Галерий

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Гай Галерий Валерий Максимиан
лат. Gaius Galerius Valerius Maximianus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Скульптурное изображение головы Галерия из порфира, найденное в Феликс Ромулиана</td></tr>

Римский император
1 марта 293 — 5 мая 311
Предшественник: Диоклетиан и Максимиан Геркулий
Преемник: Константин I Великий, Лициний, Максимин Даза
 
Вероисповедание: древнеримская религия
Рождение: 250(0250)
Феликс Ромулиана
Смерть: 5 мая 311(0311-05-05)
Дардания (нем.)
Место погребения: Фессалоники
Мать: Ромула
Супруга: 1) имя неизвестно
2) Галерия Валерия
Дети: 1) сын — Кандидиан
2) дочь — Валерия Максимилла (итал.)

Гай Гале́рий Вале́рий Максимиа́н[1] (лат. Gaius Galerius Valerius Maximianus), более известный как Галерий — римский император в 293311 годах.

Галерий был человеком незнатного происхождения из местности неподалёку от Сердики (современная София). При императоре Диоклетиане служил старшим командиром. 1 марта 293 года Диоклетиан усыновил Галерия, назначив его цезарем, и выдал за него замуж свою дочь Валерию. Как соправитель Галерий получил балканские провинции. В 293—296 годах он вёл военные действия на Дунае против сарматов и готов, а в 296—298 годах воевал с персами в Армении, Сирии и Месопотамии. Также Галерий активно принимал участие в организованных Диоклетианом грандиозных гонениях на христиан. Став в 306 году августом, он тщетно пытался придерживаться диоклетиановского порядка наследования. В 311 году Галерий умер в Никомедии от рака. В Фессалониках он построил триумфальную арку и дворец[2].

Галерий носил следующие титулы: Цезарь — с 1 марта 293 года, Август — с 305 года; «Германский Величайший» — с 294 года, «Британский Величайший» — с 296 года, «Карпийский Величайший», «Армянский Величайший», «Мидийский Величайший», «Адиабенский Величайший», «Персидский Величайший» — с 297 года, «Персидский Величайший» (второй раз) — с 298 года, «Сарматский Величайший» — вероятно, с 299 года, «Карпийский Величайший» (второй раз), «Сарматский Величайший» (второй раз) и «Германский Величайший» (второй раз) — с 301 года, «Карпийский Величайший» (третий раз), «Сарматский Величайший» (третий раз), «Германский Величайший» (третий раз) — с 302 года, «Карпийский Величайший» (четвёртый раз), «Германский Величайший» (четвёртый раз) — с 303 года, «Карпийский Величайший» (пятый раз), «Германский Величайший» (пятый раз) — с 304 года, «Британский Величайший» (второй раз) — с 305 года, «Сарматский Величайший» (четвёртый раз) — с 306/307 года, «Карпийский Величайший» (шестой раз) и «Германский Величайший» (шестой раз) — с 308 года, «Сарматский Величайший» (пятый раз) и «Персидский Величайший» (третий раз) — с 310 года[2].





Происхождение и карьера

Будущий император Галерий родился, вероятно, в 250 году[3] или в 255 году[4], поскольку службу он начал при Аврелиане. Мнения античных авторов относительно места рождения будущего императора расходятся: так, Евтропий сообщает, что он родился в Прибрежной Дакии (англ.) неподалёку от Сердики[5], а Аврелий Виктор — в Иллирике[6]. «Извлечения о нравах и жизни римских императоров» уточняют — «на берегу Дуная в Дакии <…> это место он назвал Ромулианским по имени своей матери — Ромулы»[7]. Ромула, мать Галерия, была ревностной приверженкой языческих культов, переселившейся с противоположного берега Дуная, спасаясь от вторжения карпов; отцом — крестьянин, имя которого неизвестно[3]. Позже Галерий утверждал, что «мать его, подобно матери Александра, Олимпиаде, зачала его от соития с драконом»[8].

Сначала он был пастухом, из-за чего получил прозвище — Арментарий[! 1][1]. При императорах Аврелиане и Пробе Галерий служил в армии простым солдатом, но в правление Диоклетиана сумел выбиться в старшие командиры[1].

Внешность и личные качества

Псевдо-Аврелий Виктор сообщает, что

«Галерий же был хоть и грубоват, но попросту справедлив и заслуживал похвалы; он имел прекрасную фигуру, был отличный и удачливый воин»[9].

Лактанций даёт отнюдь нелестную характеристику Галерию (по всей видимости, из-за его участия в гонениях на христиан):

«Он был статен, с дородным телом, ужасно тучным и отёкшим. Наконец, словами, поступками и страшным взглядом он был пугалом для всех. Тесть тоже чрезвычайно боялся его…»[10].
Согласно Анониму Валезия (также христианский источник), во времена гражданских войн (примерно к 307 году) Галерий
«…был таким пьяницей, что, бывало, нетрезвым он приказывал делать то, чего совершать не следовало бы, потому, по совету префекта, он определил, чтобы никто не выполнял его приказаний, отданных после трапезы…»[11]

Тот же Аноним Валезия также утверждает, что Галерий назначил Флавия Севера своим соправителем, так как тот разделял его пристрастие к выпивке:

«Цезарь Север был низок и в характере и в происхождении, выпивоха и, следовательно, друг Галерия»[11].

На всех скульптурных изображениях того времени Галерий предстаёт как решительный полководец с короткой стрижкой и лавровым венком на голове, нет никаких признаков тучности, как то утверждает Лактанций[12]. В некоторых церковных источниках (Лактанций. «О смертях гонителей»; Иероним Стридонский. «Хроника») Галерий часто называется Максимианом[13][14]. О личных качествах Галерия судить весьма тяжело, поскольку христианские авторы поносят его всяческим образом как главного инициатора гонений, несмотря даже на то, что, находясь при смерти, он диаметрально изменил своё отношение к их религии. В принципе, у них есть для этого полные основания, ведь используемые в преследованиях меры были бесчеловечными, а к поставленной цели они так и не привели. Галерий заслуживает уважения из-за того, что в результате он это понял и сделал необходимые шаги. Судя по всему, император имел строгие моральные устои. Считается, что он был хоть и малообразованный, но честолюбивый человек, который умел только действовать. Кроме того, Галерий, как практически все тетрархи, был великолепным военачальником: сначала он потерпел неудачу в кампании против персов, но благодаря своему упорству сумел одержать победу[2].

Восхождение на престол

Провозглашение цезарем

Галерий, ставший опытным военачальником, был замечен императором Диоклетианом, который назначил его своим префектом претория[15]. 1 марта 293 года в Сирмии Диоклетиан назначает Галерия цезарем Востока и усыновляет его[3]. После этого Диоклетиан заставил нового соправителя развестись с женой и отдал ему руку своей дочери Валерии (перенявшей от своего мужа родовое имя Галерий)[16]. Галерий также получил родовое имя Валерия и прозвище Иовий (Посвященный Юпитеру)[17]. Прямой обязанностью нового цезаря было управление Дунайскими провинциями: Иллирией, Македонией, Грецией и Критом, Паннонией[17]. Кроме того, соправитель Диоклетиана Максимиан Геркулий тоже назначил себе цезаря — наместника Иллирии Констанция Хлора[17].

В следующем году Галерий впервые стал консулом[4] и вместе с Диоклетианом участвовал в кампании против сарматов, которым они нанесли серьёзное поражение, выбив их из пределов Римской империи[18]. В 295 году он участвовал в войне с карпами и бастарнами[19]. Примерно в то же время им была основана провинция, названная в честь его жены[20]. В нижнепаннонском Аквинке и в Бононии Малате, что в Дакии Прибрежной, по приказу Галерия были воздвигнуты укрепления[2]. Помимо этого, цезарь активно занимался освоением земель, по его инициативе было предпринято строительство канала от озера Пелсон до Дуная. Как кажется, Галерий получал от этих полезных деяний немного удовольствия, поскольку видел, что его коллегам по тетрархии достаётся больше славы при меньшем усердии[2].

