История евреев в России

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
   История еврейского народа
     

Хронология еврейской истории
Библейская хронология
Библейская история
История антисемитизма
Христианство и антисемитизм

Периоды еврейской истории:

Категории:

История еврейского народа

Антисемитизм · Евреи
История иудаизма
Течения в иудаизме

История евреев в России — история евреев на территории Российской империи, СССР и Российской Федерации.

После разделов Речи Посполитой в состав Российской империи вошли земли, на которых жило большое число евреев. К концу XIX века в Российской империи существовала самая большая еврейская община мира (в 1880 году здесь проживало 67 % всего еврейского народа[1]). Однако в результате массовых погромов с 1881 по 1906 годы, а затем в ходе Гражданской войны территорию Российской империи покинуло более 2 млн евреев, которые, в основном, эмигрировали в США.

На территории СССР в ходе геноцида во время Второй мировой войны немецкими нацистами и их пособниками было убито примерно от 1,5 до 2 млн евреев[2].

В конце 1980-х — начале 1990-х годов, после отмены ограничений на эмиграцию, половина еврейского населения СССР покинула страну, эмигрировав, в основном, в Израиль, США и Германию. Но, несмотря на это, еврейское население стран бывшего СССР все ещё является одним из самых больших по численности в мире.

Значительная часть русскоязычных евреев в настоящее время проживает за пределами бывшего СССР (результат эмиграции, волны которой происходили после 1970 года), в таких странах как США, Израиль, Канада, Германия, Австрия, Австралия, Новая Зеландия, Великобритания, Бельгия, Нидерланды и проч.

По переписи 2010 года численность евреев в России составляла 156 801 человек или 0,11 % от общей численности населения России[3]. В России с 1991 года в качестве самостоятельного субъекта федерации существует Еврейская автономная область, однако по состоянию на 2010 год в ней проживало всего 1 628 евреев или 1,03 % от общей численности еврейского населения России.





Предыстория

Появление первых иудеев на территории постсоветского пространства относится к ахеменидскому периоду. То были древние арамеоязычные и древнеивритоязычные евреи-иудеяне. Иудеянами называют тех евреев, кто возводил своё происхождение от еврейского населения царства Иудея пленённое царём Нововавилонского царства Навуходоносором II и выведенное в Вавилонию. Самоназвание евреев-иудеян было йеhудым (ед.ч. йеhуды), то есть иудеи. Персидский царь Кир II Великий в 539 году до новой эры завоевал Нововавилонское царство и издал декрет об освобождении евреев-иудеян из плена и позволении вернуться на родину в Иудею. Но не все вернулись в Иудею, многие остались из-за неимения земельной собственности и, как показывают [www.eleven.co.il/article/15055 элефантинские папирусы], евреи-иудеяне вербовались в персидскую армию для того, чтобы получить земельные наделы за воинскую службу.

Как известно, Кир II Великий в 530 году до новой эры воевал в среднеазиатском регионе с кочевниками массагетами и можно предположить, что именно в среднеазиатском регионе современного постсоветского пространства и появляются тогда первые евреи-иудеяне — воины персидской армии. Уже через 47 лет после Кира II Великого, как сказано в древнеивритоязычной «Книге Эстэр», при персидском царе Ахашвероше евреи-иудеяне имеют организованные общины по всем областям (то есть сатрапиям) персидской державы Ахеменидов, которая включала в себя помимо сатрапий располагавшихся на территории современных среднеазиатских областей, также и территорию современного армянского региона. Однако, историчность «Книги Эстэр» — сомнительна, но отдельные элементы достоверны, как например; подробное описание быта и обстановки, характер персидского царя Ахашвероша, особенности языка, масса подлинных персидских и зендских имен. В древнеивритоязычном оригинале «Книги Эстэр» сатрапия названа термином медина, и этим же термином названа провинция Иудея (см. Йеhуд Медината) в достоверно-исторической древнеивритоязычной «Книге Эзры». Эзра был первосвященником. Если бы не Эзра, то евреи-иудеяне, живущие в персидской державе Ахеменидов, ассимилировались бы и растворились среди окружающих народов, как это произошло с евреями-израильтянами — населением царства Израиль.

