Кропоткин, Пётр Алексеевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Пётр Алексеевич Кропоткин

ок. 1900 г.
Место рождения:

Москва, Московская губерния, Российская империя

Место смерти:

Дмитров, Московская губерния, РСФСР

Страна:

Российская империя Российская империя
Российская республика
РСФСР

Школа/традиция:

Философия XIX века, Философия XX века

Направление:

анархизм

Основные интересы:

кооперация, взаимопомощь, труд, власть, федерализм, география, история, этика

Значительные идеи:

анархо-коммунизм, «взаимопомощь как фактор эволюции»

Оказавшие влияние:

Бакунин, Прудон[1], народники

Испытавшие влияние:

все последующие теоретики анархизма и родственных течений

Князь Пётр Алексе́евич Кропо́ткин (27 ноября (9 декабря) 1842, Москва — 8 февраля 1921, Дмитров, Дмитровский уезд, Московская губерния, РСФСР) — русский революционер-анархист и учёный, географ, геоморфолог, историк, публицист из рода Кропоткиных. Создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.



Содержание

Биография

Происхождение

Родился 27 ноября (9 декабря) 1842 в Москве. Его семья принадлежала к древнему роду князей Смоленских, Рюриковичей в тридцатом поколении. Фамилия происходила от прозвища князя Дмитрия Васильевича Крапотки (Кропотки), современника Ивана III. Отец революционера, князь Алексей Петрович Кропоткин (1805—1871) — генерал-майор, владел в трёх губерниях имениями с более чем 1200 крепостных мужиков с семьями. Мать, Екатерина Николаевна Сулима, умерла, когда Петру было три с половиной года. По линии матери Пётр — внук героя Отечественной войны 1812 года генерала Н. С. Сулимы. Князь является прямым потомком атамана запорожских казаков Ивана Михайловича Сулимы, заслужившего у народа добрую память тем, что он уничтожил со своим отрядом крепость Кодак, стоявшую на пути беженцев из Речи Посполитой в Запорожскую вольницу.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1313 дней]

Образование и военная служба

Среднее образование получил в 1-й Московской гимназии, окончил с отличием Пажеский корпус (1862 год), был произведён в офицеры. После окончания Пажеского корпуса добровольно избрал военную службу в Сибири в казачьих частях. 8 октября 1862 года 19-летний Пётр был назначен в Читу в чине есаула чиновником по особым поручениям при и. о. губернатора Забайкальской области генерал-майоре Болеславе Казимировиче Кукеле.

Под командованием Кукеля прослужил в Амурском казачьем войске несколько лет. Участвовал в экспедициях в Восточной Сибири, в Маньчжурии, сплавлялся по рекам Ингода, Шилка, Амур, (1864—1865 гг.), где занимался геологическими, орографическими, картографическими и палеогляциологическими исследованиями.

В 1864 году, под именем «купца Петра Алексеева», пересёк Маньчжурию с запада на восток, следуя из Старо-Цурухайтуя в Благовещенск через горы Большого Хингана (2034 м). Обнаружил вулканогенный рельеф в хребте Ильхури-Алинь (1290 м)… Осенью того же года участвовал в экспедиции Г. Ф. Черняева по реке Сунгари, от устья до города Гирина, на пароходе «Уссури». Собрал материал по общественному устройству бурят, якутов и тунгусов.

В 1865 г. совершил экспедицию в Восточные Саяны, прошёл всё течение реки Иркут (488 км, левый приток Ангары). Обследовал Тункинскую котловину и верхнее течение реки Ока (тж. левый приток Ангары), где открыл вулканические кратеры.

В 1866 г. возглавил Витимскую экспедицию Восточно-Сибирского отделения Императорского Русского географического общества[2]. В мае 1866 г. экспедиция, вышедшая из Иркутска, достигла Лены и спустилась по ней на 1500 км вниз к устью Витима. Оттуда повернула на юг, поднялась на Патомское плато (1771 м), пересекла его в верхнем течении реки Жуя (337 км, бассейн Олёкмы), где достигла Ленских золотых рудников и продолжила путь на юг. В районе рудников Кропоткин открыл ледниковые наносы, послужившие основанием для доказательства наличия в прошлом ледникового покрова Сибири. Экспедиция пересекла хребет Кропоткин (открыт Петром Алексеевичем, высота — 1647 м, служит водоразделом Жуи и Витима) и хребты Делюн-Уранский (2287 м) и Северо-Муйский (2561 м), достигла реки Муя (288 км, левый приток Витима). Продолжая движение на юг, завершила открытие Южно-Муйского хребта, пересекла Витимское плато (1200—1600 м) и Яблоновые горы (1680 м). И по реке Чита спустилась к одноимённому городу. На левом берегу реки были открыты северо-восточные отроги хребта Черского.

Кропоткин встречался с декабристами Д. И. Завалишиным и И. И. Горбачевским, ссыльнокаторжным революционером М. Л. Михайловым.

Участвовал в комиссиях — по подготовке проекта реформ тюрем и систем ссылки, а также над составлением проекта городского самоуправления, однако вскоре был разочарован существующим управленческим аппаратом и потерял интерес к идее реформистского преобразования.

В газете «Московские ведомости» и, чаще, в воскресном приложении к ней («Современная летопись»), в журналах «Русский вестник», «Записки для чтения» и др. печатал свои путевые заметки о Сибири, Забайкалье, Маньчжурии.

Весной 1867 года, после восстания польских каторжан 1866 года, — Пётр и его брат Александр расстались с военной службой. Ни тот, ни другой не участвовали в подавлении этого восстания.

Студенческие годы и научная деятельность

В начале осени 1867 года Кропоткин и его брат со всей семьёй переехали в Санкт-Петербург. Тогда же 24-летний Пётр поступил на математическое отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета и одновременно на гражданскую службу в Статистический комитет Министерства внутренних дел, которым руководил крупный учёный-географ и путешественник П. П. Семёнов (Тян-Шанский). В 1868 году был избран членом Императорского Русского географического общества (ИРГО), в ноябре 1868 г. избран секретарём Отделения физической географии ИРГО[3], награждён золотой медалью за отчёт об Олёкминско-Витимской экспедиции.

Зарабатывал переводами (в том числе Спенсера, Дистервега), написанием научных фельетонов для газеты «Петербургские ведомости». При этом несколько лет занимается научной работой на тему строения горной Азии и законов расположения её хребтов и плоскогорий.

Эту работу я считаю моим главным вкладом в науку. Вначале я намеревался написать объёмистую книгу, в которой мои взгляды на орографию Сибири подтверждались бы подробным разбором каждого отдельного хребта, но когда в 1873 году я увидал, что меня скоро арестуют, я ограничился тем, что составил карту, содержащую мои взгляды, и приложил объяснительный очерк. И карта, и очерк были изданы Географическим обществом под наблюдением брата, когда я уже сидел в Петропавловской крепости. Петерман, составлявший тогда свою карту Азии и знавший мои предварительные работы, принял мою схему для атласа Штиллера и своего карманного маленького атласа, где орография так превосходно была выражена гравюрою на стали. Впоследствии её приняло большинство картографов.

Среди других его работ в ИРГО имеет большое значение блестяще написанная им записка «Доклад комиссии по снаряжению экспедиции в северные моря» («Известия ИРГО», VII, 1871). В этой записке предлагалось снарядить большую морскую экспедицию от Новой Земли к Берингову проливу. Кропоткин предполагал стать во главе этой разведочной экспедиции — но министерство финансов не отпустило денег на приобретение судна... Между тем, изучая литературу для упомянутой записки, Кропоткин пришёл к выводу, что

К северу от Новой Земли должна существовать земля, лежащая под более высокой широтой, чем Шпицберген. На это указывали: неподвижное состояние льда на северо-запад от Новой Земли, камни и грязь, находимые на плавающих здесь ледяных полях, и некоторые другие мелкие признаки. Кроме того, если бы такая земля не существовала, то холодное течение, несущееся от Берингова пролива к Гренландии, непременно достигло бы Нордкапа и покрыло бы берега Кольского полуострова льдом, как это мы видим на крайнем севере Гренландии.

Земля, существование которой предсказал Кропоткин, была в 1873 г. открыта австрийской экспедицией Пайера-Вейпрехта и названа в честь кайзера — Землёй Франца-Иосифа[4].

Летом 1871 года Кропоткин отправился от Географического общества в научно-исследовательскую поездку по Финляндии и Швеции, с целью изучения глетчеров. Однако «разъедающее противоречие» окружающего мира заставило его отставить научную деятельность на второй план.

Осенью, вернувшись в Москву, узнал о смерти своего отца.

Поездка в Европу. Первый Интернационал

В 1872 году Кропоткин получил разрешение на поездку за границу. В Бельгии и Швейцарии он встретился с представителями российских и европейских революционных организаций, в том же году вступил в Юрскую федерацию Первого Интернационала (реальным лидером которой был Михаил Бакунин).

«Чайковцы»

По возвращении в Россию, не оставляя работу секретаря отдела физической географии Русского географического общества, Кропоткин стал членом наиболее значительной из ранних народнических организаций — «Большого общества агитации», известного как кружок «чайковцев». Вместе с другими членами кружка он вёл революционную агитацию среди рабочих Петербурга, был одним из инициаторов «хождения в народ».

Арест, заключение и побег

21 марта 1874 года 31-летний Пётр Кропоткин сделал сенсационный доклад в Географическом обществе о существовании в недалёком прошлом ледниковой эпохи. А на следующий день он был арестован за принадлежность к тайному революционному кружку и заключён в тюрьму в Петропавловской крепости.