Впоследствии, в 297 году, когда в Египте вспыхнул бунт под предводительством Домиция Домициана и Аврелия Ахиллея, вынудивший Диоклетиана покинуть границу с Персией, Галерий заменил тестя на этом месте[21].

Война с персами

В 293 году в Персии сын Шапура I Нарсе пришёл к власти после смерти своего предшественника Бахрама III[22]. В начале 294 года Нарсе отослал Диоклетиану богатые подарки, а Диоклетиан отправил ответное посольство. Однако затем Нарсе приказал уничтожить в Персии все памятники его непосредственным предшественникам (то есть предыдущим царям Персии). Он подражал Ардаширу, а также своему отцу, который взял Антиохию и, пленив римского императора Валериана, залил ему в рот расплавленное золото, после чего содрал с него кожу и сделал чучело[23].

Нарсе объявил войну Риму в 296 году. Он вторгся на территорию Западной Армении, изгнав оттуда армянского царя Тиридата III, а затем и в восточные провинции Римской империи[21][24]. После этого, в 297 году, Нарсе перешёл на юг, в римскую Месопотамию. Против него с армией выступил Галерий[25]. Но персидский шах нанёс жестокое поражение Галерию недалеко от Карр (где некогда потерпел поражение от парфян римский триумвир Марк Лициний Красс) и Каллиника[26]. Из-за этого Галерий был вынужден бежать несколько километров за колесницей Диоклетиана «в императорском одеянии»[25]. Скорее всего, этот эпизод был придуман впоследствии[2].

Весной 298 года армию Галерия пополнили новыми легионами, набранными в придунайских провинциях[27]. После этого император начал наступление с нападения на северную Месопотамию через Армению[28]. Для того, чтобы набрать войско для борьбы с Галерием, Нарсе отступил в Армению, поставив в невыгодное положение свою конницу. Рельеф местности в Армении был благоприятен для римских легионов, но неудобен для персидской кавалерии. В 298 году в решающем сражении при Сатале в Армении армия Галерия нанесла персам сокрушительное поражение; кроме того, в руки римлян попали члены царской семьи и весь обоз[29][30].

Тогда Нарсе отправил посла к Галерию с просьбой о возвращении своих жён и детей, но Галерий его не принял[28]. Наконец весной 299 года начались серьёзные мирные переговоры. По согласованному решению Диоклетиана и Галерия представителем Римской империи на мирных переговорах был назначен magister memoriae (рус. начальник канцелярии) Сикорий Проб[31]. С персидской стороны в переговорах участвовали сам шах Нарсе, а также его приближённые: Аффарба, Архапет и Барсаборс[31]. По сообщению Петра Патрикия, условия были следующими:

  • передача Риму Интилены, Софены, Арзанены, Кордуены и Забдицены;
  • установление границы между Римской империей и Сасанидским царством по Тигру;
  • определение чёткой границы между Персией и Арменией (по границе Мидии);
  • назначение царей Иберии переходит в ведение римских императоров;
  • определение Нисибиса единственным местом торговли между Римом и Ираном[31][32].

Также по условиям мирного договора на армянский престол вернулся Тиридат III. Рим получил широкую зону культурного влияния, что привело в последующие десятилетия к распространению сирийского христианства (с центром в Нисибисе) и к христианизации Армении[32].

В честь победы над персами в 299 году в Фессалониках была возведена триумфальная арка, а Галерий получил почётные титулы «Армянский Величайший», «Мидийский Величайший», «Адиабенский Величайший», «Персидский Величайший»[33]. В 302 и 303 годах он провёл новые кампании против сарматов и карпов[34]. 20 ноября 303 года четыре тетрарха собрались в Риме, чтобы отметить двадцатилетие правления двух Августов и десятилетие двух Цезарей[35]. По этому случаю Галерий устроил триумф в честь победы над персами[21]. Занимая пост цезаря, он основал новый монетный двор в Фессалониках[2]. В 304 году Галерий провёл инспекцию дунайских провинций вместе с Диоклетианом[36].

Во главе империи

Вторая тетрархия

В том же году здоровье Диоклетиана, заболевшего во время инспекции дунайских провинций, стало ухудшаться[37]. Император до такой степени ослаб, что 13 декабря 304 года в Никомедии был случайно объявлен умершим[17]. Галерий, прибывший в Никомедию в конце марта 305 года, встречает Диоклетиана, обессиленного болезнью[17]. Согласно Лактанцию, чьё сообщение должно быть принято с большим скептицизмом, Галерий потребовал от Диоклетиана уступить власть ему и Констанцию[38]. 1 мая 305 года Диоклетиан произнёс речь перед солдатами неподалёку от Никомедии, на том же самом месте, где он был провозглашен императором в 284 году у подножия статуи Юпитера[39]. Лактанций подробно описал, что произошло:

«Созвали солдатское собрание, на котором старец с плачем обратился к воинам, говоря, что он уже нездоров, после трудов нуждается в отдыхе, передаёт власть более крепким и выбирает других Цезарей. Все с нетерпением ожидали, кого он выберет. Тогда он неожиданно объявляет Севера и Максимина Цезарями. Все были ошеломлены. Наверху, на трибунале, стоял Константин. Все недоумевали, неужели Константину сменили имя, когда (вдруг) Максимиан, протянув руку назад и оттолкнув Константина, вывел на всеобщее обозрение Даю»[! 2][40].

После этого Галерий стал Августом[37]. Он специально убедил Диоклетиана назначить Цезарями верных себе людей, каковыми и были его друг Флавий Север и племянник Максимин Даза[41]. Однако этот баланс вскоре нарушился. В июле 306 года, когда западный император Констанций Хлор находился в Британии на войне с пиктами и скоттами, он серьёзно заболел. Хлор попросил Галерия отпустить к нему его сына Константина, который был заложником при дворе восточного Августа. На это Галерий с трудом, но согласился[42][43]. После смерти Констанция британские легионы провозгласили Константина императором[43]. Желая узаконить свою узурпацию, Константин немедленно послал Галерию письмо, в котором подтвердил свою верность тетрархии и пояснил, что принял власть из-за давления солдат его отца[43].

Галерий предпочёл избежать гражданской войны, официально признав Константина Цезарем при Августе Севере и закрепив за ним земли Констанция Хлора — Галлию и Британию[44]. В это время в продолжение налоговой политики Диоклетиана Галерий решил наложить на Рим и Италию такие же налоги, как и на остальные территории империи, положив таким образом конец привилегированному положению этого региона. Однако, воспользовавшись непопулярностью нового Августа Запада и введением налогов, преторианские когорты 28 октября 306 года провозгласили императором сына бывшего тетрарха Максимиана Максенция[45]. После этого Максенций, желая примириться с августом Востока, отправляет Галерию письмо, в котором написал, что он так же, как и Константин, взял на себя бремя власти под давлением солдат[46].

Начало гражданских войн

На это раз, однако, Галерий наотрез отказался признать Максенция императором[46]. Тогда Максенций решил узурпировать власть и готовиться к войне. Он объявил своим соправителем отца Максимиана Геркулия[47]. Провозглашённый августом во второй раз, он соглашается вернуться в политику вместе со своим сыном. Таким образом, баланс тетрархии был нарушен: вместо четырёх императоров было уже пять. Галерий отправляет Севера в поход на Максенция. Но вскоре после этого Север столкнулся с дезертирством из своей армии, большинство солдат которой служило ещё Максимиану[47]. От него сбежал подкупленный Максенцием префект претория Гай Анний Ануллин, и тогда Север был вынужден запереться в Равенне. Получив обещание Максимиана, что тот сохранит ему жизнь, Север сдался узурпаторам, которые его тут же арестовали и доставили в римскую тюрьму, где он был доведён до самоубийства в начале 307 года[47].

