Марк Ливий Салинатор

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Марк Ливий Салинатор
лат. Marcus Livius Salinator
консул Римской республики
219 и 207 годы до н. э.
легат Римской республики
218 год до н. э.
диктатор Римской республики
207 год до н. э.
проконсул Этрурии
206 -204 годы до н. э.
цензор Римской республики
204 год до н. э.
 
Род: Ливии
Отец: Марк Ливий Салинатор
Супруга: Калавия
Дети: Гай Ливий Салинатор, Марк Ливий Эмилиан (усыновлён)

Марк Ливий Салинатор (лат. Marcus Livius Salinator; III век до н. э.) — древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Ливиев, консул 219 и 207 годов до н. э. Во время первого консульства совместно с Луцием Эмилием Павлом завоевал Иллирию и получил за это триумф, но после этого был обвинён в расхищении военной добычи и восемь лет провёл в добровольном изгнании. Вернулся в Рим в разгар Второй Пунической войны и был во второй раз избран консулом. Преградил путь Гасдрубалу Баркиду, пытавшемуся прорваться в Италию на соединение с Ганнибалом. В битве при Метавре командовал совместно со своим коллегой Гаем Клавдием Нероном. Одержанную победу, в результате которой Гасдрубал погиб вместе с большей частью своей армии, общественное мнение приписало в первую очередь Нерону.

Высшей точкой в карьере Марка Ливия стала цензура 204 года до н. э., коллегой по которой снова стал Гай Клавдий Нерон. Этот год вошёл в историю в связи со ссорами цензоров, ненавидевших друг друга, и введением налога на соль.

Потомками Марка Ливия стали Ливии Друзы, включая народного трибуна 91 года до н. э.





Биография

Происхождение

Марк Ливий принадлежал к плебейскому роду Ливиев, имевшему латинское происхождение и влившемуся в ряды римской аристократии после 338 года до н. э. Уже в 324 году до н. э. один из представителей этого рода, возвысившийся благодаря своим боевым заслугам, был начальником конницы. Его предполагаемый сын Марк Ливий Дентер достиг консульства в 302 году и членства в коллегии понтификов в 300 году и стал, согласно гипотезе Ф. Мюнцера, прадедом Марка Ливия Салинатора. При этом дед и отец последнего не смогли сделать удачную карьеру: дед, предположительно Марк Ливий Друз, поднялся только до претуры (282 год), а отец, Марк Ливий Салинатор, вообще не занимал ни одной из курульных магистратур[1][2].

Ранние годы и начало карьеры

Марк Ливий родился около 254 года до н. э. Его воспитанием занимался один из учёных домашних рабов, грек из Тарента Андроник. Позже педагога освободили в награду за успешную работу, и он получил имя Ливий Андроник. Как раз около 240 года до н. э., когда в Риме была поставлена первая пьеса этого драматурга, Марк Ливий должен был надеть взрослую тогу. Ещё совсем молодым Салинатора женили на дочери капуанского аристократа Пакувия Калавия, которая по матери была потомком патрициев Клавдиев[3]. Именно свойство с наиболее могущественными семьями Рима и Кампании могло помочь Марку Ливию добиться консульства[2].

Первая упоминающаяся в источниках ступень карьеры Марка Ливия — консулат 219 года до н. э., коллегой по которому стал патриций Луций Эмилий Павел[4]. Консулы отправились в Иллирию воевать с Деметрием Фаросским, который, опираясь на союз с Македонией, тревожил набегами владения Рима[5]. Марк Ливий и Луций Эмилий взяли штурмом крепость Дималу, после этого приняли капитуляцию большинства других городов, подконтрольных Деметрию, и напали на Фарос. Им удалось хитростью выманить Деметрия из города и, разбив в сражении, принудить к бегству к царю Филиппу. Уже к концу лета римляне подчинили всю Иллирию и вернулись домой[6][7].