Значимость сделанного учёным в науке была столь велика, что ему, по личному распоряжению Александра II, были предоставлены перо, бумага и возможность работать в тюрьме, где им была написана работа «Исследования о ледниковом периоде», обосновывающая ледниковую теорию — одну из важнейших в науках о Земле. Кропоткин предсказал существование и рассчитал координаты Земли Франца-Иосифа, Северной Земли и Барьера Кропоткина (цепь полярных островов на севере Баренцева и Карского морей — от Земли Франца-Иосифа до Северной Земли)[5] в целом, благодаря чему сохранился суверенитет России над открытыми им землями, несмотря на их первые посещения иностранными, а не русскими, экспедициями)[6],

Условия тюремного заключения, напряжённый умственный труд подорвали здоровье Кропоткина. С признаками цинги он был переведён в арестантское отделение Николаевского военного госпиталя. 30 июля 1876 года Кропоткин совершил побег из арестантского отделения (двухэтажный флигель за главным зданием).

Громадный Николаевский военный госпиталь, на Песках, вмещавший, насколько мне помнится, от тысячи до двух тысяч больных, состоял из главного корпуса, фасадом на улице, и множества флигелей и бараков, расположенных позади него. Одно из этих надворных зданий было занято заключёнными под стражу больными и называлось «арестантским отделением». Из него совершил свой замечательный побег П. А. Кропоткин в 1876 г.

Для дежурства по Николаевскому госпиталю наряжались по два офицера от одного и того же полка. Младший дежурил исключительно по арестантскому отделению, из которого не имел права отлучаться. Старший имел надзор за всем госпиталем, включая, на моей ещё памяти, и арестантское отделение, куда он приходил навещать своего более одинокого товарища по полку.

В. Г. Чертков, Дежурство в военных госпиталях.

Вскоре Кропоткин покинул Российскую империю, пробравшись через Финляндию, Швецию и Норвегию, из Христиании отплыл в Гулль (Англия).

Эмиграция (1876—1917)

Покидая Россию, Кропоткин надеялся через несколько месяцев, когда активные поиски будут прекращены, вернуться под другим именем. Сначала он прибыл в Великобританию, где находился недолго. Революционные интересы звали его в Швейцарию, и, как только это стало возможным (в январе 1877 года), он выехал из Лондона.

В Швейцарии Пётр Алексеевич поселился в Ла-Шо-де-Фон, небольшом городе, где население занималось преимущественно часовым ремеслом. Часовщики составляли главную аудиторию анархистской пропаганды, из часовщиков же выходили и некоторые лидеры этого движения[7].

Кропоткин был всегда завален работой: писал для разных учёных органов, переводил для наших ежемесячных журналов с иностранных языков, которых знал множество; но более всего времени отнимали у него, кроме издаваемого им французского листка, частые выступления на анархических собраниях. Он считался выдающимся оратором. Действительно, Кропоткин обладал всеми качествами, необходимыми для влияния на массы: привлекательной внешностью, страстностью, пламенностью, хорошим голосом и дикцией. По всесторонности развития он, несомненно, стоял значительно выше всех тогдашних последователей Бакунина, не исключая и Реклю… Решительно все, как русские, так и иностранцы, относились к нему с большим уважением и симпатией.

Л. Г. Дейч[8].

18 марта 1877 года, в шестую годовщину Парижской коммуны, вместе с другими членами Юрской федерации принял участие в демонстрации, состоявшейся в Берне. В сентябре, в качестве делегата от Швейцарской Юры, участвовал в двух конгрессах анархистов в Бельгии: 6—8 сентября в Вервье, 9—15 сентября в Генте, где бельгийская полиция попыталась арестовать его. Однако ему удалось благополучно скрыться и добраться до Лондона. Оттуда Кропоткин отправился в Париж, где встречался с французскими социалистами.

Весной 1878 года, после очередной годовщины Коммуны, в Париже был осуществлён ряд репрессий, из-за чего Пётр Алексеевич, случайно избежав ареста, покинул Францию. Он снова вернулся в Швейцарию, поселившись в Женеве.

В 1878 году, в свои 36 лет, Пётр Алексеевич женился на Софье Григорьевне Ананьевой-Рабинович, молодой девушке, приехавшей учиться в Швейцарию из Томска. Вскоре после женитьбы они переехали из Женевы в Кларан.

Романские страны стали главной ареной деятельности Кропоткина. Основные силы он прикладывал в пропаганду и агитацию на французском языке. В феврале 1879 года начала выходить газета «Le Révolté» («Бунтарь»), созданная Кропоткиным и его помощниками[7].

В 1881 году швейцарское правительство, по предложению правительства Российской империи, предписало Кропоткину, как опасному революционеру, покинуть пределы страны. Кропоткин переехал во Францию.

22 декабря 1882 года Кропоткин вместе с лионскими анархистами был арестован французской полицией по обвинению в организации взрывов в Лионе. В январе 1883 года в Лионе состоялся суд; под давлением правительства Российской империи Пётр Алексеевич был приговорён к пятилетнему тюремному заключению по обвинению «за принадлежность к Интернационалу», которого к тому времени уже не существовало. Не помог протест левых депутатов парламента Франции, не помогла и петиция виднейших общественных деятелей, подписанная Гербертом Спенсером, Виктором Гюго, Эрнестом Ренаном, Суинберном и др. Как до суда, так и в течение двух месяцев после него, Кропоткин находился в лионской тюрьме.

В середине марта Кропоткина в числе 22 других заключённых по Лионскому процессу перевели в центральную тюрьму в Клерво. За год тюремного заключения состояние его здоровья ухудшилось: мучили боли в боку, цинга и малярия. Но благодаря стараниям жены Кропоткина, заботившейся о нём в течение всего срока заключения, условия содержания вскоре улучшились, появилась возможность работать. В Клерво Кропоткин написал на английском языке статью «Чем должна быть география» (впервые опубликована в 1885 года в журнале «The Nineteenth Century»  (англ.) («Девятнадцатый век»)). В середине января 1886 года, благодаря протестам левых депутатов и целого ряда общественных деятелей, Кропоткин получил свободу.

Весной 1886 г. он вместе с семьёй переселился в Великобританию, где проживал вплоть до 1917 года[7]. Здесь Кропоткин продолжил своё сотрудничество с «Британской энциклопедией», для которой он в 1875—1911 гг. написал ряд статей по географии России, таких, как «Russia» (1908 Encyclopedia), «Cossacks» (1911 Encyclopedia) и др. Наибольшую ценность представляет статья «Siberia» (1902 Encyclopedia), основанная, в значительной мере, на личных исследованиях и открытиях есаула Кропоткина. Активно сотрудничал князь Кропоткин и в «Энциклопедии Чемберса»К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2151 день].

В 1897 г. Кропоткин посетил Канаду и высказал мысль о геологическом родстве Канады и Сибири.

В 1912 году анархисты Европы, Америки и Австралии торжественно отметили 70-летие со дня рождения Кропоткина.

В 1914 году, в начале Первой мировой войны, князь Кропоткин, на страницах «Русских Ведомостей», высказал твёрдую про-Антантовскую позицию.

Возвращение в Россию

В мае 1917 года, после Февральской революции, 74-летний Пётр Алексеевич Кропоткин вернулся в Россию.

30 мая 1917 года в 2 часа 30 минут Кропоткин прибыл на Финляндский вокзал в Петроград. В зале его ждали военный министр Александр Керенский и старый друг Николай Чайковский, ставший после Февральской революции депутатом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

Печать широко отметила приезд старого эмигранта. По случаю возвращения Кропоткин получал поздравления как от частных лиц, так и от общественных и государственных организаций.

Отвечая 17 июня на приветствие солдат Семёновского полка, Кропоткин, в духе своих прежних оборонческих статей и писем, призвал их, «во-первых, сохранить то, что нам дала наша революция. Не позволить императорам германскому и австрийскому вырвать у нас дорогую нам свободу и, во-вторых,.. приступить к строительству новых форм жизни, таких, чтобы доставить каждому и каждой благосостояние в обмен на их труд, облегчить им полную возможность развития и сознательного участия в устройстве новой общественной жизни»[9][10].

После Февральской революции возникавшие комитеты, клубы, общества стремились заручиться именем П. А. Кропоткина. 22 июня Комитет по формированию добровольческого отряда из увечных воинов выдвинул его в свои почётные члены.

Из воспоминаний адвоката, председателя Совета Присяжных Поверенных Н. П. Карабчевского:

Мне, в качестве председателя комиссии по расследованию неприятельских зверств, практиковавшихся по отношению к нашим военнопленным, удалось дважды принять участие в подобных концертах-митингах, устроенных с благотворительною целью для нужд военнопленных.

На одном, в котором впервые появлялся перед Петроградской публикой незлобивый «анархист», престарелый князь Кропоткин, только что прибывший из Англии, я даже председательствовал. Я и рекомендовал его, при громах рукоплесканий, переполнившей зал Мариинского театра, публики. Добродушно-старческая, милая речь его, заключавшаяся в восхвалении дружного энтузиазма наших союзников, и в особенности англичан, порадовала многих, так как иные не представляли себе ранее «анархиста» иначе, как в образе зверином.

Т. А. Семёнова (Рихтер)[11]

3—4 июля в Петрограде прошло вооружённое выступление-демонстрация, организованное большевиками. Всероссийский Исполнительный Комитет (ВЦИК), избранный на 1-м Всероссийском съезде Советов в июне 1917, объявил события в столице «большевистским заговором» и признал «неограниченные полномочия и неограниченную власть» Временного правительства. Июльский кризис положил конец двоевластию. Новое правительство возглавил эсер Александр Керенский. Петроград был объявлен на чрезвычайном положении. Начались аресты большевиков; Ленину, обвинённому в организации вооружённого мятежа и шпионаже в пользу Германии, удалось скрыться.

После июльского кризиса Александр Керенский предложил Кропоткину войти в состав Временного правительства. В дневнике Кропоткина имеется запись: 20 июля 1917 года. «Приезжал А. Ф. К.». На полях рукой Кропоткина добавлено: «NB Министерство. Отказ». Керенский делал неимоверные усилия, примиряя непримиримое: он убеждал Кропоткина войти во Временное правительство, предлагал ему на выбор любой пост министра, — вспоминала Эмма Гольдман. — Кропоткин отказался.[12] Он заявил, что считает «ремесло чистильщика сапог более честным и полезным»[13]. Он также отказался от ежегодной пенсии в 10 тысяч рублей, предложенной ему Временным правительством. П. А. Кропоткин был разочарован Февральской революцией и встречей с российскими анархистами — «грубыми развязными молодыми людьми, принявшими за основу принцип вседозволенности». Однако, пока в общем и целом, Временное правительство он поддерживал.