Одержав победу над сарматами летом 307 года, Галерий возглавил иллирийскую армию с твёрдым намерением разделаться с двойной узурпацией Максенция и Максимиана[4]. Максимиан и Максенций, которые хотели не допустить прочного союза между Галерием и Константином, решили убедиться в нейтралитете Константина. В конце лета 307 года, в то время когда Максенций ожидал Галерия у подножия Альп, Максимиан встретился с Константином[46]. Он предложил молодому Цезарю руку своей дочери Фаусты и титул «сына Августа», таким образом, предполагая заключить союз с Константином, который женился на Фаусте и признал её брата Максенция в качестве Августа[46].

Галерий вошёл в Италию в сентябре 307 года[48]. Максенций, который желал избежать сражения, приказал всем северным городам Италии закрыть перед Галерием ворота[46]. Галерий беспрепятственно вошёл в Лациум, но не сумел наладить снабжение своей армии провиантом[47]. Его войска (хотя и называются в Анониме Валезия огромными[49]) были немногочисленны для того, чтобы осаждать Рим, хорошо защищённый стеной Аврелиана. Поэтому войско Галерия разбило лагерь около города Интерамны в 104 км севернее Рима[49].

Сознавая свою слабость, Галерий пошёл на переговоры с узурпатором и послал к Максенцию своих помощников Лициния и Проба со следующими условиями: Галерий уходит из Италии и признаёт Максенция законным императором[48]. Опасаясь ловушки, Максенций отверг эти предложения[48]. Однако Галерий, боясь окружения его войск, быстро ушёл из Италии обратно на Восток[48]. Перед отходом он был вынужден отдать армии на разграбление местность вокруг Фламиниевой дороги, поскольку солдаты, не получившие в результате похода добычи, могли переметнуться в стан врага[49].

Ситуация фактически не изменилась — Галерий не был побеждён, а Максимиан и Максенций не потеряли власть. Однако положение на Западе осложнилось ссорой между Максимианом и его сыном[50]. Максимиан, возглавлявший Запад более двадцати лет, не хотел быть при своём сыне на вторых ролях[50]. Обращаясь к войскам, он осудил неблагодарность и бездарность своего сына и заявил, что отправляется с походом на него, чтобы свергнуть[48]. Однако солдаты перешли на сторону Максенция[48]. В то же время викарий Африки Домиций Александр объявил себя императором из-за того, что Максенций потребовал, чтобы он выдал ему своего сына в качестве заложника[51]. Но восстание продолжалось недолго. В 309 году префект претория Руфий Волузиан и Зенат разгромили малочисленные отряды Домиция Александра, а его самого захватили в плен и казнили[52].

Карнунтский съезд и его последствия

Озабоченный проблемой восстановления тетрархии, Галерий после новой кампании против карпов на Дунае летом 308 года приехал к своему предшественнику Диоклетиану за советом[4]. Он попытался убедить его оставить Салону на время встречи в Карнунте, и бывший тетрарх согласился[47]. По предложению Диоклетиана Галерий отправил всем Цезарям и Августам предложение собраться в Карнунте для обсуждения дальнейшей судьбы тетрархов[53]. В результате этого съезда, состоявшегося 11 ноября 308 года, были приняты следующие решения: 1) Максимиан Геркулий должен был, по примеру Диоклетиана, снова уйти из политики; 2) Максенций объявлялся узурпатором; 3) Константин терял свой титул Августа Запада и уступал его ставленнику Галерия Лицинию, становясь Цезарем последнего[53]. После этого Галерий и Максимиан Геркулий спросили Диоклетиана, хотел бы тот вернуться в политику. Диоклетиан ответил им: «О, если бы вы могли посмотреть на выращенные моими руками в Салоне овощи, вы бы сказали, что (мне) этого никогда не следовало бы делать!»[54]. Таким образом, целостность тетрархии была восстановлена.

Однако это решение не удовлетворило сразу двух заинтересованных человек, Константина и Максимина Дазу[50]. Первый был недоволен, что его незаконно понизили до звания цезаря (которое даровал ему Максимиан) в то время как Лициний даже им не был, а второй надеялся как раз стать Августом Запада и к тому же не признал Лициния[3]. После самовольного провозглашения Максимина Августом Галерий решил даровать ему и Константину почётные титулы «сыновей Августа» (лат. filii Augustorum)[55].

Как только Константин получил этот титул, Максимиан Геркулий потерял всякий вес в глазах своего зятя. Понимая, что он больше не может больше законно вернуть власть, Максимиан попытался занять место Константина[56]. Пользуясь тем, что Константин отправился на Рейн воевать с бруктерами, он поехал в Арль и сообщил ложную весть о смерти императора[56]. Однако его план потерпел крах: солдаты не поверили Максимиану, и он бежал в Массилию[56]. После того, как Константин вернулся с Рейна, он пошёл к Массилии, жители которой открыли ему ворота[57]. В июле 310 года Максимиан был вынужден повеситься[57]. В результате всех этих событий, в империи осталось четыре Августа (четвёртый Август — узурпатор Максенций) и один Цезарь.

Никомедийский эдикт и смерть Галерия

Хотя главным устроителем гонений на христианство иногда называется Галерий, тем не менее он стал первым, кто отменил преследования по отношению к последователям религии Христа. Целью указов, объявляющих о начале преследований в 303 и 304 годах, было, по сути, вернуть христиан силой убеждения к языческой вере[58]. Но вопреки тому, что ожидали Диоклетиан и Галерий, насильственные антихристианские меры оказались совершенно непродуктивными. Если религию Христа действительно покинут некоторые, они не вернутся к традиционным римским культам, и, что гораздо хуже, они, как кажется, не поклонялись другим божествам[58]. Констатируя провал преследований, которые не смогли искоренить христианство, Галерий решает прекратить их окончательно.

Зимой 310 года, во время подготовки празднования виценналий (Vicennalia), празднеств по случаю 20-летия восшествия на престол, Галерий серьёзно заболел[59]. Лактанций так описывает его болезнь:

«У него возник злокачественный нарыв во внешней части гениталий, который расползался всё дальше. Врачи вскрыли и залечили его. Но зарубцевавшаяся было рана прорвалась, а кровотечение из лопнувшей вены грозило смертью. И всё же кровь с трудом удалось остановить. Пришлось лечить снова, пока, наконец, не появился рубец. Однако от лёгкого движения тела он вновь открылся так, что крови вышло больше, чем раньше. Сам он побледнел и измучился от истощения сил; правда, тогда кровотечение и прекратилось. Рана перестаёт воспринимать лекарства, всё вокруг неё поражается раком и, сколько б ни срезали опухоль, она нарывает всё сильнее, и сколько б ни лечили, всё увеличивается»[60].

Основываясь на приведённом выше тексте, историки предполагают, что речь идёт о форме рака пениса[61].

Аноним Валезия пытается представить мучительную болезнь Галерия как божественное наказание:

«Настолько был испепелен тяжким недугом, что, когда обнажились и истлели его внутренности, он умер в наказание за ужаснейшее гонение, тогда справедливейшая кара обрушилась на автора злодейского предписания»[49].