Полибий в связи с этими событиями упоминает только Луция Эмилия, который, согласно «Всеобщей истории», один отпраздновал «блестящий триумф»[8]. Здесь могла сказаться традиционная симпатия историка к Корнелиям и их политическим союзникам Эмилиям[9]; автор сочинения «О знаменитых людях» сообщает, что и Марк Ливий тоже был удостоен триумфа за иллирийскую войну[10]. К тому же оба коллеги фигурируют в последующих событиях, связанных с летней кампанией 219 года: по истечении консульского срока Марка Ливия обвинили в расхищении военной добычи и осудили голосами всех триб, кроме Мециевой[10], а Луций Эмилий «едва уцелел»[11]. Плутарх утверждает, будто Павлу тоже был вынесен обвинительный приговор[12]. Ключевую роль в этом деле сыграли показания Гая Клавдия Нерона[13], который, согласно предположению Ф. Мюнцера[9], мог быть военным трибуном в армии Салинатора. Тит Ливий называет показания Нерона лжесвидетельством[14]; осуждённый настолько остро переживал нанесённую ему обиду, что, выплатив штраф, к которому его приговорили, покинул Рим и уехал в деревню[9].

Посольство в Карфаген

Суд над Салинатором и Павлом произошёл вскоре после истечения консульского года (в 218 году до н. э.). Но между сложением полномочий и судом Марк Ливий успел принять участие в посольстве в Карфаген, ставшем реакцией на взятие Ганнибалом испанского города Сагунт, дружественного Риму. Салинатор, Луций Эмилий Павел, Гай Лициний, Квинт Бебий Тамфил и один из Фабиев (или Квинт Фабий Максим, или Марк Фабий Бутеон) задали карфагенскому совету вопрос, «государством ли дано Ганнибалу полномочие осадить Сагунт». Не получив чёткого ответа, они объявили Карфагену войну от имени Римской республики[15][16].

Затем послы переправились в Испанию, чтобы заключить союзы с местными племенами. Баргузии приняли их дружелюбно, но вольцианы поставили в вину римлянам гибель Сагунта, так и не получившего помощи, и после этого иберы перестали идти на контакт с посольством. Римляне попытались ещё убедить галлов не пропускать карфагенскую армию через свою территорию, но те подняли послов на смех. Легаты вернулись в Рим уже после отбытия консулов к армиям[17]. Существует предположение, что рассказ об этом Тита Ливия — литературный вымысел, целью которого было оправдать медленные приготовления Рима к войне[18].

Возвращение в политику

В добровольном изгнании Марк Ливий провёл восемь лет (218—210 годы до н. э.), не только не приезжая в Рим, но даже почти не показываясь на людях. Всё это время шла Вторая Пуническая война. Тесть Салинатора Пакувий Калавий в 216 году перешёл на сторону Карфагена вместе со всеми капуанцами; только в 211 году, когда Капуя была взята римской армией, стало возможным примирение Марка Ливия с властями республики. Первый шаг был сделан в том же году: сына Салинатора приняли в состав коллегии понтификов[16].

В 210 году до н. э. консулы Марк Клавдий Марцелл и Марк Валерий Левин настояли на возвращении Марка Ливия в Рим. «Был он в худой одежде, длинноволос, с запущенной бородой; и лицо, и весь его вид говорили, что он хорошо помнит обиду»[19]. Цензоры заставили Салинатора постричься, сбрить бороду и подобающе одеться, а потом снова включили его в состав сената. Но Марк Ливий никого не простил и на заседаниях был демонстративно немногословен, ограничиваясь односложными ответами. Так продолжалось два года, пока в 208 году ему не пришлось выступить в защиту своего родственника Марка Ливия Маката, обвинённого в потере Тарента. Эта речь заставила римлян снова обратить внимание на Салинатора и признать, что он пострадал безвинно[16].