В середине августа 1917 года Кропоткин участвовал в созванном по инициативе главы Временного правительства А. Ф. Керенского Государственном совещании, призванном упрочить позиции Временного правительства. Оно проходило в Москве в Большом театре с 12 (25) — 15 (28) августа 1917 года. К работе совещания были привлечены деятели «освободительного движения»: князь П. А. Кропоткин, Е. К. Брешкова-Брешковская, Г. А. Лопатин, Г. В. Плеханов и Н. А. Морозов. Кропоткин высказался за мирное, эво­люционное развитие[14]. Он искренне призывал всех к классовому миру во имя революции, звал «весь русский народ» продолжать войну «до победного конца». Участие Кропоткина в работе Государственного совещания осудил украинский анархо-коммунист Нестор Махно, который очень уважал Петра Алексеевича и считал одним из столпов анархизма[15].

25 августа генерал Лавр Георгиевич Корнилов, ставший в июле Верховным главнокомандующим, двинул с фронта войска на Петроград с целью установления военной диктатуры, призванной подавить вооружённые отряды пролетариата и ликвидировать Советы. Министры-кадеты в знак солидарности с Корниловым вышли из правительства. В свою очередь, Керенский объявил Корнилова мятежником и отстранил от должности. Действия Керенского были поддержаны революционно настроенными частями Петроградского гарнизона и Балтийского флота, отрядами рабочей Красной гвардии, находившейся под контролем большевиков. 30 августа войска Корнилова были остановлены, а сам он арестован. В тот же день Керенский занял пост Верховного главнокомандующего. Провал правого переворота привёл к усилению леворадикального крыла революции.

16 октября культурно-просветительное общество «Народное дело», наряду с В. Г. Короленко, Ф. И. Шаляпиным, И. А. Буниным и Н. В. Чайковским, пригласило Кропоткина в члены-учредители.

Кропоткин жил в Москве, где его и застала Октябрьская революция. За два дня до октябрьского переворота анархист Александр Моисеевич Атабекян опубликовал «Открытое письмо П. А. Кропоткину», в коем призывал Кропоткина возглавить анархическую социальную революцию, которая должна защитить трудящихся как от ожесточённой классовой борьбы, так и от «уличного большевизма»[16].

Московское вооружённое восстание началось 25 октября (7 ноября) и только в начале ноября большевики смогли захватить город. Кропоткин тогда жил на Большой Никитской и был свидетелем революционных событий.

К Октябрьской революции Пётр Алексеевич отнёсся неоднозначно: он приветствовал сам факт свержения буржуазии и формальное установление власти в форме Советов, однако он оправданно опасался, что при отчётливой тенденции к концентрации новой власти в центре, партия, обладающая этой властью, не пожелает её ни с кем делить, а главное — не пожелает отдать её народу, в то время как революция должна стать делом всенародным, всеклассовым.

Встреча с Нестором Махно

По воспоминаниям Н.И. Махно, в 1918 году он встречался с Кропоткиным, которого почитал как своего учителя. Махно хотел просить советов у Кропоткина относительно революционной деятельности среди украинских крестьян, но последний категорически отказался давать советы, заявив: «Этот вопрос связан с большим риском … и только вы сами можете его разрешить»[17]. Также стоит отметить, что по некоторым данным, именно Махно содержал семью Кропоткина до 1921 года (год смерти Петра Кропоткина и уход Нестора Махно в Румынию). [18]

Жизнь в Дмитрове

Большевики предложили П. А. Кропоткину квартиру в Кремле, кремлёвский паек, причем народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский написал жене Кропоткина Софье Григорьевне письмо, где просил воздействовать на Петра Алексеевича, чтобы тот не отвергал помощи, исходящей от государственной власти. Но Кропоткин от помощи твёрдо отказался.

Кропоткину трижды пришлось менять квартиру, поскольку дома «бывших буржуев», в которых он поселялся, реквизировали.

В июле 1918 года Кропоткин обосновался с женой в подмосковном городе Дмитрове, получив «охранное» удостоверение, подписанное Председателем Совнаркома В. И. Ульяновым-Лениным. В нём говорилось: «Дано сие удостоверение… известнейшему русскому революционеру в том, что советские власти в тех местах…, где будет проживать Пётр Алексеевич Кропоткин, обязаны оказывать ему всяческое и всемерное содействие… представителям Советской власти в этом городе необходимо принять все меры к тому, чтобы жизнь Петра Алексеевича была бы облегчена возможно более…»

Друг Льва Толстого, граф М. А. Олсуфьев, прежде уездный предводитель дворянства, продал ему за символическую плату пустующий дом на бывшей Дворянской улице, переименованной в Советскую (ныне — Кропоткинская). Несмотря на трудные условия жизни, Кропоткин продолжил активную общественную деятельность, тесно сотрудничал с Дмитровским союзом кооперативов, продолжал работу над новой книгой — «Этика». Дмитровскому периоду жизни «князя анархистов» посвящено стихотворение С. Н. Маркова, «Кропоткин в Дмитрове. Год 1919».

Развитие дальнейших событий, красный террор и диктатура партии большевиков заставили маститого старца критичнее отнестись к Октябрьской революции.

В начале 1921 года Кропоткин тяжело заболел воспалением легких. Ленин экстренно направил в Дмитров группу лучших врачей, во главе с народным комиссаром здравоохранения Н. Семашко и В. Бонч-Бруевичем. Кропоткину предлагали усиленное питание, спецпаёк. Но Пётр Алексеевич не признавал никаких привилегий и от пайка отказался. Он умирал незаметно, «скромно», стараясь никому не доставить хлопот этой своей «процедурой»[19].

Пётр Алексеевич Кропоткин скончался в ночь на 8 февраля 1921 года, в возрасте 78 лет. На следующий день, 9 февраля, центральные газеты на первых полосах поместили траурное объявление Президиума Московского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, извещавшее о смерти «старого закаленного борца революционной России против самодержавия и власти буржуазии».

10 февраля в Дмитров прибыл специальный траурный поезд, на котором гроб с телом был доставлен в Москву и установлен для прощания в Колонном зале Дома союзов (бывшем здании московского Дворянского собрания) на Большой Дмитровке. Это положило начало многолетней советской традиции. С Кропоткиным прощались в течение двух дней — пришли сотни делегаций от заводов, фабрик и учреждений Москвы, тысячи простых людей. Около гроба в почетном карауле стояли и друзья Кропоткина анархисты, некоторые из которых под честное слово были выпущены из тюрьмы на похороны того, кого они считали своим вождём.

13 февраля состоялись похороны. Похоронен П. А. Кропоткин в Москве на Новодевичьем кладбище.

В г. Дмитрове названа улица в честь П. А. Кропоткина. В сентябре 2014 г. в Дмитрове был основан музей, посвященный деятелю и теоретику анархизма, — в доме, в котором жил в последнее время выдающийся мыслитель[20].

П. А. Кропоткин об анархизме и государстве

По мнению П. А. Кропоткина, анархизм происходит из того же революционного протеста, того же людского недовольства, что и социализм; и результатом революции он видит установление «безгосударственного коммунизма», новый общественный строй виделся ему как вольный федеративный союз самоуправляющихся единиц (общин, территорий, городов), основанный на принципе добровольности и «безначалья». Предполагалось коллективное ведение производства, коллективное распределение ресурсов и вообще коллективность всего, что относится к экономике, к сфере услуг, к человеческим взаимоотношениям. Коллектив представлял бы собой группу заинтересованных в своей деятельности людей, которые понимали бы, зачем и для кого они все это делают, чего было бы достаточно для их добровольной деятельности.

Будучи пытливым учёным, талантливым историком, высокообразованным человеком, П. А. Кропоткин пытался подвести под анархизм какую-либо научную основу и аргументированно показать его необходимость, для него анархизм представлялся философией человеческого общества. Метод познания П. А. Кропоткина основан на едином для всех законе, законе солидарности и взаимной помощи и поддержки. Он стремился доказать, что дарвиновское положение о борьбе за существование следует понимать как борьбу между видами и взаимопомощь внутри видов. Взаимная помощь и солидарность — двигатели прогресса.

Им была исследована взаимопомощь среди племен бушменов, готтентотов, эскимосов, выявлена её роль в создании таких форм человеческого общежития, как род и община; в период Средневековья — цехи, гильдии, вольные города; в новое время — страховые общества, кооперативы, объединения людей по интересам (научные, спортивные и др. общества). В таких человеческих организациях отсутствуют начальники, отсутствует какая-либо принудительная власть, как мы сейчас понимаем это слово, а все основано на необходимости, понимании, увлеченности людей своим делом. Нередко возникает такая ситуация, что человек не может развить свои способности и склонности, либо вообще не имеет представления о том, что ему дается лучше всего. Все это происходит оттого, что государство ориентировано скорее на интересы некой идеальной, несуществующей в реальности личности, а не на людей, способности которых различны, что естественно.

В Германии существовала школа писателей, которая смешивала государство с обществом, которая не могла представить себе общества без государственного подавления личной и местной свободы, отсюда и возникает обычное обвинение анархистов в том, что они хотят разрушить общество и государство и проповедуют возвращение к вечной войне каждого со всеми. Но государство — лишь одна из форм, которые принимало общество в течение своей истории.

Кропоткин П. А. Государство и его роль в истории (изд. 1921).

По мнению П. А. Кропоткина, совершенно недопустимо отождествлять правительство и государство, ведь последнее включает в себя не только существование власти над определённой частью общества, но и сосредоточение управления, общественной жизни в одном центре. Наличие государства, помимо всего прочего, предполагает возникновение новых отношений как между различными группами населения, так и между отдельными членами общества.