Несмотря на эти мучения, 30 апреля 311 года Галерий издал в Никомедии эдикт терпимости, прекращавший все гонения на христианскую религию[61]. Из эдикта следовало, что христиане могут открыто исповедовать свою религию при условии, что они должны молить своего Бога о процветании и благополучии Римского государства[62]. Сразу после публикации этого текста все находившиеся в тюрьмах христиане были освобождены[61]. Однако эдикт распространялся только на владения Галерия (Максимин Даза его не принял, а Лициний и не обязан был принимать)[63]. Выдвигаются различные предположения о причинах, которые побудили императора изменить своё отношение к христианству. Наиболее вероятная причина такого решения заключается в том, что Галерий понял, что гонения на христиан потерпели неудачу[2]. Христиане не только не исчезли, но и укрепились в своей вере, что наносило ущерб национальному единству и гармонии[2]. Кроме того, страдания отдельных христиан не вызывали восторга у языческого населения.

После издания эдикта Галерий выразил желание умереть в родных местах, куда его и привезли[64]. 5 мая 311 года император скончался в возрасте 61 года в Дардании спустя небольшое время после публикации приказа[1]. Его тело было похоронено в Феликс Ромулиана в присутствии Лициния[64]. По версии Анонима Валезия, Галерий скончался в Сердике[49].

Религиозная политика

С момента своего основания тетрархия была тесно связана с языческой религией[65]. По новой идеологии, императоры посвящали себя определённому богу: Диоклетиан и Галерий — Юпитеру, а Максимиан Геркулий и Констанций Хлор — Гераклу[65]. После этого встал вопрос, что делать с быстро развивавшимся христианством. После нескольких лет бездействия Диоклетиан, наконец, решил бороться с этой религией и издал в период с 24 февраля 303 года по 304 год четыре указа, подписанные всеми тетрархами[66]. В соответствии с этими указами, наместники провинций должны были разрушить церкви и конфисковать священные книги, а тех, кто отказывался приносить жертвы римским богам, пытать и казнить[66].

Христианские историки, такие как Лактанций и Евсевий Кесарийский, сообщают, что именно Галерий был зачинщиком всех гонений[67]. По их мнению, он подтолкнул Диоклетиана к активным антихристианским действиям[67]. Это позволяет объяснить тот факт, что все эти указы были приняты только на восемнадцатый год правления Диоклетиана[67]. Но всё же роль Галерия в гонениях на христиан преувеличена[68]. Поскольку христиане отказывались приносить жертвы языческим богам, гонения могли быть вызваны объективными причинами, такими как высокий процент христиан в армии[68]. Галерий же повлиял только на четвёртый антихристианский указ, изданный в 304 году. Он обязывал всех христиан под страхом смертной казни приносить жертвы римским богам[66].

Широко известные мученики правления Галерия: Димитрий Солунский; Адриан и Наталия Никомидийские; Кир и Иоанн бессребреники; Екатерина Александрийская; Феодор Тирон; никомидийские священники Ермолай, Ермипп и Ермократ; египетские мученики Маркиан, Никандр, Иперехий, Аполлон и др.; мелитенские мученики Евдоксий, Зинон и Макарий и многие другие[69].

Степень преследований была неодинаковой по всей империи. Так, Констанций Хлор на Западе лишь разрушил несколько храмов[66], в то время как Максимиан Геркулий устроил жестокие казни[66]. Максенций и Константин проводили в отношении христианства очень сдержанную политику[70]. В то же время на Востоке Галерий и Максимин Даза усердно применяли все указы[70]. Лишь в 311 году Галерий под влиянием болезни остановил преследования.

Семья

  1. Ромула — мать Галерия, переселившаяся с противоположного берега Дуная[71].
    1. Галерий
      1. Валерия Максимилла — дочь Галерия от первого брака, ставшая женой узурпатора Максенция[72].
      2. Кандидиан — внебрачный сын Галерия, усыновлённый Валерией[73].
  2. Диоклетиан — приёмный отец Галерия, основатель тетрархии[74].
    1. Галерия Валерия — дочь Диоклетиана, вторая жена Галерия[75].

Итоги правления

После смерти Галерия тетрархия оказалась в глубоком кризисе. Власть на империей была поделена между тремя законными Августами — Лицинием, Максимином Дазой и Константином I, а в Риме находился четвёртый Август — узурпатор Максенций[61]. Однако уже никто не пытался восстановить прежнюю систему управления, установленную в Карнунте. Провинции, принадлежавшие Галерию, Лициний и Максимин поделили между собой с границей по Босфору[61]. В то же время Максенций объявил войну Константину под предлогом того мести за убийство его отца Максимиана[61]. Однако ни один из них не начал каких-либо серьёзных военных действий. В 311 году сформировались два альянса — в первый вошли Лициний и Константин (Лициний женился на сестре Константина), а во второй — Максимин и Максенций, подписавшие соглашение о взаимной помощи и обороне[61].

После загадочной смерти Диоклетиана в 313 году Константин предал Максимиана Геркулия проклятию памяти[76]. В 312 году между Константином и Максенцием всё-таки началась война. В результате битвы у Мульвийского моста Максенций утонул в Тибре[77]. На съезде в Медиолане в феврале 313 года Константин и Лициний поделили империю на две части: Константину достался Запад, а Лицинию часть Востока, не принадлежавшая Максимину. Желая пойти дальше, чем Галерий, Константин убеждает Лициния рассмотреть возможность компенсации для христиан, которые были лишены их имущества[78].

В 313 году Максимин, опасавшийся дальнейшего сближения между его соперниками, пересёк Босфор и вторгся на территорию Лициния, но Лициний нанёс ему поражение под Адрианополем 30 апреля 313 года, в результате чего Даза был вынужден отступить в Тарс, где и скончался от болезни[79]. Лициний закрепил своё положение на Востоке. Он предал Максимина проклятию памяти и воспользовался возможностью, чтобы избавиться от всех своих потенциальных соперников. Так, Флавий Севериан, сын бывшего августа Запада Флавия Севера, был казнён по обвинению в государственной измене. Также был убит и Кандидиан, незаконнорожденный сын Галерия. В 324 году между Лицинием и Константином началась война, в которой победу одержал Константин. Триумф Константина ознаменовал собой конец системы, созданной Диоклетианом и Галерием[80].

Напишите отзыв о статье "Галерий"

Комментарии

  1. Производное от латинского слова armentum (рогатый скот) — пастух.
  2. Дая — один из вариантов написания имени Максимина Дазы.