В это время наступил критический момент в войне: в Италию на соединение с братом двигался Гасдрубал Баркид с сильной армией, так что Риму как никогда были нужны опытные полководцы. Одним из консулов на 207 год до н. э. избрали Гая Клавдия Нерона — того самого, который свидетельствовал против Салинатора десятью годами ранее. Согласно Титу Ливию, сенат озаботился необходимостью найти кандидата на второе консульское место — плебея и человека «разумного и осмотрительного», который бы сдерживал слишком пылкого по характеру Нерона. После гибели Тиберия Семпрония Гракха и Марка Клавдия Марцелла оставался только один такой вариант — Марк Ливий Салинатор[20]. Он и был избран, хотя долго отказывался и упрекал римлян в легкомыслии: «Если они счи­та­ют его чест­ным чело­ве­ком, то поче­му осу­ди­ли, как бес­чест­но­го пре­ступ­ни­ка? Если они при­зна­ли его винов­ным, то поче­му, сочтя его пер­вое кон­суль­ство сво­ей ошиб­кой, вве­ря­ют ему вто­рое?»[21]

Ф. Мюнцер, изучая этот эпизод, обратил внимание на то, что на преторских выборах 208 года, проведённых сразу после избрания Салинатора и Нерона, впервые в истории победителями стали четверо плебеев. По мнению исследователя, это может указывать на происходившую в это время в Риме острую внутриполитическую борьбу, в ходе которой Марк Ливий мог победить на выборах по собственной инициативе и вопреки воле сената, тогда как Гай Клавдий оказался ставленником враждебной «партии»[22].

Новые консулы не скрывали ненависти друг к другу. Сенат потребовал, чтобы они помирились и действовали против врага в полном согласии. Дальнейшие события показали, что Салинатор и Нерон смогли наладить сотрудничество, но их личные взаимоотношения остались прежними[22].

Разгром Гасдрубала

По жребию Марку Ливию выпало встречать Гасдрубала в Цизальпийской Галлии, в то время как Гай Клавдий будет сдерживать Ганнибала на юге Италии. Оба консула столкнулись с серьёзными проблемами при наборе армий, поскольку количество граждан за десять лет войны сократилось вдвое — с 270 до 137 тысяч. Когда легионы ещё не были сформированы, пришло известие, что Гасдрубал уже перешёл Альпы; правда, он тут же потерял связанное с внезапностью преимущество, остановившись для осады Плаценции, на которую потратил всё лето 207 года до н. э.[23] Марк Ливий выдвинул армию к Сене Галльской, где преградил врагу путь в Италию. Если верить Титу Ливию, перед отправлением из Рима Салинатор выслушал совет Квинта Фабий Максима о вступлении в бой только после тщательного изучения ситуации и ответил, что будет биться с противником, как только его увидит. «Я либо прославлюсь победой над врагом, либо порадуюсь беде сограждан: они того заслужили, хотя чести это мне не прибавит»[24].

Осенью Гасдрубал решил, наконец, идти на соединение с братом. Нерону удалось перехватить его гонцов с письмом, из которого стал ясен запланированный Баркидом маршрут; тогда Гай Клавдий с 7-тысячным отборным отрядом выступил на север и соединился с войском Марка Ливия. На тот момент римская и карфагенская армии стояли у Сены Галльской на расстоянии 500 шагов друг от друга. Тем не менее людей Нерона удалось ввести в лагерь незаметно для противника, который не узнал о подходе к римлянам подкреплений.

Уже на следующий день армии выстроились для боя. Но Гасдрубал не решился начать сражение, так как заметил, что многие легионеры держат старые щиты, которых раньше не было, и что у некоторых римских всадников лошади явно истощены, как после долгого марша. Поэтому он вернул своё войско в лагерь и начал собирать дополнительную информацию через разведчиков. Последние выяснили, что у римлян сигналы боевых рожков подавались два раза, а не один, как раньше, то есть в лагере оба консула. Вероятно, взять пленных карфагенянам не удалось, поэтому они не знали, каким образом стало возможным прибытие на север Италии Нерона; возникло даже предположение, что Ганнибал разбит и погиб[25][26].