П. А. Кропоткин смотрит на историю как на две параллельные «враждебные традиции: римская и народная, императорская и федералистская, традиция власти и традиция свободы, — и когда возникает вопрос о выборе, — мы пристаём к тому течению, которое ещё в XII веке привело людей к организации, основанной на свободном соглашении, на свободном почине личности, на вольной федерации тех, кто нуждается в ней. Пусть другие стараются удержаться за традиции канонического императорского Рима»!

В обосновании этого он отмечает, что в XIIXVI веках Европа была покрыта множеством богатых городов, их ремесленники, учёные, зодчие производили чудеса искусства, открывали многое в различных областях знаний, их университеты закладывали основу науки, караваны, пересекая океаны, не только пополняли казну, но и возлагали новые знания на алтарь географии. Современное же искусство, по мнению П. А. Кропоткина, превосходит средневековое только в скорости, в динамике своего развития, а отнюдь не в качестве.

Характерной чертой всех работ П. А. Кропоткина является придание единичной человеческой личности особого значения. Личность — душа революции, и только учитывая интересы каждого отдельного человека и давая ему свободу самовыражения, общество придёт к процветанию.

Народные массы всегда склонны к взаимопомощи, в рамках одной формации постоянно создаются, воспроизводятся и поддерживаются горизонтальные связи и соответствующие учреждения, основанные на координации и на согласовании интересов: род, обычное право, средневековый город, гильдия.

История не представляет собой непрерывной линии развития, скорее неизбежную цикличность. Египет, Азия, берега Средиземноморья, Центральная Европа — поочередно пребывали ареной исторического развития, и каждый раз по одному и тому же сценарию. Всё начиналось с первобытного племени, затем перерастало в стадию сельской общины, далее следовал период вольных городов, а затем государство, во время которого развитие продолжалось недолго, а потом и вовсе замирало…

Например, Древняя Греция: первобытно-племенной период, медленная смена на общинный строй, период республиканских городов, сопровождавшийся расцветом, но «с Востока повеяло дыханием восточных деспотических традиций», и войны поспособствовали построению Великой Македонской империи Александра. «Водворилось государство, которое начало выжимать жизненные соки цивилизации, пока не настала смерть» — писал П. А. Кропоткин, — и таких примеров бесчисленное множество: Древний Египет, Ассирия, Персия, Палестина и т. д.

Обосновывая тенденции, характерные для народных масс, П. А. Кропоткин говорит о крестьянах, сельской общине, где имеется тысяча общих интересов: хозяйственные, соседские; объединение с целью совместного орошения, осушения болот, пахотных работ и т. д. И, соответственно, данные проблемы проще решать сообща. Аналогичная ситуация с гильдиями купцов, цехами ремесленников. Анархическая теория П. А. Кропоткина очень интересно критикует капитализм и поведение государства в таком состоянии экономики. Традиционно считают, что государство есть утверждение идеи высшей справедливости в обществе и что капитализм привносит теорию невмешательства («laisser faire, laissez passer») — пусть делают, что хотят. Но в той же революционной Франции правительство позволяет нажиться за счёт рабочих, попросту не вмешиваясь. Якобинский конвент: за стачку, за образование государства в государстве — смерть!

Из ситуации возникает неизбежная дилемма, как пишет П. А. Кропоткин: «Или государство раздавит личность и местную жизнь, завладеет всеми областями человеческой деятельности, принесёт с собой войны и внутреннюю борьбу из-за обладания властью, поверхностные революции, лишь сменяющие тиранов, и — как неизбежный конец — смерть. Или государство должно быть разрушено, и в таком случае новая жизнь возникнет в тысяче и тысяче центров, на почве энергической, личной и групповой инициативы, на почве вольного соглашения… Если вы хотите, как мы, чтобы полная свобода индивидуума и его жизни были уважаемы — вы поневоле принуждены будете отвергнуть владычество человека над человеком, какого бы вида оно ни было; вы будете принуждены принять принципы анархизма, которые вы так долго отвергали».

В своих философских воззрениях Кропоткин был последователем Огюста Конта и Герберта Спенсера. Критически относился к «метафизической» традиции. Упрекал в «схоластике» представителей немецкого классического идеализма, в первую очередь Гегеля. На смену «отвлечённому философствованию», считал Кропоткин, должен прийти «истинно научный метод». Общественным идеалом Кропоткина был анархический (безгосударственный) коммунизм, в котором революционным путём (социальная революция) будет полностью ликвидирована частная собственность. Будучи убеждённым противником любой формы государственной власти, Кропоткин не принимал идею диктатуры пролетариата.

Общественная и политическая деятельность

  • Основал и издавал в Швейцарии в Женеве газету на французском языке «Le Révolté» («Бунтарь»), которая пользовалась исключительной популярностью; газета почти целиком заполнялась статьями, написанными самим П.А. Кропоткиным; за революционную пропаганду выслан из Швейцарии во Францию, где продолжил пропагандистскую деятельность
  • Основал и издавал в Англии общественно-политическую газету Freedom (Свобода)

Летом 1917 года П.А. Кропоткин вернулся из Западной Европы на Родину. 12 июня при огромном стечении народа он вышел из вагона поезда на вокзале в Петрограде. Среди тысяч встречавших его были министры временного правительства. А.Ф. Керенский предложил П.А. Кропоткину в Правительстве любой министерский пост по его выбору, включая пост Председателя Правительства. Кропоткин решительно отказался от предложения – но принял участие в Государственном совещании в августе месяце.

После Октябрьского большевистского вооруженного переворота в Петрограде в ноябре 1917 первоначально положительно воспринял первые Декреты Совета народных комиссаров — нового правительства Российской республики. Но затем П.А. Кропоткин обнаружил, что новая власть большевиков ликвидировала демократические права и свободы, и опирается в своей деятельности на диктатуру, террор и вооруженное принуждение. Как убеждённый демократ Кропоткин стал в активную оппозицию к существующей власти.

П.А. Кропоткин не менее двух раз лично встречался с В.И. Ульяновым, председателем Совета Народных комиссаров. Кропоткин обвинил Ульянова-Ленина в порождении класса новой бюрократии, развязывании Гражданской войны и «красного террора» по отношению к инакомыслящим. П.А. Кропоткин написал несколько писем к В.И. Ульянову-Ленину с изложением своих гражданских и политических взглядов. Письма Кропоткина к Ульянову-Ленину были спрятаны в государственных архивах без права доступа на протяжении всего существования СССР и были обнаружены и опубликованы историками лишь в 1990-е годы. В одном из писем к Председателю Совета народных комиссаров Кропоткин писал:

Бросаться в красный террор, а тем более брать заложников... недостойно социалистической революционной партии и позорно для её руководителей... Открыть эру красного террора — значит признать бессилие революции, идти далее по намеченному его [террора] пути, значит признать свою скорую кончину... Полиция не может быть строительницей новой жизни. А между тем, она [полиция] становится теперь верховной властью в каждом городе и деревушке. Куда это ведёт Россию? К самой злостной реакции![21]

Своими хлопотами П.А. Кропоткин спас от расстрелов и тюремного заключения много невиновных людей, среди которых были известный историк С.П. Мельгунов и юрист П.А. Пальчинский. Ульянов-Ленин лично отдал распоряжение органам ВЧК-ГПУ, чтобы "старика не трогали", однако последние годы своей жизни в Дмитрове П.А. Кропоткин находился под неусыпным наблюдением политического полицейского органа.

Научная деятельность в географии и геоморфологии

Пётр Кропоткин оставил выдающийся вклад в геоморфологии и географии. Его деятельность началась с научных экспедиций в Сибири, позднее он занимал должность секретаря Отдела физической географии Русского Географического общества. Получал также предложение занять оплачиваемую должность секретаря РГО, но отказался[22][23].

Кропоткин заложил основу теории четвертичных оледенений и ввёл термин вечная мерзлота. Доклад о существовании в недалёком прошлом ледниковой эпохи он сделал 21 марта 1874 года, а на следующий день был арестован за принадлежность к тайному революционному кружку и заключён в Петропавловскую крепость, где учёному была предоставлена возможность свободно читать и работать, благодаря чему он подготовил ещё несколько трудов.

Вклад в мировую науку

Переводческая деятельность

История пограничной службы в Российской империи

  • Оставил заметки об истории пограничной службы в Российской империи на границе с Цинской империей в Восточной Сибири

Этнография

  • Оставил этнографические заметки о культуре, верованиях и обычаях бурят, монголов, тувинцев, тофоларов и других сибирских народов, а также о русских казаках в Сибири

Картография

  • Обнаружил искусство картографии у местных народов Сибири
  • Составил карту орографии Восточной Сибири и Азии в целом

Страноведение

  • Написал цикл очерков "Из восточной Сибири" (более 20 публикаций в издании "Современная летопись" — приложении к газете Московские ведомости").
  • Подробно описал маньчжурские области, лежащие по реке Сунгари.