Примечания

  1. 1 2 3 4 PLRE, 1971.
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 М. Грант. Римские императоры. Галерий. М. 1998.
  3. 1 2 3 4 DiMaio.
  4. 1 2 3 4 Lendering, Jona. [www.livius.org/ga-gh/galerius/galerius.html Galerius]. Livius.org. Проверено 20 сентября 2013. [www.webcitation.org/6PghG8jqD Архивировано из первоисточника 19 мая 2014].
  5. Евтропий, IX. 22. 1.
  6. Аврелий Виктор, XXXIX. 26.
  7. Псевдо-Аврелий Виктор, XL. 16.
  8. Псевдо-Аврелий Виктор, XL. 17.
  9. Псевдо-Аврелий Виктор, XL. 15.
  10. Лактанций, IX. 3.
  11. 1 2 Аноним Валезия, 4.
  12. Gaius Galerius Valerius Maximianus¹.
  13. Лактанций, IX. 1.
  14. Иероним Стридонский. Хроника. 270 Олимпиада.
  15. Vagi, David L. Coinage and History of the Roman Empire. — P. 430.</span>
  16. Williams, 1997, p. 10.
  17. 1 2 3 4 5 Barnes, 1981, p. 20.
  18. Williams, 1997, p. 294.
  19. Srejović, 1995, p. 298.
  20. Gaius Galerius Valerius Maximianus².
  21. 1 2 3 Barnes, 1981, p. 17.
  22. Potter, 2005, p. 292.
  23. Williams, 1997, pp. 69—70.
  24. Аммиан Марцеллин. Деяния, кн. XXIII, ч. 5, § 11.
  25. 1 2 Евтропий, IX. 24.
  26. Potter, 2005, p. 658.
  27. Barnes, 1981, p. 18.
  28. 1 2 Millar, 1993, p. 178.
  29. Евтропий, IX. 25.
  30. Павел Орозий. История против язычников. VII. 25. 11
  31. 1 2 3 Пётр Патрикий. Отрывок. 13.
  32. 1 2 Potter, 2005, p. 293.
  33. Bowman et al., 2005, p. 84.
  34. Bowman et al., 2005, p. 85.
  35. Barnes, 1981, p. 25.
  36. Potter, 2005, p. 341.
  37. 1 2 Bowman et al., 2005, p. 87.
  38. Лактанций, XVIII. 1.
  39. Лактанций, XIX. 1.
  40. Лактанций, XIX. 3—4.
  41. Williams, 1997, p. 191.
  42. Аноним Валезия, 2.
  43. 1 2 3 Williams, 1997, p. 194.
  44. Barnes, 1981, p. 28.
  45. Barnes, 1981, p. 29.
  46. 1 2 3 4 5 Barnes, 1981, p. 30.
  47. 1 2 3 4 5 Williams, 1997, p. 195.
  48. 1 2 3 4 5 6 Barnes, 1981, p. 31.
  49. 1 2 3 4 5 Аноним Валезия, 3.
  50. 1 2 3 Barnes, 1981, p. 32.
  51. Аврелий Виктор, XL. 17.
  52. Аврелий Виктор, XL. 18.
  53. 1 2 Williams, 1997, p. 196.
  54. Псевдо-Аврелий Виктор, XXXIX. 6.
  55. Odahl, 2004, p. 78.
  56. 1 2 3 Martin Jones, 1978, p. 62.
  57. 1 2 Martin Jones, 1978, p. 63.
  58. 1 2 Odahl, 2004, p. 32.
  59. Martin Jones, 1978, p. 66.
  60. Лактанций, XXIII. 1—4.
  61. 1 2 3 4 5 6 7 Odahl, 2004, p. 82.
  62. Лактанций, XXIV.
  63. Barnes, 1981, p. 40.
  64. 1 2 Barnes, 1981, p. 39.
  65. 1 2 Petit, 1974, p. 38.
  66. 1 2 3 4 5 Petit, 1974, p. 40.
  67. 1 2 3 Williams, 1997, p. 173.
  68. 1 2 Le Glay, 2005, p. 520.
  69. [www.pravenc.ru/text/166129.html#part_18 Гонения на христиан в Римской империи]. Православная энциклопедия (10 мая 2011). Проверено 20 сентября 2013. [www.webcitation.org/67G7e0BAR Архивировано из первоисточника 28 апреля 2012].
  70. 1 2 Martin Jones, 1978, p. 64.
  71. Jones, A. H. M. Romula // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971—1992. — Vol. I—III.
  72. Jones, A. H. M. Valeria Maximilla 2 // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971—1992. — Vol. I—III.
  73. Jones, A. H. M. Candidianus 1 // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971—1992. — Vol. I—III.
  74. Jones, A. H. M. C. Aur. Val. Diocletianus 2 // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971—1992. — Vol. I—III.
  75. Jones, A. H. M. Galeria Valeria // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971—1992. — Vol. I—III.
  76. Barnes, 1981, p. 41.
  77. Martin Jones, 1978, p. 72.
  78. Odahl, 2004, p. 102.
  79. Martin Jones, 1978, p. 80.
  80. Gaius Galerius Valerius Maximianus³.
  81. </ol>

Литература

Источники

  1. Аврелий Виктор. Констанций и Арментарий, Север и Максимин, а также Константин и Максенций // [www.ancientrome.ru/antlitr/aur-vict/caesar-f.htm О цезарях].</span>
  2. Аноним Валезия. [penelope.uchicago.edu/Thayer/L/Roman/Texts/Excerpta_Valesiana/1*.html Происхождение императора Константина].</span>
  3. Евсевий Кесарийский. [www.vehi.net/istoriya/cerkov/pamfil/cerkovist/history.html Церковная история]. — Кн. IX.</span>
  4. Евтропий. [nature.web.ru/db/msg.html?mid=1169097&s=121302000 Бревиарий от основания Города].</span>
  5. Зосим. [books.google.com/books?id=FSMAAAAAYAAJ&printsec=frontcover&dq=zosimus#v=onepage&q&f=false Новая История]. — Кн. II.</span>
  6. Лактанций. [students.gf.nsu.ru/latin/lactanz.html О смертях гонителей]. — Ч. XXIII, XXVII.</span>
  7. Псевдо-Аврелий Виктор. Констанций, Галерий Максимиан, Север, Максимин, Максенций, Лициний, Александр, Валент // [www.ancientrome.ru/antlitr/aur-vict/epitoma-f.htm Извлечения о жизни и нравах римских императоров].</span>

Литература

  1. Barnes, Timothy David. Constantine and Eusebius. — Harvard University Press, 1981. — ISBN 978-0674165311.</span>
  2. Barnes, Timothy David. The New Empire of Diocletian and Constantine. — Books on Demand, 1993. — ISBN 978-0783722214.</span>
  3. Bowman, Alan K. The Cambridge Ancient History: The Crisis of Empire, A.D. 193–337 / Bowman, Alan K., Garnsey, Peter, Cameron, Averil.. — Cambridge University Press, 2005.</span>
  4. Chastagnol, André . Le Bas-Empire. — Armand Colin, 2000. — ISBN 978-2200018511.</span>
  5. Corcoran, Simon. The Empire of the Tetrarchs: Imperial Pronouncements and Government, AD 284–324. — Oxford University Press, 2000. — ISBN 978-0198153047.</span>
  6. Jones, A. H. M. C. Galerius Valerius Maximianus 9 // Prosopography of the Later Roman Empire / A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris. — Cambridge University Press, 1971. — Vol. I : A.D. 260–395. — P. 574. — ISBN 0-521-07233-6 [2001 reprint].
  7. Le Glay, Marcel. Rome : Grandeur et chute de l’Empire. — Éditions Perrin, 2005. — ISBN 978-2262018986.
  8. Leadbetter, William Lewis. Galerius and the Tetrarchy. — Macquarie University, 1993.</span>
  9. Leadbetter, William Lewis. Galerius and the Will of Diocletian. — Routledge, 2010. — ISBN 978-0415404884.</span>
  10. Martin Jones, Arnold Hugh. Constantine and the Conversion of Europe. — University of Toronto Press, 1978. — ISBN 978-0802063694.</span>
  11. Millar, Fergus. The Roman Near East, 31 B.C. – A.D. 337. — Harvard University Press, 1993. — ISBN 978-0674778863.</span>
  12. Odahl, Charles Matson. Constantine and the Christian Empire. — Routledge, 2004. — ISBN 978-0415174855.</span>
  13. Petit, Paul. Histoire générale de l’Empire romain. — Éditions du Seuil, 1974. — ISBN 2020026775.</span>
  14. Pohlsander, Hans A. The Emperor Constantine. — Routledge, 2004. — ISBN 978-0415319386.</span>
  15. Potter, David S. The Roman Empire at Bay: AD 180–395. — Hardcover, 2005. — ISBN 0-415-10057-7.</span>
  16. Rees, Roger. Diocletian and the Tetrarchy. — Edinburgh University Press, 2004. — ISBN 978-0748616619.</span>
  17. Seston, William. Dioclétien et la tétrarchie. — Éditions De Boccard, 1946.</span>
  18. Srejović, Dragoslav. The Age of Tetrarchs. — Serbian Academy of Sciences and Arts, 1995. — ISBN 978-8670251984.</span>
  19. Williams, Stephen. Diocletian and the Roman Recovery. — Routledge, 1997. — ISBN 978-0415918275.</span>
  20. Zosso, François. Les empereurs romains : 27 av. J.-C. – 476 ap. J.-C / Zosso, François, Zingg, Christian.. — Éditions Errance, 1995. — ISBN 2877722260.</span>