Той же ночью Гасдрубал начал отступление. Но римлянам удалось его настигнуть и заставить принять бой, поскольку он лишился проводников и, не зная местность, шёл вдоль берега реки Метавр, оказавшейся очень извилистой. Марк Ливий возглавил левый фланг, и именно сюда Гасдрубал направил свой главный удар. Иберы, которые были наиболее боеспособной частью карфагенской армии, смогли немного потеснить римлян. Завязалась ожесточённая схватка, исход которой решил Нерон: не имея возможности атаковать левый фланг противника из-за высокого холма, Гай Клавдий взял несколько когорт, прошёл по тылам римской армии и ударил иберам в правый фланг и в тыл. Иберы были перебиты почти полностью, а затем настал черёд лигуров, стоявших в центре карфагенского боевого порядка[27][28][29][30].

Большая часть карфагенской армии была уничтожена; погиб и сам Гасдрубал[31]. Когда Марку Ливию сообщили, что так и не вступившие в бой галлы и и лигуры уходят и что достаточно будет небольшого конного отряда, чтобы перебить их всех, он отмахнулся от этого предложения со словами: «Пусть останется хоть один человек, чтобы рассказывать о нашей доблести и поражении врага»[32].

В конце лета 207 года Марк Ливий отвёл свою армию из Цизальпийской Галлии к Риму. Сенат удостоил его и Нерона одним триумфом на двоих; при этом Салинатор вступил в город на колеснице и в сопровождении своих солдат, поскольку победа при Метавре была одержана в его провинции и именно он совершал ауспиции в день боя. Нерон же въехал в Рим верхом на коне и без армии. Тем не менее народ считал, что основная заслуга принадлежит Гаю Клавдию[33].

В том же году Марк Ливий был назначен диктатором для проведения консульских выборов[34]. В дальнейшем он занимался поиском и наказанием сторонников Гасдрубала в Этрурии и Умбрии. В 206 году до н. э. Салинатор получил полномочия проконсула[35], продлённые затем на 205 и 204 годы. С двумя легионами рабов-добровольцев он оставался в Этрурии; в конце 205 года он пришёл на помощь претору Спурию Лукрецию, который противостоял высадившемуся в Лигурии третьему Баркиду — Магону. Последний не предпринимал никаких активных действий, так что римляне смогли удержать его у границ Италии[36].

Цензура и последние годы

В 204 году до н. э. Марк Ливий стал цензором вместе со своим старым врагом и коллегой Гаем Клавдием Нероном[37]. Салинатор и Нерон установили строгий контроль за подрядами и ввели новый налог на добычу соли[38]. Тит Ливий сообщает, будто народ счёл эту новацию местью Марка Ливия за его осуждение в 218 году и по этой причине дал ему прозвище Салинатор (от лат. Salinator — солевар или солеторговец)[39], но в историографии это считается вымыслом[38].

Дважды цензоры затевали, по выражению Тита Ливия, «безобразную перебранку». Во время переписи всадников выяснилось, что у самих Салинатора и Нерона есть государственные лошади. Тогда Гай Клавдий потребовал, чтобы Марк Ливий продал своего коня как осуждённый в своё время народом. Салинатор предъявил коллеге аналогичное требование — как лжесвидетелю и как человеку, примирившемуся с ним притворно. Когда же срок полномочий цензоров истекал, Нерон включил своего коллегу в число эрариев — граждан низшего разряда. Салинатор в ответ записал в эрарии не только Гая Клавдия, но и граждан всех римские триб, кроме Мециевой, поскольку они осудили невиновного и избрали осуждённого в консулы и цензоры. Народный трибун Гней Бебий Тамфил в связи с этими событиями попытался привлечь обоих цензоров к суду, но отступил перед запретом сената[40][41].

После цензуры Марк Ливий только один раз упоминается в источниках. В 203 году до н. э., когда в Рим прибыло карфагенское посольство с просьбой о мире, Салинатор высказался об этом первым из сенаторов (принцепс Квинт Фабий Максим к тому времени был либо боле, либо уже мёртв). Сам Марк Ливий умер до 191 года, когда был освящён выстроенный согласно данному им обету храм Ювенты[41].

Потомки

Сыном Марка Ливия был Гай Ливий Салинатор, консул 188 года до н. э. Предположительно Марк Ливий усыновил также одного из патрициев Эмилиев — сына своего коллеги по первому консульству Луция Эмилия Павла. Именно этот нобиль, получивший имя Марк Ливий Эмилиан, стал предком Ливиев Друзов: его сыном был консул 147 года до н. э., внуком — консул 112 года, правнуком — народный трибун 91 года[42].