География

  • Наблюдал и описал явление полярного сияния над озером Байкал в 1861; опубликовал заметку в английском журнале "Nature"
  • Открыл и исследовал Витимское плоскогорье; по результатам экспедиции написал статью
  • Открыл две области новейшего неоген-четвертичного вулканизма в Азии: на Витимском плоскогорье и в маньчжурском хребте Ильхури-Алинь; по результатам исследований написал статьи
  • Создал схему орографии Восточной Сибири и Азии в целом; Статья "Орография Азии" издана в "Geographical Journal"

Геоморфология

  • Выдвинул следующие гипотезы:
  1. Озеро Байкал было замкнутым водоёмом, не имеющим стока; современный и единственный исток Байкала есть результат водной эрозии, когда исток реликтовой реки поднимался всё выше по склону и, наконец, пропилив горную перемычку, превратился в исток из озера Байкал
  2. Река Иркут первоначально впадала в Байкал
  3. Окинско-Илезская впадина первоначально являлась озером; река Ока Саянская пропилила горные хребты и осуществила сброс озёрных вод из впадины
  • Изучил последствия землетрясения на озере Байкал в 1861, осмотрев участок земной коры — часть Цаганской степи, который в результате тектонических подвижек опустился в воды озера вместе с жилыми постройками, людьми и пасшимся скотом; публикация наблюдений в итальянском научном обозрении
  • Указал на асимметричность Тункинской впадины и её бортов
  • Толщи рыхлых отложений в верхней части долины реки Иркут имеют древнеледниковое происхождение
  • Окинские вулканы и базальтовый поток в долинах рек Ок-Хем и Жом-Болок имеют послеледниковый возраст
  • Базальтовый поток перегородил русло реки Ока Саянская (она же Ок-Хем, она же Аха), а затем был прорван водным потоком
  • Рельеф Восточного Саяна носит явные следы ледникового оледенения и обработки рельефа последним ледником
  • Указал на широкое распространение курумов в Восточном Саяне и на Витимском плоскогорье, называя курумы "крупнообломочными осыпями"

Геология

  • Обнаружил и исследовал следы ледникового периода в Восточной Сибири; доказал существование ледникового периода в геологической истории Сибири
  • Исследовал и описал Окинские вулканы и базальтовый поток в долинах рек Хи-Гол и Жом-Болок в Восточном Саяне; указал возраст вулканов и базальтового потока, собрал образцы вулканогенных пород
  • Оставил коллекции горных пород, собранных в экспедициях

Вулканология

  • В 1864 обнаружил вулканогенный рельеф в хребте Ильхури-Алинь и описал вулкан неоген-четвертичного возраста, что стало сенсацией в научных кругах Европы, подтвердив тем самым гипотезу А. Гумбольдта о существовании вулканических областей в центральных районах Азии
  • В 1865 осмотрел и дал описание вулканогенных формаций в Тункинской котловине по левому берегу реки Иркут
  • В 1865 исследовал и описал Окинские вулканы и базальтовый поток в долинах рек Хи-Гол и Жом-Болок в Восточном Саяне; точно указал возраст вулканов и базальтового потока; определил барометрически высоту одного из конусов; выполнил рисунки двух вулканов, которые были напечатаны литографически, как иллюстрации к научной статье
  • В 1868 обнаружил свежие следы вулканической деятельности на Витимском плато; позднее в ХХ веке это открытие подтвердилось, когда здесь были обнаружены вулканы неоген-четвертичного возраста

Сейсмология

  • В 1867 совместно с инженером Зотиковым создал сейсмометр и испытал прибор в Восточной Сибири
  • Предложил создать сеть сейсмологических пунктов наблюдения в Сибири, что, по его мнению, могло бы разрешить проблему происхождения озера Байкал

Лимнология

  • Изучил залив Провал на озере Байкал и описал увиденное в итальянском научном обозрении
  • Выдвинул и обосновал гипотезу о том, что первоначально озеро Байкал было бессточным водоёмом
  • Сделал предположение о том, что Тункинская и Окинско-Илезская горные впадины первоначально были озёрами
  • Дал краткое описание озёр в долинах рек Ок-Хем и Жом-Болок, залитых базальтом
  • Обнаружил небольшое озеро в кратере одного из вулканов долины реки Хи-Гол
  • Обнаружил и исследовал следы послеледникового Озёрного периода в истории Евразии. Ввёл палеолимнологическое понятие и термины «Озёрный период» и «Высыхание Евразии»
  • Написал книгу «Высыхание Евразии», издана Королевским Географическим обществом в Лондоне
  • Прочёл лекцию «О Ледниковом и Озёрном периоде» (Дмитров, 1920)
  • Составил План-проспект будущей монографии "«О Ледниковом и Озёрном периоде»

Биология

Оставил рукопись научного труда "Биология" и написал серию статей по проблемам биологии в английском журнале "The Nineteenth Centure":

  • "Наследование приобретенных признаков"
  • "Прямое воздействие среды на растения"
  • "Реакция животных на их окружение"
  • "Наследственные изменения у животных", Лекция, прочитанная на Евгеническом конгрессе; напечатана в 1915

Биосоциология и биоэволюция

  • Независимо от русского учёного профессора зоологии К. Ф. Кесслера пришёл к выводу о существовании в природе явления взаимопомощи; изложил свои взгляды по этому вопросу в монографии «Взаимная помощь как фактор эволюции»; издана одновременно в Лондоне и Нью-Йорке в 1902, и ещё несколько изданий. По Кропоткину, нравственные начала присутствуют уже в животном мире и именно они являются истинным двигателем эволюции. Этика, по мнению Кропоткина, является «лучшим оружием в великой борьбе за существование, которая постоянно ведётся животными против климата, наводнений, бурь, буранов, мороза и т. п.»[24]. Петр Кропоткин доказывает, что в природе лишь с первого взгляда побеждает хищник, что на самом деле в природе «множество видов безусловно слабых», которые гораздо лучше хищников «преуспевают в борьбе за существование и благодаря свойственной им общительности и взаимной защите они даже вытесняют соперников и врагов, несравненно лучше их вооруженных. Таковы муравьи, пчелы, голуби, грызуны, олени… и так далее»[25]. Практика взаимопомощи в природе всегда ведет к прогрессивному развитию. Взаимопомощь даёт «такие преимущества видам животных, практикующим её, что совершенно изменяет соотношение сил не в пользу хищников».

Политология и государствоведение

  • Написал книгу "Государство и его роль в истории", 1896

Социальная география

  • Заложил основы новой науки: "Социальной географии"; в США — "Radical Geography"; Первый в мире Том научных статей новой дисциплины вышел в Чикаго, США, в 1977 с посвящением П.А. Кропоткину и публикацией его статьи

Науковедение

  • Написал серию статей, посвящённых проблемам науки, её истории и перспективам в различных областях
  • Написал цикл научных обзоров в рубрике "Естествознание" в газете "Санкт-Петербургские ведомости"
  • Написал книгу "Современная наука и анархия" (понимал под анархией независимостьК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1994 дня] жизни и деятельности человека от вмешательства государства)
  • Выявил и обосновал положение, согласно которому, пожилые учёные в своём подавляющем большинстве не в состоянии изменить свои устаревающие взгляды; тезис Кропоткина: научные взгляды, теории и школы не изменяются, а сохраняются вместе с их носителями

Культурология

  • Прочитал Курс лекций по истории русской литературы в Институте Лоуэла в Бостоне, США; опубликованы отдельной книгой "Идеалы и действительность в русской литературе" в 1901 — в Бостоне на английском языке, в 1907 — в Санкт-Петербурге.

Этика

  • Справедливость и нравственность. Публичная лекция I, прочитанная в Анкотском братстве в Манчестере
  • Справедливость и нравственность. Публичная лекция II (повторная), прочитанная в Лондонском этическом обществе
  • Написал книгу "Этика: Происхождение и развитие нравственности". — Петроград | Санкт-Петербург, Москва: Голос труда, 1921.
  • Оставил неоконченную рукопись научного труда "Этика", 1921. Том Первый издан.

Сочинения

  • Собрание сочинений. Т. 1-2. М., изд. Сытина, 1918

Социально-политические

  • «Речи бунтовщика» 1885
  • «В русских и французских тюрьмах» 1887
  • «Хлеб и воля» 1892
  • «Современная наука и анархия» 1892
  • «Государство и его роль в истории» 1896
  • «Анархия, её философия, её идеал» 1896
  • «Поля, фабрики и мастерские» 1899
  • «Записки революционера» 1902
  • «Взаимопомощь как фактор эволюции» 1902
  • «Идеалы и действительность в русской литературе» 1905
  • «Нравственные начала анархизма» 1906
  • "В русских и французских тюрьмах" 1906
  • "Век ожидания" 1907
  • «Великая французская революция 1789—1793» 1909
  • «Этика», 1921 (Из задуманного автором двухтомника был закончен только первый)
  • «Этика. Происхождение и развитие нравственности».
  • «Дневник Кропоткина» Москва-Петроград: Государственное издательство, 1923

Естественнонаучные

  • Общий очерк орографии Восточной Сибири// Записки Императорского Русского Географического общества по общей географии. 1875. Том 5.
  • Доклад комиссии по снаряжению в северные моря(в соавторстве). 1871.
  • Исследования о ледниковом периоде Том 1. 1876; Том 2 (не издан до настоящего времени)
  • The Desiccation of Eur. -Asia// Geographical Journal. 1904. Volum 23. № 6.
  • Kropotkin P. Mutual aid: a factor of evolution. N. Y.: New York University Press. 1972 (1st edition 1902).
  • Статьи по географии России для «Британской энциклопедии»: 9, 10 и 11 издания, 1875—1911.

Семья

  • Жена с 8 октября 1878 года — Софья Григорьевна Ананьева-Рабинович (1856, Киев – 15 декабря 1941, Москва). Дочь революционера, носившего подпольную кличку “Ананьев”. Детство провела в Томске, куда был сослан её отец. В Женеве познакомилась с Петром Кропоткиным.
    • Дочь — Александра Петровна Кропоткина (15 апреля 1887, Бромли — 4 июля 1966, Нью-Йорк). Возлюбленная Сомерсета Моэма в 1912 году. Выведена Моэмом в его книге «Эшенден, или Британский агент» (1928) под именем Анастасии Александровны Леонидовой. Приехала в Россию из Англии весной 1917 вместе с мужем — юристом и литератором Борисом Федоровичем Лебедевым (1877—1948) — после Февральской революции. Эмигрировала из РСФСР после смерти отца в 1921 году. Вторично вышла замуж в США за журналиста Л. Хаммонда.

Память

Названы (переименованы) в честь Кропоткина и носят его имя:

О написании фамилии

Существует мнение[чьё?], что во всех дореволюционных официальных документах Пётр Алексеевич, как и брат его Александр, упоминался как «Крапоткин». Это неверно. До революции 1917 встречались оба варианта – и через «а», и через «о». В Новом Энциклопедическом Словаре Брокгауза и Ефрона – «Кропоткин». В «Британской энциклопедии» – тоже через «о».