Ссылки

  • Грант, М. [ancientrome.ru/imp/galer.htm Галерий]. Римские императоры (1998). Проверено 20 сентября 2013. [www.webcitation.org/64z9RYTTF Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  • DiMaio, Jr., Michael. [www.roman-emperors.org/galerius.htm Galerius (305–311 A.D.)] (англ.). An Online Encyclopedia of Roman Emperors. Проверено 20 сентября 2013. [www.webcitation.org/64z9S19Wf Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  • [www.imperiumromanum.com/personen/kaiser/galerius_01.htm Gaius Galerius Valerius Maximianus] (нем.) ([www.imperiumromanum.com/personen/kaiser/galerius_01.htm Einleitung], [www.imperiumromanum.com/personen/kaiser/galerius_03.htm Herrschaft], [www.imperiumromanum.com/personen/kaiser/galerius_05.htm Bewertung]). Personen Kaiser. Проверено 20 сентября 2013. [www.webcitation.org/64z9SZ7wo Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  • [wildwinds.com/coins/ric/galerius/i.html Roman Imperial Coins of Galerius] (англ.). Wildwinds. — Монеты Галерия. Проверено 20 сентября 2013.

Отрывок, характеризующий Галерий

Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.
– Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, – шептала она ей, не замолкая ни на секунду.
Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.
– Друг мой, голубушка… маменька, душенька, – не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.
Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.
– Наташа, ты меня любишь, – сказала она тихим, доверчивым шепотом. – Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?
Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами, и в лице ее была только мольба о прощении и любви.
– Друг мой, маменька, – повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.
И опять в бессильной борьбе с действительностью мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.
Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула. Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.
– Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? – Наташа подошла к ней. – Ты похорошел и возмужал, – продолжала графиня, взяв дочь за руку.
– Маменька, что вы говорите!..
– Наташа, его нет, нет больше! – И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.


Княжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и не переставая говорила с ней, – говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.
Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни – старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.
Душевная рана, происходящая от разрыва духовного тела, точно так же, как и рана физическая, как ни странно это кажется, после того как глубокая рана зажила и кажется сошедшейся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.
Так же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни – любовь – еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.
Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. Последние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.
Однажды княжна Марья, в середине дня, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели. Наташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.
– Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.
– Ты устала – постарайся заснуть.
– Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.
– Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, – сказала княжна Марья.
Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.
«Похожа она на него? – думала Наташа. – Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная».
– Маша, – сказала она, робко притянув к себе ее руку. – Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.
И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.
С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другаябыла беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали большее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.
Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большей частию о дальнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни, преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанной любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открывалась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.
Они всё точно так же никогда не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства, которая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.
Наташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было. Но иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку, удивляясь на ее худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо. Ей казалось, что это так должно быть, и вместе с тем становилось страшно и грустно.
Один раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять наверх, пробуя силы и наблюдая за собой.
Другой раз она позвала Дуняшу, и голос ее задребезжал. Она еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, – кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.
Она не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы, которые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно. Рана заживала изнутри. В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.


После столкновения при Вязьме, где Кутузов не мог удержать свои войска от желания опрокинуть, отрезать и т. д., дальнейшее движение бежавших французов и за ними бежавших русских, до Красного, происходило без сражений. Бегство было так быстро, что бежавшая за французами русская армия не могла поспевать за ними, что лошади в кавалерии и артиллерии становились и что сведения о движении французов были всегда неверны.
Люди русского войска были так измучены этим непрерывным движением по сорок верст в сутки, что не могли двигаться быстрее.
Чтобы понять степень истощения русской армии, надо только ясно понять значение того факта, что, потеряв ранеными и убитыми во все время движения от Тарутина не более пяти тысяч человек, не потеряв сотни людей пленными, армия русская, вышедшая из Тарутина в числе ста тысяч, пришла к Красному в числе пятидесяти тысяч.
Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов. Разница была только в том, что русская армия двигалась произвольно, без угрозы погибели, которая висела над французской армией, и в том, что отсталые больные у французов оставались в руках врага, отсталые русские оставались у себя дома. Главная причина уменьшения армии Наполеона была быстрота движения, и несомненным доказательством тому служит соответственное уменьшение русских войск.
Вся деятельность Кутузова, как это было под Тарутиным и под Вязьмой, была направлена только к тому, чтобы, – насколько то было в его власти, – не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск.
Но, кроме того, со времени выказавшихся в войсках утомления и огромной убыли, происходивших от быстроты движения, еще другая причина представлялась Кутузову для замедления движения войск и для выжидания. Цель русских войск была – следование за французами. Путь французов был неизвестен, и потому, чем ближе следовали наши войска по пятам французов, тем больше они проходили расстояния. Только следуя в некотором расстоянии, можно было по кратчайшему пути перерезывать зигзаги, которые делали французы. Все искусные маневры, которые предлагали генералы, выражались в передвижениях войск, в увеличении переходов, а единственно разумная цель состояла в том, чтобы уменьшить эти переходы. И к этой цели во всю кампанию, от Москвы до Вильны, была направлена деятельность Кутузова – не случайно, не временно, но так последовательно, что он ни разу не изменил ей.
Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода.
Но генералам, в особенности не русским, желавшим отличиться, удивить кого то, забрать в плен для чего то какого нибудь герцога или короля, – генералам этим казалось теперь, когда всякое сражение было и гадко и бессмысленно, им казалось, что теперь то самое время давать сражения и побеждать кого то. Кутузов только пожимал плечами, когда ему один за другим представляли проекты маневров с теми дурно обутыми, без полушубков, полуголодными солдатами, которые в один месяц, без сражений, растаяли до половины и с которыми, при наилучших условиях продолжающегося бегства, надо было пройти до границы пространство больше того, которое было пройдено.
В особенности это стремление отличиться и маневрировать, опрокидывать и отрезывать проявлялось тогда, когда русские войска наталкивались на войска французов.
Так это случилось под Красным, где думали найти одну из трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с шестнадцатью тысячами. Несмотря на все средства, употребленные Кутузовым, для того чтобы избавиться от этого пагубного столкновения и чтобы сберечь свои войска, три дня у Красного продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии.
Толь написал диспозицию: die erste Colonne marschiert [первая колонна направится туда то] и т. д. И, как всегда, сделалось все не по диспозиции. Принц Евгений Виртембергский расстреливал с горы мимо бегущие толпы французов и требовал подкрепления, которое не приходило. Французы, по ночам обегая русских, рассыпались, прятались в леса и пробирались, кто как мог, дальше.
Милорадович, который говорил, что он знать ничего не хочет о хозяйственных делах отряда, которого никогда нельзя было найти, когда его было нужно, «chevalier sans peur et sans reproche» [«рыцарь без страха и упрека»], как он сам называл себя, и охотник до разговоров с французами, посылал парламентеров, требуя сдачи, и терял время и делал не то, что ему приказывали.
– Дарю вам, ребята, эту колонну, – говорил он, подъезжая к войскам и указывая кавалеристам на французов. И кавалеристы на худых, ободранных, еле двигающихся лошадях, подгоняя их шпорами и саблями, рысцой, после сильных напряжений, подъезжали к подаренной колонне, то есть к толпе обмороженных, закоченевших и голодных французов; и подаренная колонна кидала оружие и сдавалась, чего ей уже давно хотелось.
Под Красным взяли двадцать шесть тысяч пленных, сотни пушек, какую то палку, которую называли маршальским жезлом, и спорили о том, кто там отличился, и были этим довольны, но очень сожалели о том, что не взяли Наполеона или хоть какого нибудь героя, маршала, и упрекали в этом друг друга и в особенности Кутузова.
Люди эти, увлекаемые своими страстями, были слепыми исполнителями только самого печального закона необходимости; но они считали себя героями и воображали, что то, что они делали, было самое достойное и благородное дело. Они обвиняли Кутузова и говорили, что он с самого начала кампании мешал им победить Наполеона, что он думает только об удовлетворении своих страстей и не хотел выходить из Полотняных Заводов, потому что ему там было покойно; что он под Красным остановил движенье только потому, что, узнав о присутствии Наполеона, он совершенно потерялся; что можно предполагать, что он находится в заговоре с Наполеоном, что он подкуплен им, [Записки Вильсона. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ] и т. д., и т. д.
Мало того, что современники, увлекаемые страстями, говорили так, – потомство и история признали Наполеона grand, a Кутузова: иностранцы – хитрым, развратным, слабым придворным стариком; русские – чем то неопределенным – какой то куклой, полезной только по своему русскому имени…


