flori J. L’idea di crociata // Piacenza e la prima crociata. — Diabasis, 1995. — P. 15-33.
  • Flori J. La Première Croisade: L’Occident chrétien contre l’Islam. — Paris: Editions Complexe, 1992.
  • France J. Les origines de la Première Croisade: un nouvel examen // Autour de la Première Croisade — Publications de la Sorbonne, 1996. — P. 43-56.
  • France J. Victory in the East: A Military History of the First Crusade. — Cambridge: Cambridge University Press, 1994.
  • Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade 1094—1100 // ROL — 6 — 1898. — P. 214—293, 490—549. // ROL — 7 — 1899. — P. 275—399, 430—503. // ROL — 8 — 1 — 1900. — P. 318—382.
  • Heers J. Le implicaziono economiche della prima crociata // Piacenza e la prima crociata.- Diabasis, 1995. — P. 103—124.
  • Heers J. Libérer Jérusalem: La Première Croisade, 1095—1107. — Paris: Perrin, 1995.
  • Hiestand R. Der Erste Kreuzzug in der Welt des ausgehenden 11. Jahr¬hunderts // Der Erste Kreuzzug 1096 und seine Folgen. — Archiv der Evangelischen Kirche im Rheinland, 1996. — S. 1-36.
  • Riley-smith J. S. C. The First Crusade and the Idea of Crusading. — London: Athlone Press, 1986.
  • Riley-smith J. S. C. The First Crusaders, 1095—1131. — Cambridge: Cambridge Univer¬¬¬sity Press, 1997.
  • Röhricht R. Geschichte des Ersten Kreuzzuges. — Innsbruck: Wagner’sche Universitäts-Buchhandlung, 1901.
  • Rousset P. Les origines et les caractères de la Première Croisade. — Neuchâtel: Ed. de la Baconnière, 1945.
  • Ward J. O. Disaster and disaster-response in a medieval context: The First Crusade // Disasters: Image and Context / ed. P. Hinton. — Sydney: Sydney Association for Studies in Culture, 1992. — P. 105—140.

См. также

  • [www.deremilitari.org/biblio/firstcrusade.htm Подробная библиография Первого крестового похода, составленная Аланом В. Мюрреем] // Murray A. V. Bibliography of the First Crusade (1095—1099) — 2004.  (англ.)
  • [deusvult.ru/69-vizantiya-i-ideya-krestovogo-pokhoda.html Византия и идея крестового похода].  (рус.)

Отрывок, характеризующий Первый крестовый поход

Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
– У каждого своя Ахиллесова пятка, – продолжал князь Андрей. – С его огромным умом donner dans ce ridicule! [поддаваться этой мелочности!]
Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома.
В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.
– Я рад, я рад, – проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. – Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.
– Го, го! – сказал старик, оглядывая ее округленную талию. – Поторопилась, нехорошо!
Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
– Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, – сказал он.
Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.
– La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son Mariei, et elle a pleure les larmes de ses yeux, [Княгиня Апраксина, бедняжка, потеряла своего мужа и выплакала все глаза свои,] – говорила она, всё более и более оживляясь.
По мере того как она оживлялась, князь всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.
– Ну, что, Михайла Иванович, Буонапарте то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами всё его пустым человеком считали.
Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет.
– Он у меня тактик великий! – сказал князь сыну, указывая на архитектора.
И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.
– Всё кажется хорошим, что было прежде, – сказал он, – а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?
– Это кто тебе сказал? Кто сказал? – крикнул князь. – Суворов! – И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. – Суворов!… Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов… Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс кригс вурст шнапс рат. Ему чорт не рад. Вот пойдете, эти хофс кригс вурст раты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, – продолжал он, – вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый Йорк, в Америку, за французом Моро послали, – сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. – Чудеса!… Что Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!…
– Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, – сказал князь Андрей, – только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте всё таки великий полководец!
– Михайла Иванович! – закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. – Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.
– Как же, ваше сиятельство, – отвечал архитектор.
Князь опять засмеялся своим холодным смехом.
– Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.
– Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? – заключил он. – А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой то, где он показал себя?
– Это длинно было бы, – отвечал сын.
– Ступай же ты к Буонапарте своему. M lle Bourienne, voila encore un admirateur de votre goujat d'empereur! [вот еще поклонник вашего холопского императора…] – закричал он отличным французским языком.
– Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince. [Вы знаете, князь, что я не бонапартистка.]
– «Dieu sait quand reviendra»… [Бог знает, вернется когда!] – пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из за стола.
Маленькая княгиня во всё время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.
– Сomme c'est un homme d'esprit votre pere, – сказала она, – c'est a cause de cela peut etre qu'il me fait peur. [Какой умный человек ваш батюшка. Может быть, от этого то я и боюсь его.]
– Ax, он так добр! – сказала княжна.


Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенный из под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: всё было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.
В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было итти на войну, грустно ли бросить жену, – может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.
– Мне сказали, что ты велел закладывать, – сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), – а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, – прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.
Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства.
– А где Lise? – спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос.
– Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. Ax, Andre! Que! tresor de femme vous avez, [Ax, Андрей! Какое сокровище твоя жена,] – сказала она, усаживаясь на диван против брата. – Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.
Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.
– Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, Аndre! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c'est tout pardonner. [Кто всё поймет, тот всё и простит.] Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.
– Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, – сказал он.
– Я другое дело. Что обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, Andre, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я… ты меня знаешь… как я бедна en ressources, [интересами.] для женщины, привыкшей к лучшему обществу. M lle Bourienne одна…
– Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, – сказал князь Андрей.
– О, нет! Она очень милая и добрая,а главное – жалкая девушка.У нее никого,никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я,ты знаешь,и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна… Mon pere [Отец] ее очень любит. Она и Михаил Иваныч – два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon pеre взял ее сиротой sur le pavе, [на мостовой,] и она очень добрая. И mon pere любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.
– Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? – вдруг спросил князь Андрей.
Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.
– МНЕ?… Мне?!… Мне тяжело?! – сказала она.
– Он и всегда был крут; а теперь тяжел становится, я думаю, – сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.
– Ты всем хорош, Andre, но у тебя есть какая то гордость мысли, – сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, – и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме veneration, [глубокого уважения,] может возбудить такой человек, как mon pere? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.
Брат недоверчиво покачал головой.
– Одно, что тяжело для меня, – я тебе по правде скажу, Andre, – это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, что ясно, как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним.
– Ну, мой друг, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, – насмешливо, но ласково сказал князь Андрей.
– Аh! mon ami. [А! Друг мой.] Я только молюсь Богу и надеюсь, что Он услышит меня. Andre, – сказала она робко после минуты молчания, – у меня к тебе есть большая просьба.
– Что, мой друг?
– Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, – сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что то, но еще не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что то.
Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.
– Ежели бы это и стоило мне большого труда… – как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей.
– Ты, что хочешь, думай! Я знаю, ты такой же, как и mon pere. Что хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах… – Она всё еще не доставала того, что держала, из ридикюля. – Так ты обещаешь мне?
– Конечно, в чем дело?
– Andre, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать. Обещаешь?
– Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет… Чтобы тебе сделать удовольствие… – сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. – Очень рад, право очень рад, мой друг, – прибавил он.
– Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, – сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом в серебряной ризе на серебряной цепочке мелкой работы.
Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.
– Пожалуйста, Andre, для меня…
Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо.
– Merci, mon ami. [Благодарю, мой друг.]
Она поцеловала его в лоб и опять села на диван. Они молчали.
– Так я тебе говорила, Andre, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Lise, – начала она. – Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь.
– Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты всё это говоришь мне?
Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.
– Я ничего не говорил тебе, а тебе уж говорили . И мне это грустно.
Красные пятна еще сильнее выступили на лбу, шее и щеках княжны Марьи. Она хотела сказать что то и не могла выговорить. Брат угадал: маленькая княгиня после обеда плакала, говорила, что предчувствует несчастные роды, боится их, и жаловалась на свою судьбу, на свекра и на мужа. После слёз она заснула. Князю Андрею жалко стало сестру.
– Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою жену , и сам ни в чем себя не могу упрекнуть в отношении к ней; и это всегда так будет, в каких бы я ни был обстоятельствах. Но ежели ты хочешь знать правду… хочешь знать, счастлив ли я? Нет. Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю…
Говоря это, он встал, подошел к сестре и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб. Прекрасные глаза его светились умным и добрым, непривычным блеском, но он смотрел не на сестру, а в темноту отворенной двери, через ее голову.
– Пойдем к ней, надо проститься. Или иди одна, разбуди ее, а я сейчас приду. Петрушка! – крикнул он камердинеру, – поди сюда, убирай. Это в сиденье, это на правую сторону.