Скифия и Персидская держава Ахеменидов

А тем временем, после гибели Кира II Великого в 530 году до новой эры, власть перешла в руки старшего сына Кира — Камбиса II, который продолжил вплоть до своей гибели в 522 году до новой эры расширение Персидской державы с помощью персидской армии, в которой служили также и воины евреи-иудеяне, как видно из элефантинских папирусов. Сразу после гибели Камбиса, власть в Персидской державе захватил Гаумата, который был убит в результате заговора, и власть в этом же 522 году до новой эры перешла в руки Дария I. Женившись на Атоссе — дочере Кира II Великого, которая до этого была супругой Гуаматы, а до него — супругой Камбиса II, Дарий I официально стал царём Персидской державы Ахеменидов. Правление Дария I началось с подавления многочисленных восстаний; мятеж эламитов и вавилонян; восстания в Маргиане и Эламе; восстание в Персии и Арахосии; мятеж в Мидии, Парфии и Гиркании; военные действия в Армении и Сагартии; новое восстание вавилонян; очередное восстание эламитов и поход против саков; военные действия в Африке; покорение части Индии; завоевания в бассейне Эгейского моря. Во всех военных действиях Дария I принимали участие также и евреи-иудеяне, которые были наёмными воинами в персидской армии, как видно из элефантинских папирусов, а также из «Истории» Геродота, в которой арамеоязычных евреев-иудеян он называет "сирийцы, что в Палестине"К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1482 дня].

Только три народа на земле искони подвергают себя обрезанию: колхи, египтяне и эфиопы. Финикияне же и сирийцы, что в Палестине, сами признают, что заимствовали этот обычай у египтян. А сирийцы, живущие на реках Фермодонте и Парфении, и их соседи‑макроны говорят, что лишь недавно переняли обрезание у египтян. Это ведь единственные народы, совершающие обрезание, и все они, очевидно, подражают этому обычаю египтян. Что до самих египтян и эфиопов, то я не могу сказать, кто из них и у кого заимствовал этот обычай. Ведь он, очевидно, очень древний. А то что [финикияне и сирийцы] переняли этот обычай вследствие торговых сношений с Египтом, этому есть вот какое важное доказательство. Все финикияне, которые общаются с Элладой, уже больше не подражают египтянам и не обрезают своих детей.

(Геродот. [www.vehi.net/istoriya/grecia/gerodot/02.html «История». Книга II. Пункт 104.])

Число триер [во флоте Ксеркса] было 1207. Выставили же эти [корабли] следующие народности: финикияне вместе с сирийцами, что в Палестине, – 300 триер. Вооружены они были так: на головах воинов были шлемы почти такие же, как у эллинов. Затем они носили льняные панцири, щиты без [металлических] ободьев и дротики. Эти финикияне, по их же словам, в древности обитали на Красном море, а впоследствии переселились оттуда и ныне живут на сирийском побережье. Эта часть Сирии и вся область вплоть до Египта называется Палестиной.

(Геродот. [www.vehi.net/istoriya/grecia/gerodot/07.html «История». Книга VII. Пункт 89.])

Да и Геродоту Галикарнасскому был небезызвестен наш народ, поскольку по некоторым его замечаниям можно заключить, что он упоминает о нем. Во второй своей книге, говоря об истории колхов, он пишет так: «Из всех людей у одних только колхов, египтян и эфиопов издавна существует обряд обрезания. Что же касается финикиян и палестинских сирийцев, то они признают, что научились этому от египтян. Сирийцы, живущие по рекам Фермодонт и Парфений, и их городские соседи макроны говорят, что совсем недавно научились этому у колхов. Ведь это единственный народ, совершающий обрезание, и они, по всей видимости, делают то же самое, что и египтяне. А о самих египтянах и эфиопах — кто у кого перенял этот обычай, сказать не могу». Итак, Геродот упомянул, что палестинские сирийцы совершают обрезание. Но из жителей Палестины одни только иудеи имеют такой обычай. Стало быть, он знал об этом и говорил о них.

(Иосиф Флавий. [khazarzar.skeptik.net/books/flavius/ «О древности еврейского народа. Против Апиона». Книга I. Пункт 22.])

Стоит заметить, что для того, чтобы привлечь на свою сторону евреев-иудеян, Дарий I на второй год своего царствования, в 520 году до новой эры, разрешил возобновить работы по построению 2-го Иерусалимского Храма (согласно «Книге Эзры»), а в 516 году до новой эры, через год после подавления всех восстаний Дарием I, Храм был освящён. Это было время, когда евреи-иудеяне были персидскими воинами, а не ешиботниками. До событий Пурима, описанных в древнеивритоязычной «Книге Эстэр», в которой евреи-иудеяне также выступают воинами в Персидской державе, оставалось 33 года, а до возвращения в Иерусалим первосвященника Эзры оставалось 58 лет. А тем временем, именно при Дарие I евреи-иудеяне оседают по всем областям-сатрапиям Персидской державы Ахеменидов, которая включала помимо сатрапий располагавшихся на территории среднеазиатских областей современного постсоветского пространства, но также и сатрапии располагавшиеся на территории современных армянских, грузинских и азербайджанских областей.