Оценки

В римской литературе придавали большое значение одному из событий, в которых участвовал Марк Ливий, — разгрому Гасдрубала при Метавре. В определённом смысле это сражение считалось реваншем за Канны[43]. В связи с этим Ливий и Орозий называют явно неправдоподобные цифры потерь карфагенской стороны (56[44] или 58[45] тысяч убитых и 5 400 пленных), а Ливий утверждает, что известие о гибели Гасдрубала и его армии заставило римских граждан благодарить богов так, будто война уже была окончена; жизнь в городе после битвы при Метавре явно вошла в мирное русло[46]. Сам Ганнибал в одной из од Горация говорит:

              Гонцов мне гордых слать в Карфаген уже
                  Нельзя отныне: пали надежды все
                     С тех пор, как Гасдрубал сражен был, -
                        Имени нашего счастья пало.

— Гораций. Оды, IV, 4, 69-72.[47]

При этом основная заслуга приписывалась всё-таки Гаю Клавдию[33][27].

Марк Ливий, хотя и вошёл в историю, помимо всего прочего, своим нежеланием забывать о личных обидах в тяжёлое для родины время, стал главным предметом гордости для своих живших позднее сородичей. Именно он завоевал большую часть почестей, выпавших на долю Ливиев: два консулата из восьми, одна цензура из двух, два триумфа из трёх, единственную диктатуру. Во времена Тиберия считалось особенно примечательным, что этот правитель является одновременно потомком обоих победителей Гасдрубала[41].

Напишите отзыв о статье "Марк Ливий Салинатор"

Примечания

  1. Livius, 1926, s. 810-812.
  2. 1 2 Livius 33, 1926, s. 892.
  3. Тит Ливий, 1994, XXIII, 2, 6.
  4. Broughton T., 1951, р. 236.
  5. Полибий, 2004, III, 16.
  6. Полибий, 2004, III, 18-19.
  7. Livius 33, 1926, s. 892-893.
  8. Полибий, 2004, III, 19.
  9. 1 2 3 Livius 33, 1926, s. 893.
  10. 1 2 Аврелий Виктор, 1997, 50, 1.
  11. Тит Ливий, 1994, XXII, 35, 3.
  12. Плутарх, 1994, Фабий, 14.
  13. Валерий Максим, 2007, IV, 2, 2.
  14. Тит Ливий, 1994, ХХIХ, 37, 10.
  15. Тит Ливий, 1994, ХХI, 18, 13-14.
  16. 1 2 3 Livius 33, 1926, s. 894.
  17. Родионов Е., 2005, с. 185—190.
  18. Кораблёв И., 1981, с. 322.
  19. Тит Ливий, 1994, ХХVII, 34, 5.
  20. Родионов Е., 2005, с. 464—465.
  21. Тит Ливий, 1994, ХХVII, 34.
  22. 1 2 Livius 33, 1926, s. 895.
  23. Родионов Е., 2005, с. 466—467.
  24. Тит Ливий, 1994, ХХVII, 40, 9.
  25. Родионов Е., 2005, с.471-472.
  26. Лансель С., 2002, с.236.
  27. 1 2 Livius 33, 1926, s. 896.
  28. Родионов Е., 2005, с.472-473.
  29. Лансель С., 2002, с.237.
  30. Кораблёв И., 1981, с.239-240.
  31. Родионов Е., 2005, с.473.
  32. Тит Ливий, 1994, ХХVII, 49, 8.
  33. 1 2 Родионов Е., 2005, с.475.
  34. Broughton T., 1951, р. 295.
  35. Broughton T., 1951, р. 300.
  36. Livius 33, 1926, s. 897.
  37. Broughton T., 1951, р. 306.
  38. 1 2 Livius 33, 1926, s. 898.
  39. Тит Ливий, 1994, ХХIХ, 37, 4.
  40. Тит Ливий, 1994, ХХIХ, 37, 8-17.
  41. 1 2 3 Livius 33, 1926, s. 899.
  42. Livius, 1926, s. 811-812.
  43. Родионов Е., 2005, с.474.
  44. Тит Ливий, 1994, XXVII, 49, 6.
  45. Орозий, 2004, IV, 18, 14.
  46. Тит Ливий, 1994, XXVII, 51, 9-10.
  47. Гораций, 1993, Оды, IV, 4, 69-72.