Княжна Марья встала и направилась к двери. Она остановилась.
– Andre, si vous avez. la foi, vous vous seriez adresse a Dieu, pour qu'il vous donne l'amour, que vous ne sentez pas et votre priere aurait ete exaucee. [Если бы ты имел веру, то обратился бы к Богу с молитвою, чтоб Он даровал тебе любовь, которую ты не чувствуешь, и молитва твоя была бы услышана.]
– Да, разве это! – сказал князь Андрей. – Иди, Маша, я сейчас приду.
По дороге к комнате сестры, в галлерее, соединявшей один дом с другим, князь Андрей встретил мило улыбавшуюся m lle Bourienne, уже в третий раз в этот день с восторженною и наивною улыбкой попадавшуюся ему в уединенных переходах.
– Ah! je vous croyais chez vous, [Ах, я думала, вы у себя,] – сказала она, почему то краснея и опуская глаза.
Князь Андрей строго посмотрел на нее. На лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав.
Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время.
– Non, mais figurez vous, la vieille comtesse Zouboff avec de fausses boucles et la bouche pleine de fausses dents, comme si elle voulait defier les annees… [Нет, представьте себе, старая графиня Зубова, с фальшивыми локонами, с фальшивыми зубами, как будто издеваясь над годами…] Xa, xa, xa, Marieie!
Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены.
Он тихо вошел в комнату. Княгиня, толстенькая, румяная, с работой в руках, сидела на кресле и без умолку говорила, перебирая петербургские воспоминания и даже фразы. Князь Андрей подошел, погладил ее по голове и спросил, отдохнула ли она от дороги. Она ответила и продолжала тот же разговор.
Коляска шестериком стояла у подъезда. На дворе была темная осенняя ночь. Кучер не видел дышла коляски. На крыльце суетились люди с фонарями. Огромный дом горел огнями сквозь свои большие окна. В передней толпились дворовые, желавшие проститься с молодым князем; в зале стояли все домашние: Михаил Иванович, m lle Bourienne, княжна Марья и княгиня.
Князь Андрей был позван в кабинет к отцу, который с глазу на глаз хотел проститься с ним. Все ждали их выхода.
Когда князь Андрей вошел в кабинет, старый князь в стариковских очках и в своем белом халате, в котором он никого не принимал, кроме сына, сидел за столом и писал. Он оглянулся.
– Едешь? – И он опять стал писать.
– Пришел проститься.
– Целуй сюда, – он показал щеку, – спасибо, спасибо!
– За что вы меня благодарите?
– За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься. Служба прежде всего. Спасибо, спасибо! – И он продолжал писать, так что брызги летели с трещавшего пера. – Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе, – прибавил он.
– О жене… Мне и так совестно, что я вам ее на руки оставляю…
– Что врешь? Говори, что нужно.
– Когда жене будет время родить, пошлите в Москву за акушером… Чтоб он тут был.
Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына.
– Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, – говорил князь Андрей, видимо смущенный. – Я согласен, что и из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видела, и она боится.
– Гм… гм… – проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. – Сделаю.
Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся.
– Плохо дело, а?
– Что плохо, батюшка?
– Жена! – коротко и значительно сказал старый князь.
– Я не понимаю, – сказал князь Андрей.
– Да нечего делать, дружок, – сказал князь, – они все такие, не разженишься. Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь.
Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять засмеялся своим холодным смехом.
Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма, с своею привычною быстротой, схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу.
– Что делать? Красива! Я всё сделаю. Ты будь покоен, – говорил он отрывисто во время печатания.
Андрей молчал: ему и приятно и неприятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну.
– Слушай, – сказал он, – о жене не заботься: что возможно сделать, то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда.
Он говорил такою скороговоркой, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь.
– Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь – вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно.
– Всё исполню, батюшка, – сказал он.
– Ну, теперь прощай! – Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. – Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне старику больно будет… – Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: – а коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет… стыдно! – взвизгнул он.
– Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, – улыбаясь, сказал сын.
Старик замолчал.
– Еще я хотел просить вас, – продолжал князь Андрей, – ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас… пожалуйста.
– Жене не отдавать? – сказал старик и засмеялся.
Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что то дрогнуло в нижней части лица старого князя.
– Простились… ступай! – вдруг сказал он. – Ступай! – закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета.
– Что такое, что? – спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках.
Князь Андрей вздохнул и ничего не ответил.
– Ну, – сказал он, обратившись к жене.
И это «ну» звучало холодною насмешкой, как будто он говорил: «теперь проделывайте вы ваши штуки».
– Andre, deja! [Андрей, уже!] – сказала маленькая княгиня, бледнея и со страхом глядя на мужа.
Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо.
Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло.
– Adieu, Marieie, [Прощай, Маша,] – сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты.
Княгиня лежала в кресле, m lle Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, всё еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его. Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания. Только что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась и выглянула строгая фигура старика в белом халате.
– Уехал? Ну и хорошо! – сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь.