В 12 м и 13 м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы – полной победы над французами. [История 1812 года Богдановича: характеристика Кутузова и рассуждение о неудовлетворительности результатов Красненских сражений. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ]
Такова судьба не великих людей, не grand homme, которых не признает русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.
Для русских историков – странно и страшно сказать – Наполеон – это ничтожнейшее орудие истории – никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства, – Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный s истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, – Кутузов представляется им чем то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12 м годе, им всегда как будто немножко стыдно.
А между тем трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель, более достойную и более совпадающую с волею всего народа. Еще труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 1812 году.
Кутузов никогда не говорил о сорока веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, что он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма своим дочерям и m me Stael, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами и никогда не противоречил тем людям, которые хотели ему что нибудь доказывать. Когда граф Растопчин на Яузском мосту подскакал к Кутузову с личными упреками о том, кто виноват в погибели Москвы, и сказал: «Как же вы обещали не оставлять Москвы, не дав сраженья?» – Кутузов отвечал: «Я и не оставлю Москвы без сражения», несмотря на то, что Москва была уже оставлена. Когда приехавший к нему от государя Аракчеев сказал, что надо бы Ермолова назначить начальником артиллерии, Кутузов отвечал: «Да, я и сам только что говорил это», – хотя он за минуту говорил совсем другое. Какое дело было ему, одному понимавшему тогда весь громадный смысл события, среди бестолковой толпы, окружавшей его, какое ему дело было до того, к себе или к нему отнесет граф Растопчин бедствие столицы? Еще менее могло занимать его то, кого назначат начальником артиллерии.
Не только в этих случаях, но беспрестанно этот старый человек дошедший опытом жизни до убеждения в том, что мысли и слова, служащие им выражением, не суть двигатели людей, говорил слова совершенно бессмысленные – первые, которые ему приходили в голову.
Но этот самый человек, так пренебрегавший своими словами, ни разу во всю свою деятельность не сказал ни одного слова, которое было бы не согласно с той единственной целью, к достижению которой он шел во время всей войны. Очевидно, невольно, с тяжелой уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых разнообразных обстоятельствах высказывал свою мысль. Начиная от Бородинского сражения, с которого начался его разлад с окружающими, он один говорил, что Бородинское сражение есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и донесениях до самой своей смерти. Он один сказал, что потеря Москвы не есть потеря России. Он в ответ Лористону на предложение о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов говорил, что все наши маневры не нужны, что все сделается само собой лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем нибудь надо прийти на границу, что за десять французов он не отдаст одного русского.
И он один, этот придворный человек, как нам изображают его, человек, который лжет Аракчееву с целью угодить государю, – он один, этот придворный человек, в Вильне, тем заслуживая немилость государя, говорит, что дальнейшая война за границей вредна и бесполезна.
Но одни слова не доказали бы, что он тогда понимал значение события. Действия его – все без малейшего отступления, все были направлены к одной и той же цели, выражающейся в трех действиях: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, насколько возможно, бедствия народа и войска.
Он, тот медлитель Кутузов, которого девиз есть терпение и время, враг решительных действий, он дает Бородинское сражение, облекая приготовления к нему в беспримерную торжественность. Он, тот Кутузов, который в Аустерлицком сражении, прежде начала его, говорит, что оно будет проиграно, в Бородине, несмотря на уверения генералов о том, что сражение проиграно, несмотря на неслыханный в истории пример того, что после выигранного сражения войско должно отступать, он один, в противность всем, до самой смерти утверждает, что Бородинское сражение – победа. Он один во все время отступления настаивает на том, чтобы не давать сражений, которые теперь бесполезны, не начинать новой войны и не переходить границ России.
Теперь понять значение события, если только не прилагать к деятельности масс целей, которые были в голове десятка людей, легко, так как все событие с его последствиями лежит перед нами.
Но каким образом тогда этот старый человек, один, в противность мнения всех, мог угадать, так верно угадал тогда значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?
Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его.
Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями из в немилости находящегося старика выбрать его против воли царя в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.
Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.
Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.


5 ноября был первый день так называемого Красненского сражения. Перед вечером, когда уже после многих споров и ошибок генералов, зашедших не туда, куда надо; после рассылок адъютантов с противуприказаниями, когда уже стало ясно, что неприятель везде бежит и сражения не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира.
День был ясный, морозный. Кутузов с огромной свитой недовольных им, шушукающихся за ним генералов, верхом на своей жирной белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день французских пленных (их взято было в этот день семь тысяч). Недалеко от Доброго огромная толпа оборванных, обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных французских орудий. При приближении главнокомандующего говор замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с красным околышем шапке и ватной шинели, горбом сидевшей на его сутуловатых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.
Кутузов, казалось, чем то озабочен и не слышал слов генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли особенно жалкий вид. Большая часть лиц французских солдат были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.
Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два солдата – лицо одного из них было покрыто болячками – разрывали руками кусок сырого мяса. Что то было страшное и животное в том беглом взгляде, который они бросили на проезжавших, и в том злобном выражении, с которым солдат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся и продолжал свое дело.
Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух солдат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздумчиво покачал головой. В другом месте он заметил русского солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что то ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением покачал головой.
– Что ты говоришь? Что? – спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского полка.
– А, знамена! – сказал Кутузов, видимо с трудом отрываясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно оглянулся. Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его сло ва, смотрели на него.
Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто то из свиты махнул, чтобы державшие знамена солдаты подошли и поставили их древками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько секунд и, видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.
– Благодарю всех! – сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова. – Благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава вовеки! – Он помолчал, оглядываясь.
– Нагни, нагни ему голову то, – сказал он солдату, державшему французского орла и нечаянно опустившему его перед знаменем преображенцев. – Пониже, пониже, так то вот. Ура! ребята, – быстрым движением подбородка обратись к солдатам, проговорил он.
– Ура ра ра! – заревели тысячи голосов. Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле, склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто насмешливым, блеском.
– Вот что, братцы, – сказал он, когда замолкли голоса…
И вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам.
В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение, чтобы яснее слышать то, что он скажет теперь.
– А вот что, братцы. Я знаю, трудно вам, да что же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да все же вы дома; а они – видите, до чего они дошли, – сказал он, указывая на пленных. – Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?
Он смотрел вокруг себя, и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось все светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил голову.
– А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им, м… и… в г…. – вдруг сказал он, подняв голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроивавших ряды солдат.
Слова, сказанные Кутузовым, едва ли были поняты войсками. Никто не сумел бы передать содержания сначала торжественной и под конец простодушно стариковской речи фельдмаршала; но сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое, то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты, выраженное этим, именно этим стариковским, добродушным ругательством, – это самое (чувство лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком. Когда после этого один из генералов с вопросом о том, не прикажет ли главнокомандующий приехать коляске, обратился к нему, Кутузов, отвечая, неожиданно всхлипнул, видимо находясь в сильном волнении.