Источники и литература

Источники

  1. Аврелий Виктор. О знаменитых людях // Римские историки IV века. — М.: Росспэн, 1997. — С. 179—224. — ISBN 5-86004-072-5.
  2. Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2007. — 308 с. — ISBN 978-5-288-04267-6.
  3. Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. — СПб.: Биографический институт, 1993. — 448 с. — ISBN 5-900118-05-3.
  4. Тит Ливий. История Рима от основания города. — М., 1994. — Т. 2. — 528 с. — ISBN 5-02-008995-8.
  5. Павел Орозий. История против язычников. — СПб.: Издательство Олега Абышко, 2004. — 544 с. — ISBN 5-7435-0214-5.
  6. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. — М.: Наука, 1994. — Т. 1. — 704 с. — ISBN 5-02-011570-3.
  7. Полибий. Всеобщая история. — М., 2004. — Т. 1. — 768 с. — ISBN 5-02-028227-8.

Литература

  1. Кораблёв И. Ганнибал. — М.: Наука, 1981. — 360 с.
  2. Лансель С. Ганнибал. — М.: Молодая гвардия, 2002. — 368 с. — ISBN 5-235-02483-4.
  3. Родионов Е. Пунические войны. — СПб.: СПбГУ, 2005. — 626 с. — ISBN 5-288-03650-0.
  4. Broughton T. Magistrates of the Roman Republic. — New York, 1951. — Vol. I. — P. 600.
  5. Münzer F. Livius // RE. — 1926. — Т. ХIII, 1. — С. 810-814.
  6. Münzer F. Livius 33 // RE. — 1926. — Т. XIII, 1. — С. 891-899.

Ссылки

  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0003.001/702?rgn=full+text;view=image Марк Ливий Салинатор] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.



Отрывок, характеризующий Марк Ливий Салинатор

– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Пьер задумался. – Да… да, я верю в Бога, – сказал он.
– В таком случае… – начал Вилларский, но Пьер перебил его. – Да, я верю в Бога, – сказал он еще раз.
– В таком случае мы можем ехать, – сказал Вилларский. – Карета моя к вашим услугам.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что то тихо сказал ему по французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
– Что бы ни случилось с вами, – сказал он, – вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, – прибавил Вилларский; – желаю вам мужества и успеха. И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно – темно: только в одном месте горела лампада, в чем то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «Вначале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие – ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. – «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего то. Дверь отворилась, и кто то вошел.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что то вроде ожерелья, и из за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
– Для чего вы пришли сюда? – спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. – Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
В ту минуту как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
– Да, я… я… хочу обновления, – с трудом выговорил Пьер.
– Хорошо, – сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: – Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?… – сказал ритор спокойно и быстро.
– Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, – сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по русски об отвлеченных предметах.
– Какое понятие вы имеете о франк масонстве?
– Я подразумеваю, что франк масонство есть fraterienité [братство]; и равенство людей с добродетельными целями, – сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. Я подразумеваю…
– Хорошо, – сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. – Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
– Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, – сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. – Я был атеистом, – отвечал Пьер.
– Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? – сказал ритор после минутного молчания.
– Да, да, – подтвердил Пьер.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
– Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, – сказал он, – и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, – сказал он и вышел из комнаты.
– Противоборствовать злу, царствующему в мире… – повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя – исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность , соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти.
– В седьмых старайтесь, – сказал ритор, – частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
«Да, это должно быть так», – думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество , и щедрость , и добронравие , и любовь к человечеству , и в особенности повиновение , которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется.
– Я готов на всё, – сказал Пьер.
– Еще должен вам сообщить, – сказал ритор, – что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, – сказал ритор, – есть наименование какой нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.