В большинстве газетных публикаций о кончине революционера 8 февраля 1921 года – его фамилия писалась: «Крапоткин». Лишь в газете «Беднота», в сообщении «Памяти борца», фамилию бывшего князя воспроизвели через «о». После того как 15 февраля 1921 года пленумом Московского совета рабочих и крестьянских депутатов было принято постановление «Об увековечивании памяти товарища Петра Алексеевича Кропоткина», в историографии закрепилось современное написание. Несмотря на это, на многих табличках с названиями улиц долгое время сохранялось иное написание фамилии, а один из селигерских пароходов, названный в честь революционера при его жизни ещё в 1918 году, вплоть до 1945 года носил на борту название «Крапоткин»[29]. Также и некоторые шведские авторы писали его фамилию: «Krapotkin».

Интересные факты

Будучи убежденным анархистом, учёным-материалистом и сторонником отмирания государства, П.А. Кропоткин весьма иронично относился к тому, что иногда его называли «князем». Сам он никогда по отношению к себе этот дворянский титул не употреблял.

См. также

Напишите отзыв о статье "Кропоткин, Пётр Алексеевич"

Примечания

  1. [dic.academic.ru/dic.nsf/sie/8937 Кропоткин]. Советская историческая энциклопедия
  2. Профинансировали экспедицию золотопромышленники, заинтересованные в прокладке удобного пути от Ленских золотых рудников к городу Чите.
  3. В изданном в 1913 году справочнике «Состав Императорского Русского географического общества» П. А. Кропоткин как член Общества уже не указан.
  4. В 1922 г. Н. К. Лебедев писал: «Историческая справедливость требует, чтобы этот архипелаг был переименован в «Землю Кропоткина», который открыл её теоретически в 1870 году.»
  5. [www.polarpost.ru/Library/Kupetskiy/text-kropotkin.html «Взаимопомощь» князя Кропоткина]
  6. [www.arcticuniverse.com/ru/arctic_history.html История Арктики]
  7. 1 2 3 Пирумова Н. М. [vivovoco.astronet.ru/VV/BOOKS/KROPOTKIN/CHAPT04.HTM Пётр Алексеевич Кропоткин]. — М.: Наука, 1972.
  8. Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. — Пг., 1920. — С. 11, 12.
  9. Записки отдела рукописей, Том 34. Гос. социально-экономическое изд-во, 1973.
  10. Письмо П. А. Кропоткина с обращением «Товарищи» с благодарностью за встречу при приезде в Петроград, о задачах русской революции. Черновик. 17 июня 1917 года. — ГАРФ. Ф. 1129, оп. 1, д. 730. — 6 с.
  11. Семёнова (Рихтер) Т. А. [socialist.memo.ru/books/html/ot_feb_k_oct.html От Февраля к Октябрю 1917 года]
  12. Ударцев С. Ф. Кропоткин. — Юрид. литература, 1989.
  13. Гольдман Э. П. А. Кропоткин. // «Былое», 1922. — № 17. — С. 102.
  14. [memzal.ru/text/1235 «Обращаюсь и к правым, и к левым…»]
  15. Махно Н. И. [militera.lib.ru/memo/russian/mahno_ni/01.html Воспоминания]. — Париж, 1936.
  16. Атабекян А. М. [oldcancer.narod.ru/Atabekian/B/01.htm Открытое письмо П. А. Кропоткину]. — М., 1917. — 8 с (отд. оттиск из: Анархия. 1917. — № 7, 23 окт.)
  17. Махно Н.И. Воспоминания. М.: Республика, 1992. С. 149.
  18. [telegrafua.com/world/12420/ Похвала махновщине]
  19. Турецкий Г. [kprf.ru/rus_soc/86834.html Дата в истории. 90 лет со дня смерти П. А. Кропоткина.]
  20. «Памятник почётному анархисту. Дом-музей Кропоткина в Дмитрове» — «Weekend», 26 сентября 2014 г.
  21. Государственный Архив Российской Федерации: Фонд 1129. Оп. 2. Ед.хр. 105. Найдено и опубликовано Н.М. Пирумовой: Пирумова Н.М. Письма и встречи // Родина — 1989. — № 1. — С.26–31
  22. [archive.is/20130417110229/www.rgo.ru/2010/04/pyotr-alekseevich-kropotkin/ Сайт Русского географического общества. П. А. Кропоткин]
  23. [nplit.ru/books/item/f00/s00/z0000044/st060.shtml NPLit.ru: Библиотека юного исследователя. П. А. Кропоткин]
  24. Кропоткин П. А. Этика. Происхождение и развитие нравственности. М.: Политиздат, 1991. С.14
  25. Там же. С. 16
  26. [www.dmitrov-reg.ru/index.php?option=com_datsogallery&Itemid=5&func=detail&catid=6&id=15 Администрация Дмитровского муниципального района Московской области — Памятник Кропоткину]
  27. [www.etver.ru/lenta/index.php?newsid=22827 ВТ Тверь — «Котёнка от анархиста Кропоткина пришлось убрать»]
  28. [avtonomia.net/2013/02/10/v-kieve-ustanovlen-pamyatnik-petru-kro/ В Киеве установлен памятник Петру Кропоткину]
  29. [www.spbvedomosti.ru/article.htm?id=10294663@SV_Articles Вареник О. Как князь Крапоткин стал товарищем Кропоткиным // Санкт-Петербургские ведомости. — № 48 (1230). — 14.12.2012. — С. 5.]

Сочинения

  • Некоторые работы Петра Кропоткина в [oldcancer.narod.ru/alphab.htm Библиотеке Андрея Бирюкова]

Книги

  • [aitrus.info/sites/default/files/vrusskikhifrants00krop.pdf «В русских и французских тюрьмах»]
  • [spb-anarchists.anho.org/krop02-00index.htm «Великая Французская революция»]
  • [oldcancer.narod.ru/anarchism/PAK-Mutaid.htm «Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса»]
  • [narovol.narod.ru/art/lit/kropot1.htm «Записки революционера»]
  • [avtonom.org/index.php?nid=1003 «Идеалы и действительность в русской литературе»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1007 «Поля, фабрики и мастерские»] (в сокращении)
  • [rghost.ru/2186389 «Речи бунтовщика»]
  • [bookz.ru/authors/petr-kropotkin/kropotkin_petr01.html «Современная наука и анархия»]
  • [avtonom.org/lib/theory/kropotkin/hleb.html «Хлеб и воля»]
  • [avtonom.org/lib/theory/kropotkin/ethics.html «Этика»] (Том 1)
  • [www.belousenko.com/books/kropotkin/kropotkin_anarkhija.htm «Анархия»]
  • "Идеалы и действительность в русской литературе". Лекции английском языке. — Boston: 1901
  • "Идеалы и действительность в русской литературе". Лекции прочитанные в Институте Лоуэла в Бостоне, США — Второе издание — на русском языке. Санкт-Петербург: Знание, 1907.

Статьи

  • [www.avtonom.org/index.php?nid=991 «Анархическая работа во время революции»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=992 «Анархия, её философия, её идеалы»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=994 «Век ожидания»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1004 «Нравственные начала анархизма»]
  • [www.krotov.info/libr_min/11_k/ro/potkin_4.htm#3 «О смысле возмездия» (Из книги: «В русских и французских тюрьмах».); Экономика и нравственность (Из книги: «Поля, фабрики, мастерские. Промышленность, соединённая с земледелием и умственный труд с ручным». С. 84-85); Мораль, право, политика (Из книги: «Речи бунтовщика». С. 26-28) и др.]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1005 «Об актах личного и коллективного террора»]
  • [edapskov.narod.ru/raznoe/obrkrop.txt Обращение Кропоткина к рабочим и передовым кругам общественности Западной Европы], Дмитров, июнь 10, 1920
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1006 «Политические права»] (глава из книги «Речи бунтовщика»)
  • [avtonom.org/lib/theory/kropotkin/rechi.html «Представительная демократия»] (отрывок из книги «Речи бунтовщика»)
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1009 «Революционная идея в революции»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1011 «Справедливость и нравственность»]
  • [www.avtonom.org/index.php?nid=1012 «Так что же делать?»]
  • [aitrus.info/node/201 «Что такое анархия?»]