8 го ноября последний день Красненских сражений; уже смерклось, когда войска пришли на место ночлега. Весь день был тихий, морозный, с падающим легким, редким снегом; к вечеру стало выясняться. Сквозь снежинки виднелось черно лиловое звездное небо, и мороз стал усиливаться.
Мушкатерский полк, вышедший из Тарутина в числе трех тысяч, теперь, в числе девятисот человек, пришел одним из первых на назначенное место ночлега, в деревне на большой дороге. Квартиргеры, встретившие полк, объявили, что все избы заняты больными и мертвыми французами, кавалеристами и штабами. Была только одна изба для полкового командира.
Полковой командир подъехал к своей избе. Полк прошел деревню и у крайних изб на дороге поставил ружья в козлы.
Как огромное, многочленное животное, полк принялся за работу устройства своего логовища и пищи. Одна часть солдат разбрелась, по колено в снегу, в березовый лес, бывший вправо от деревни, и тотчас же послышались в лесу стук топоров, тесаков, треск ломающихся сучьев и веселые голоса; другая часть возилась около центра полковых повозок и лошадей, поставленных в кучку, доставая котлы, сухари и задавая корм лошадям; третья часть рассыпалась в деревне, устраивая помещения штабным, выбирая мертвые тела французов, лежавшие по избам, и растаскивая доски, сухие дрова и солому с крыш для костров и плетни для защиты.
Человек пятнадцать солдат за избами, с края деревни, с веселым криком раскачивали высокий плетень сарая, с которого снята уже была крыша.
– Ну, ну, разом, налегни! – кричали голоса, и в темноте ночи раскачивалось с морозным треском огромное, запорошенное снегом полотно плетня. Чаще и чаще трещали нижние колья, и, наконец, плетень завалился вместе с солдатами, напиравшими на него. Послышался громкий грубо радостный крик и хохот.
– Берись по двое! рочаг подавай сюда! вот так то. Куда лезешь то?
– Ну, разом… Да стой, ребята!.. С накрика!
Все замолкли, и негромкий, бархатно приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, враз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «Уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» Но, несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся, и в установившемся молчании слышалось тяжелое пыхтенье.
– Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби… тоже мы пригодимся.
Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, саженей в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.
– Иди, что ли… Падай, эка… Чего стал? То то… Веселые, безобразные ругательства не замолкали.
– Вы чего? – вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих.
– Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! – крикнул фельдфебель и с размаху ударил в спину первого подвернувшегося солдата. – Разве тихо нельзя?
Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал, покряхтывая, обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.
– Вишь, черт, дерется как! Аж всю морду раскровянил, – сказал он робким шепотом, когда отошел фельдфебель.
– Али не любишь? – сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.
В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице короля и захватить его.
Когда солдаты притащили плетень, уже с разных сторон разгорались костры кухонь. Трещали дрова, таял снег, и черные тени солдат туда и сюда сновали по всему занятому, притоптанному в снегу, пространству.
Топоры, тесаки работали со всех сторон. Все делалось без всякого приказания. Тащились дрова про запас ночи, пригораживались шалашики начальству, варились котелки, справлялись ружья и амуниция.
Притащенный плетень осьмою ротой поставлен полукругом со стороны севера, подперт сошками, и перед ним разложен костер. Пробили зарю, сделали расчет, поужинали и разместились на ночь у костров – кто чиня обувь, кто куря трубку, кто, донага раздетый, выпаривая вшей.


Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты, – без теплых сапог, без полушубков, без крыши над головой, в снегу при 18° мороза, без полного даже количества провианта, не всегда поспевавшего за армией, – казалось, солдаты должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище.
Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска все то, что начинало унывать или слабеть. Все, что было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: оставался один цвет войска – по силе духа и тела.
К осьмой роте, пригородившей плетень, собралось больше всего народа. Два фельдфебеля присели к ним, и костер их пылал ярче других. Они требовали за право сиденья под плетнем приношения дров.
– Эй, Макеев, что ж ты …. запропал или тебя волки съели? Неси дров то, – кричал один краснорожий рыжий солдат, щурившийся и мигавший от дыма, но не отодвигавшийся от огня. – Поди хоть ты, ворона, неси дров, – обратился этот солдат к другому. Рыжий был не унтер офицер и не ефрейтор, но был здоровый солдат, и потому повелевал теми, которые были слабее его. Худенький, маленький, с вострым носиком солдат, которого назвали вороной, покорно встал и пошел было исполнять приказание, но в это время в свет костра вступила уже тонкая красивая фигура молодого солдата, несшего беремя дров.
– Давай сюда. Во важно то!
Дрова наломали, надавили, поддули ртами и полами шинелей, и пламя зашипело и затрещало. Солдаты, придвинувшись, закурили трубки. Молодой, красивый солдат, который притащил дрова, подперся руками в бока и стал быстро и ловко топотать озябшими ногами на месте.
– Ах, маменька, холодная роса, да хороша, да в мушкатера… – припевал он, как будто икая на каждом слоге песни.
– Эй, подметки отлетят! – крикнул рыжий, заметив, что у плясуна болталась подметка. – Экой яд плясать!
Плясун остановился, оторвал болтавшуюся кожу и бросил в огонь.
– И то, брат, – сказал он; и, сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им ногу. – С пару зашлись, – прибавил он, вытягивая ноги к огню.
– Скоро новые отпустят. Говорят, перебьем до копца, тогда всем по двойному товару.
– А вишь, сукин сын Петров, отстал таки, – сказал фельдфебель.
– Я его давно замечал, – сказал другой.
– Да что, солдатенок…
– А в третьей роте, сказывали, за вчерашний день девять человек недосчитали.
– Да, вот суди, как ноги зазнобишь, куда пойдешь?
– Э, пустое болтать! – сказал фельдфебель.
– Али и тебе хочется того же? – сказал старый солдат, с упреком обращаясь к тому, который сказал, что ноги зазнобил.
– А ты что же думаешь? – вдруг приподнявшись из за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. – Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мочи моей нет, – сказал он вдруг решительно, обращаясь к фельдфебелю, – вели в госпиталь отослать, ломота одолела; а то все одно отстанешь…
– Ну буде, буде, – спокойно сказал фельдфебель. Солдатик замолчал, и разговор продолжался.
– Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, – начал один из солдат новый разговор.
– Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, – сказал плясун. – Разворочали их: так живой один, веришь ли, лопочет что то по своему.
– А чистый народ, ребята, – сказал первый. – Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.
– А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.
– А ничего не знают по нашему, – с улыбкой недоумения сказал плясун. – Я ему говорю: «Чьей короны?», а он свое лопочет. Чудесный народ!
– Ведь то мудрено, братцы мои, – продолжал тот, который удивлялся их белизне, – сказывали мужики под Можайским, как стали убирать битых, где страженья то была, так ведь что, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние то. Что ж, говорит, лежит, говорит, ихний то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.