В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова.
11 го октября 1805 года один из только что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали), на нерусский народ, c любопытством смотревший на солдат, полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где нибудь в середине России.
С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру, и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем не докланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились; адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу 2 000 людей, из которых каждый знал свое место, свое дело и из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст.
Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно, было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им, что все его силы душевные заняты только полком; но, несмотря на то, его подрагивающая походка как будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол.
– Ну, батюшка Михайло Митрич, – обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир улыбаясь подался вперед; видно было, что они были счастливы), – досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных… А?
Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся.
– И на Царицыном лугу с поля бы не прогнали.
– Что? – сказал командир.
В это время по дороге из города, по которой расставлены были махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади.
Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором oн шел – в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений.
К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями итти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считая выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этою целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки.
– Наделали дела! – проговорил он. – Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, – обратился он с упреком к батальонному командиру. – Ах, мой Бог! – прибавил он и решительно выступил вперед. – Господа ротные командиры! – крикнул он голосом, привычным к команде. – Фельдфебелей!… Скоро ли пожалуют? – обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо относившейся к лицу, про которое он говорил.
– Через час, я думаю.
– Успеем переодеть?
– Не знаю, генерал…
Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны) и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, натягивали их в рукава.
Через полчаса всё опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир, опять подрагивающею походкой, вышел вперед полка и издалека оглядел его.
– Это что еще? Это что! – прокричал он, останавливаясь. – Командира 3 й роты!..
– Командир 3 й роты к генералу! командира к генералу, 3 й роты к командиру!… – послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера.
Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в 3 ю роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно от невоздержания) носу выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он запыхавшись подходил, по мере приближения сдерживая шаг.
– Вы скоро людей в сарафаны нарядите! Это что? – крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3 й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. – Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?… Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!… А?…
Ротный командир, не спуская глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасенье.
– Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? – строго шутил полковой командир.
– Ваше превосходительство…
– Ну что «ваше превосходительство»? Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство – никому неизвестно.
– Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный… – сказал тихо капитан.
– Что он в фельдмаршалы, что ли, разжалован или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.
– Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.
– Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, – сказал полковой командир, остывая несколько. – Разрешил? Вам что нибудь скажешь, а вы и… – Полковой командир помолчал. – Вам что нибудь скажешь, а вы и… – Что? – сказал он, снова раздражаясь. – Извольте одеть людей прилично…
И полковой командир, оглядываясь на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому понравилось, и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3 й роте.
– Кааак стоишь? Где нога? Нога где? – закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель.
Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала.
– Зачем синяя шинель? Долой… Фельдфебель! Переодеть его… дря… – Он не успел договорить.
– Генерал, я обязан исполнять приказания, но не обязан переносить… – поспешно сказал Долохов.
– Во фронте не разговаривать!… Не разговаривать, не разговаривать!…
– Не обязан переносить оскорбления, – громко, звучно договорил Долохов.
Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.
– Извольте переодеться, прошу вас, – сказал он, отходя.


– Едет! – закричал в это время махальный.
Полковой командир, покраснел, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.
– Смир р р р на! – закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.
По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2 000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.
Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го го го го ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался; потом Кутузов рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.
По тому, как полковой командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, – видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с большим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.
Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка. Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шло человек 20 свиты. Господа свиты разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант. Это был князь Болконский. Рядом с ним шел его товарищ Несвицкий, высокий штаб офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, и улыбающимся красивым лицом и влажными глазами; Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь в точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Несвицкий смеялся и толкал других, чтобы они смотрели на забавника.