Библиография

  • Кропоткин, Петр Алексеевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Маркин В. А. [books.google.ru/books?id=mPK6JoCsqVEC&printsec=frontcover «Неизвестный Кропоткин»]. — «Олма-пресс», 2002. — ISBN 5-224-02746-2.
  • Мкртичян А. А. [www.krotov.info/history/19/1890_10_2/1842_kropotrin.htm П. А. КРОПОТКИН И ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА Оп.: Новая и новейшая история. 1991. № 2.]
  • Баландин. [www.krotov.info/libr_min/11_k/ro/potkin_1.htm Анархия — это свобода]
  • [oldcancer.narod.ru/150PAK/index.html Труды международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина]. Москва, Дмитров, С.-Петербург, 9-15 декабря 1992. — Вып. 1-4. — М., 1995—2002.
  • Грузман Г. [ricolor.org/history/eng/enciklop/kropotkin/g1/ Князь П. А. Кропоткин — кузнец интеллектуальной славы России]. // Загубленные гении России.
  • Шуб Д. [www.hronos.km.ru/libris/lib_sh/shub16.html Политические деятели России (1850-х—1920-х гг.) Кропоткин и Ленин]
  • Гроссман-Рощин И. [www.magister.msk.ru/library/philos/grosi001.htm К КРИТИКЕ ОСНОВ УЧЕНИЯ П. А. КРОПОТКИНА]
  • Будницкий О. В. [new-anarchy.narod.ru/kropotkinterror.htm П. А. Кропоткин и проблема революционного терроризма]
  • Постников А. В. [oldcancer.narod.ru/150PAK/4-06Postnikov.htm Картография в творчестве П. А. Кропоткина] // П. А. Кропоткин и современность. М., 1993. — С. 80-92.
  • Дамье В., Рублёв Д. [magazines.russ.ru/nz/2009/5/da6.html Экономические взгляды Петра Кропоткина и вызовы XXI века] // Неприкосновенный запас. - 2009. - №5(67).
  • Дамье В. [aitrus.info/node/1276 Элизе Реклю, Пётр Кропоткин и анархистский коммунизм]
  • Дамье В. [aitrus.info/node/86 Развитие анархо-коммунизма Кропоткина]
  • Дамье В. [www.aitrus.info/node/4550 Кропоткин и биология аутопоэзиса]
  • Гордон А. В. [oldcancer.narod.ru/150PAK/1-06Gordon.htm Кропоткин в российской рецепции Великой Французской революции]
  • Пирумова Н. М. [vivovoco.astronet.ru/VV/BOOKS/KROPOTKIN/INTRO.HTM Петр Кропоткин]. — М.: Наука, 1972.
  • Сухов А.Д. П.А. Кропоткин в истории русской философии // Философские науки. 2013. №4.
  • Сухов А.Д. П.А. Кропоткин как философ. – М.: ИФ РАН, 2007.
  • Брешковская Е. К. [spb-anarchists.anho.org/00brech.htm Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель]
  • Ударцев С. Ф. Кропоткин. — М.: Юридическая литература, 1989. — 144 с. — (Из истории политической и правовой мысли). — ISBN 5-7260-0100-1.
  • Jensen Albert Peter Krapotkin, hans liv och idéer. Revolutionens förkämpar. - Stockholm: Axel Holmström, 1921.
  • Müller Gotelind China, Kropotkin und der Anarchismus. - Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2001.

Библиографический указатель Старостина

  • Е.В. Старостин создал Библиографический указатель: "П.А. Кропоткин" — Москва: 1980. Выпуски 1 и 2.

Ссылки

  • [ru.rodovid.org/wk/Запись:282674 Кропоткин, Пётр Алексеевич] на «Родоводе». Дерево предков и потомков

Кропоткин, Петр Алексеевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.

  • [www.youtube.com/watch?v=9KDvxYiwd-8 Похороны П. А. Кропоткина (документальная кинохроника)]
  • [www.agrorede.org.br/ceca/Piotr/pk.html Похороны П. А. Кропоткина. Москва. 13 февраля 1921 года. (21 фото)](недоступная ссылка — историякопия)
  • [autotravel.ru/phalbum/10147/046.html Усадьба Кропоткиных] в Урусово (Липецкая область)
  • [www.komcity.ru/wiki/Кропоткин_Петр_Александрович Статья о Кропоткине на komcity.ru]
  • [vikent.ru/enc/5940/ Последние годы князя П. А. Кропоткина в России]
  • Персональный сайт посвящённый дому-музею П. А. Кропоткина frezer38.narod.ru/
Шаблон:Анархизм

Отрывок, характеризующий Кропоткин, Пётр Алексеевич

Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед к 2 му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.
«Ну, так и есть, – подумал Ростов, – он хочет испытать меня! – Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. – Пускай посмотрит, трус ли я» – подумал он.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
– Живо! Живо! – проговорило около него несколько голосов.
Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, – ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.
– Носилки! – крикнул чей то голос сзади.
Ростов не подумал о том, что значит требование носилок: он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.
– По обоий сторона, ротмистр, – послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.
Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:
– Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! – сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.
– Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, – сказал полковник.
– Э! виноватого найдет, – отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле.

Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия.
«Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.
– Ох! достанется гусарам! – говорил Несвицкий, – не дальше картечного выстрела теперь.
– Напрасно он так много людей повел, – сказал свитский офицер.
– И в самом деле, – сказал Несвицкий. – Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.
– Ах, ваше сиятельство, – вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, что он говорит, или нет. – Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам то кто же Владимира с бантом даст? А так то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.
– Ну, – сказал свитский офицер, – это картечь!
Он показывал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.
На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука, один за другим, и третий.
– О, ох! – охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. – Посмотрите, упал один, упал, упал!
– Два, кажется?
– Был бы я царь, никогда бы не воевал, – сказал Несвицкий, отворачиваясь.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.
– Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.
Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов побежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.
– Оооо!… Бросьте, ради Христа, – закричал раненый; но его всё таки подняли и положили.
Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… там тихо, счастливо… «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, – думал Ростов. – Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что то, и опять все побежали куда то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье – и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»…
В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – всё слилось в одно болезненно тревожное впечатление.
«Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.
Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.
– Что, бг'ат, понюхал пог'оху?… – прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова.
«Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться.
– Что это было, картечь? – спросил он у Денисова.
– Да еще какая! – прокричал Денисов. – Молодцами г'аботали! А г'абота сквег'ная! Атака – любезное дело, г'убай в песи, а тут, чог'т знает что, бьют как в мишень.
И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.
«Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.
– Вот вам реляция и будет, – сказал Жерков, – глядишь, и меня в подпоручики произведут.
– Доложите князу, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.
– А коли про потерю спросят?
– Пустячок! – пробасил полковник, – два гусара ранено, и один наповал , – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал .


Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки – стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
28 го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30 го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, – несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый(несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.
Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал… После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.
На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. «Позавчера на Дунаю», отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.
– На всех, – прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. – Поправляйтесь, ребята, – обратился он к солдатам, – еще дела много.
– Что, г. адъютант, какие новости? – спросил офицер, видимо желая разговориться.
– Хорошие! Вперед, – крикнул он ямщику и поскакал далее.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
– Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [Ваше высокородие,] найдете дежурного флигель адъютанта, – сказал ему чиновник. – Он проводит к военному министру.
Дежурный флигель адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.
– Возьмите это и передайте, – сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сровнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.
– От генерала фельдмаршала Кутузова? – спросил он. – Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! – сказал он по немецки. – Какое несчастие, какое несчастие!
Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что то соображая.
– Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.
Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
– До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, – повторил он и наклонил голову.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.


Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата .Билибина.
– А, милый князь, нет приятнее гостя, – сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. – Франц, в мою спальню вещи князя! – обратился он к слуге, провожавшему Болконского. – Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.
Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по русски (они говорили по французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение – в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, [Отзывы Билибина расходились по венским гостиным] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
– Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, – сказал он.
Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.
Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgre la haute estime que je professe pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est pas des plus victorieuses. [Однако, мой милый, при всем моем уважении к православному российскому воинству, я полагаю, что победа ваша не из самых блестящих.]
Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
– Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
– Однако, серьезно говоря, – отвечал князь Андрей, – всё таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма…
– Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
– Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.
– Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в семь часов утра, – улыбаясь сказал Билибин, – надо было притти в семь часов утра.
– Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? – тем же тоном сказал князь Андрей.
– Я знаю, – перебил Билибин, – вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen [милой] на Пратер… Правда, здесь нет Пратера.
Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.
– Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый, – сказал Болконский. – Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme [очарование] французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
– Именно от этого, мой милый. Voyez vous, mon cher: [Видите ли, мой милый:] ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ca est bel et bon, [все это прекрасно и хорошо,] но что нам, я говорю – австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда – un archiduc vaut l'autre, [один эрцгерцог стоит другого,] как вам известно – хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: [как если бы вы нам сказали:] с нами Бог, а Бог с вами, с вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!… Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait expres, comme un fait expres. [Это как нарочно, как нарочно.] Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
– Как занята? Вена занята?
– Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.
– Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, – продолжал Билибин, – и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement… [Принц Мюрат и все такое…] Вы видите, что ваша победа не очень то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель…
– Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! – сказал князь Андрей, начиная понимать,что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности ввиду таких событий, как занятие столицы Австрии. – Как же Вена взята? А мост и знаменитый tete de pont, [мостовое укрепление,] и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, – сказал он.
– Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
– Но это всё таки не значит, чтобы кампания была кончена, – сказал князь Андрей.
– А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша echauffouree de Durenstein, [дюренштейнская стычка,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, – сказал Билибин, повторяя одно из своих mots [словечек], распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. – Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main a l'Autriche, [принудят Австрию,] и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Саmро Formio. [Кампо Формио.]
– Но что за необычайная гениальность! – вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. – И что за счастие этому человеку!
– Buonaparte? [Буонапарте?] – вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot [словечко]. – Bu onaparte? – сказал он, ударяя особенно на u . – Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grace de l'u . [надо его избавить от и.] Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court [просто Бонапарт].
– Нет, без шуток, – сказал князь Андрей, – неужели вы думаете,что кампания кончена?
– Я вот что думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), [говорят, что православное ужасно по части грабежей,] армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du [ради прекрасных глаз,] Сардинское величество. И потому – entre nous, mon cher [между нами, мой милый] – я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.
– Это не может быть! – сказал князь Андрей, – это было бы слишком гадко.
– Qui vivra verra, [Поживем, увидим,] – сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, – он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился…
«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.


На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, для поездки во дворец, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.
Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nфtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.
– Но особенно хорошо, – говорил один, рассказывая неудачу товарища дипломата, – особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?…
– Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим то пользуется этот Дон Жуан, этот ужасный человек!
Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.
– Parlez moi de ca, [Ну ка, ну ка,] – сказал он.
– О, Дон Жуан! О, змея! – послышались голоса.
– Вы не знаете, Болконский, – обратился Билибин к князю Андрею, – что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал – русской армии) – ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.
– La femme est la compagne de l'homme, [Женщина – подруга мужчины,] – произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.
– Нет, я должен вас угостить Курагиным, – сказал Билибин тихо Болконскому. – Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.
Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
– Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, – начал Ипполит, значительно оглядывая всех, – sans exprimer… comme dans sa derieniere note… vous comprenez… vous comprenez… et puis si sa Majeste l'Empereur ne deroge pas au principe de notre alliance… [Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, не выражая… как в своей последней ноте… вы понимаете… вы понимаете… впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза…]
– Attendez, je n'ai pas fini… – сказал он князю Андрею, хватая его за руку. – Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non intervention. Et… – Он помолчал. – On ne pourra pas imputer a la fin de non recevoir notre depeche du 28 novembre. Voila comment tout cela finira. [Подождите, я не кончил. Я думаю, что вмешательство будет прочнее чем невмешательство И… Невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября. Чем то всё это кончится.]
И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
– Demosthenes, je te reconnais au caillou que tu as cache dans ta bouche d'or! [Демосфен, я узнаю тебя по камешку, который ты скрываешь в своих золотых устах!] – сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
– Ну вот что, господа, – сказал Билибин, – Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Брюнне, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave [в этой скверной моравской дыре], это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brunn. [Надо ему показать Брюнн.] Вы возьмите на себя театр, я – общество, вы, Ипполит, разумеется, – женщин.
– Надо ему показать Амели, прелесть! – сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
– Вообще этого кровожадного солдата, – сказал Билибин, – надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
– Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, – взглядывая на часы, сказал Болконский.
– Куда?
– К императору.
– О! о! о!
– Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, – пocлшaлиcь голоса. – Мы беремся за вас.
– Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, – сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
– И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, – улыбаясь отвечал Болконский.
– Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть – аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.


На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию.
Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел.
– Скажите, когда началось сражение? – спросил он поспешно.
Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
– В котором часу началось сражение? – спросил император.
– Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в 6 часу вечера, – сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, что он знал и видел.
Но император улыбнулся и перебил его:
– Сколько миль?
– Откуда и докуда, ваше величество?
– От Дюренштейна до Кремса?
– Три с половиною мили, ваше величество.
– Французы оставили левый берег?
– Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние.
– Достаточно ли фуража в Кремсе?
– Фураж не был доставлен в том количестве…
Император перебил его.
– В котором часу убит генерал Шмит?…
– В семь часов, кажется.
– В 7 часов. Очень печально! Очень печально!
Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии Терезии З й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.
Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери.
Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке.
– Что такое? – спросил Болконский.
– Ach, Erlaucht? – сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. – Wir ziehen noch weiter. Der Bosewicht ist schon wieder hinter uns her! [Ах, ваше сиятельство! Мы отправляемся еще далее. Злодей уж опять за нами по пятам.]
– Что такое? Что? – спрашивал князь Андрей.
Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение.
– Non, non, avouez que c'est charmant, – говорил он, – cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils l'ont passe sans coup ferir. [Нет, нет, признайтесь, что это прелесть, эта история с Таборским мостом. Они перешли его без сопротивления.]
Князь Андрей ничего не понимал.
– Да откуда же вы, что вы не знаете того, что уже знают все кучера в городе?
– Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.
– И не видали, что везде укладываются?
– Не видал… Да в чем дело? – нетерпеливо спросил князь Андрей.
– В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче завтра они будут здесь.
– Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
– А это я у вас спрашиваю. Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.
Болконский пожал плечами.
– Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, – сказал он.
– В этом то и штука, – отвечал Билибин. – Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, – говорит один, – вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Проедемте втроем и возьмем этот мост. – Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
– Полноте шутить, – грустно и серьезно сказал князь Андрей.
Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею.
Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасет армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.
– Полноте шутить, – сказал он.
– Не шучу, – продолжал Билибин, – ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tete de pont. [мостовое укрепление.] Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга, и тысячу гасконад и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский баталион незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tete de pont. Наконец, является сам генерал лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку… император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu'il n'y voit que du feu, et oubl celui qu'il devait faire faire sur l'ennemi. [Что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля.] (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский баталион вбегает в tete de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, – продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, – это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, – говорит он, – и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C'est genial. Le prince d'Auersperg se pique d'honneur et fait mettre le sergent aux arrets. Non, mais avouez que c'est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n'est ni betise, ni lachete… [Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть, вся эта история с мостом. Это не то что глупость, не то что подлость…]
– С'est trahison peut etre, [Быть может, измена,] – сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.
– Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, – продолжал Билибин. – Ce n'est ni trahison, ni lachete, ni betise; c'est comme a Ulm… – Он как будто задумался, отыскивая выражение: – c'est… c'est du Mack. Nous sommes mackes , [Также нет. Это ставит двор в самое нелепое положение; это ни измена, ни подлость, ни глупость; это как при Ульме, это… это Маковщина . Мы обмаковались. ] – заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться.
Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
– Куда вы? – сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату.
– Я еду.
– Куда?
– В армию.
– Да вы хотели остаться еще два дня?
– А теперь я еду сейчас.
И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
– Знаете что, мой милый, – сказал Билибин, входя к нему в комнату. – Я подумал об вас. Зачем вы поедете?
И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
– Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг – скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c'est de l'heroisme. [мой дорогой, это героизм.]
– Нисколько, – сказал князь Андрей.
– Но вы un philoSophiee, [философ,] будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что более не годны… Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
– Перестаньте шутить, Билибин, – сказал Болконский.
– Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.
– Этого я не могу рассудить, – холодно сказал князь Андрей, а подумал: «еду для того, чтобы спасти армию».
– Mon cher, vous etes un heros, [Мой дорогой, вы – герой,] – сказал Билибин.


В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал в армию, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.
В Брюнне всё придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно бегущей армии подтверждал эти слухи.
«Cette armee russe que l'or de l'Angleterre a transportee, des extremites de l'univers, nous allons lui faire eprouver le meme sort (le sort de l'armee d'Ulm)», [«Эта русская армия, которую английское золото перенесло сюда с конца света, испытает ту же участь (участь ульмской армии)».] вспоминал он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не остается, кроме как умереть? думал он. Что же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».
Князь Андрей с презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшиеся команды, повозки, парки, артиллерию и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов, телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем то наполненные.
На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колена в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведывавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны посреди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок. «Voila le cher [„Вот дорогое] православное воинство“, подумал Болконский, вспоминая слова Билибина.
Желая спросить у кого нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь, экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отчаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведывавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из под фартука и, махая худыми руками, выскочившими из под коврового платка, кричала:
– Адъютант! Господин адъютант!… Ради Бога… защитите… Что ж это будет?… Я лекарская жена 7 го егерского… не пускают; мы отстали, своих потеряли…
– В лепешку расшибу, заворачивай! – кричал озлобленный офицер на солдата, – заворачивай назад со шлюхой своею.
– Господин адъютант, защитите. Что ж это? – кричала лекарша.
– Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? – сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.
Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату: – Я те объеду… Назад!…
– Пропустите, я вам говорю, – опять повторил, поджимая губы, князь Андрей.
– А ты кто такой? – вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. – Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты ) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, – повторил он, – в лепешку расшибу.
Это выражение, видимо, понравилось офицеру.
– Важно отбрил адъютантика, – послышался голос сзади.
Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, что говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, что называется ridicule [смешное], но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку:
– Из воль те про пус тить!
Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.
– Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, – проворчал он. – Делайте ж, как знаете.
Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизи тельной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.
Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что нибудь и привесть в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени.
Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что то сочным ртом и махая руками, звал его к себе.
– Болконский, Болконский! Не слышишь, что ли? Иди скорее, – кричал он.
Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта, закусывавших что то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового. На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.
– Где главнокомандующий? – спросил Болконский.
– Здесь, в том доме, – отвечал адъютант.
– Ну, что ж, правда, что мир и капитуляция? – спрашивал Несвицкий.
– Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.
– А у нас, брат, что! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, – сказал Несвицкий. – Да садись же, поешь чего нибудь.
– Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, – сказал другой адъютант.
– Где ж главная квартира?
– В Цнайме ночуем.
– А я так перевьючил себе всё, что мне нужно, на двух лошадей, – сказал Несвицкий, – и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да что ты, верно нездоров, что так вздрагиваешь? – спросил Несвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке.
– Ничего, – отвечал князь Андрей.
Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером.
– Что главнокомандующий здесь делает? – спросил он.
– Ничего не понимаю, – сказал Несвицкий.
– Я одно понимаю, что всё мерзко, мерзко и мерзко, – сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.
Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер был австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное – он, видно, тоже не спал ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.
– Вторая линия… Написал? – продолжал он, диктуя писарю, – Киевский гренадерский, Подольский…
– Не поспеешь, ваше высокоблагородие, – отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского.
Из за двери слышен был в это время оживленно недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки,и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, – по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что нибудь важное и несчастливое.
Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.
– Сейчас, князь, – сказал Козловский. – Диспозиция Багратиону.
– А капитуляция?
– Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению.
Князь Андрей направился к двери, из за которой слышны были голоса. Но в то время, как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов, с своим орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге.
Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.
– Ну, что, кончил? – обратился он к Козловскому.
– Сию секунду, ваше высокопревосходительство.
Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
– Честь имею явиться, – повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.
– А, из Вены? Хорошо. После, после!
Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо.
– Ну, князь, прощай, – сказал он Багратиону. – Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.
Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правой, на которой было кольцо, видимо привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.
– Христос с тобой! – повторил Кутузов и подошел к коляске. – Садись со мной, – сказал он Болконскому.
– Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.
– Садись, – сказал Кутузов и, заметив, что Болконский медлит, – мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.
Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.
– Еще впереди много, много всего будет, – сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв всё, что делалось в душе Болконского. – Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, – прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.
Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» подумал Болконский.
– От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, – сказал он.
Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, что было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором, об отзывах, слышанных при дворе о кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах.


Кутузов чрез своего лазутчика получил 1 го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских
гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюц на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон.
Кутузов избрал этот последний выход.
Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленным маршем шли на Цнайм, лежавший на пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов – значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме – значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма.
В ночь получения известия Кутузов послал четырехтысячный авангард Багратиона направо горами с кремско цнаймской дороги на венско цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму.
Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было итти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех того обмана, который без боя отдал венский мост в руки французов, побудил Мюрата пытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этою целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объявить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что он не может принимать или не принимать перемирия, и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.
Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пропустить обозы и тяжести (движение которых было скрыто от французов), хотя один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем в восемь раз сильнейшим.
Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо к Мюрату:
Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 a huit heures du matin.