Собственно, в северном побережье причерноморских областей современных Украины и России, евреи-иудеяне появляются в 512 году до новой эры, тогда, когда сатрап Каппадокии и царь Дарий I предприняли военный поход против причерноморских скифов, закончившийся безрезультатно, и персидская армия во главе с Дарием I отступила обратно в западном, и затем в южном направлениях причерноморского побережья — в Персию.

Как видно, что именно, при Дарии I начались знаменитые греко-персидские войны, а после смерти Дария I, продолжились в правлении таких последующих персидских ахеменидских царей как: Ксеркс I (486 - 465 года до н.э.), что упомянут в «Книге Эстэр» под именем Ахашверош; Артаксеркс I (465 - 424 года до н.э.) друг Эзры и Нехемьи; Ксеркс II (424 г. до н.э.); Секудиан (424 - 423 года до н.э.); Дарий II (423 - 404 года до н.э.); Артаксеркс II (404 - 359 года до н.э.); Артаксеркс III (359 - 338 года до н.э.); Артаксеркс IV (338 - 336 года до н.э.) и Дарий III (336 - 330 года до н.э.), при котором македонский царь Александр III Великий разгромил Персидскую державу и объявлен был царём Азии.

Брат последнего персидского ахеменидского царя Дария III — Оксафра, выдал свою дочь — Амастрис, за грека Дионисия — правителя мегарской колонии Гераклея Понтийская. Дионисий был сыном Клеарха. Именно, после этого события, представляется наиболее вероятной точкой отсчёта появления евреев-иудеян в Крыму. Женившись на ахеменидской персиянке Амастрис в 324 году до новой эры на грандиозной свадьбе, на которой помимо Александра Македонского, женились также и до 10000 греко-македонцев на знатных персиянках, Дионисий — правитель греческой колонии Гераклии Понтийской, легализовал путь для проживания соплеменников своей супруги — ахеменидских персов и евреев-иудеян — персидских воинов, на Гераклейском полуострове Крыма, в греческой колонии Херсонес Таврический, так как название Гераклейского полуострова происходит от названия малоазийской колонии Гераклея Понтийская, выходцы из которой основали крымскую колонию Херсонес Таврический в 422/421 годах до новой эры. Из Херсонеса Таврического, как предполагается, евреи-иудеяне стали расселяться дальше по Крыму и Таманскому полуострову.

Греческие государства Причерноморья

Евреи впервые появились на примыкающей к Чёрному и Азовскому морям территории Восточной Европы не позднее II—I веков до н. э. Они жили в греческих колониях и их разговорным языком был древнегреческий язык. Среди евреев были знатные горожане и воины (надгробная плита воина-еврея I века найдена в Тамани).

В конце IV века в Боспорском царстве жили евреи — потомки тех, кто был изгнан во времена ассирийского и вавилонского пленений, а также участников восстания Бар-Кохбы. Таманский полуостров был крупным центром сосредоточения евреев; византийский хронист Феофан в 671 году отмечал: «… в городе Фанагория и его окрестностях около живущих там евреев проживают также и многие другие племена».

Хазарский каганат

Еврейские общины из Персии через Дербентский проход переместилась[4] на нижнюю Волгу, где в VIII веке вырос Итиль — столица Хазарского каганата. Под их влиянием правитель хазар Булан и правящий класс Хазарии приняли иудаизм во второй половине VIII века или в начале IX века. В Хазарии также жили и этнические евреи, переселявшиеся сюда из Византии и Арабского халифата. Под покровительством хазарских правителей процветала торговля между Востоком и Западом. Её осуществляли, в частности, еврейские купцы — раданиты, которые вели торговлю рабами, шёлком, мехами и оружием, а также восточными пряностями.

Киевская Русь

Существует предположение о массовой миграции евреев Хазарии на запад, на территории Галиции, Волыни и Польши после распада Хазарского каганата. Подтверждением этого считают сообщение 1117 г. в летописи о переселении хазар из Белой Вежи (Саркела) под Чернигов и основании ими поселения Белая Вежа и многочисленные топонимы вроде Жидово, Жидичев, Жидова вила, Козари, Козара, Козарзевек на территории Древней Руси и Польши[5]. Согласно так называемому Киевскому письму из Каирской генизы, в X веке в Киеве существовала еврейская община. Предположения о существовании в XI и XII веках отдельного еврейского квартала в Киеве ставятся под сомнение рядом историков. Однако, наличие в городе так называемых «Жидовских ворот» говорит, как минимум, о торговле с евреями в этот период[6].

Согласно так называемому Киевскому письму из Каирской генизы, в X веке в Киеве существовала еврейская община[6]. Известна также еврейская община Чернигова, созданная в XI веке и вероятно бывшая во времена Черниговского княжества центром еврейской учености[7] и Владимира-Волынского XI—XII вв.[8] В этот период евреи, возможно, появились также в Северо-Восточной Руси, во владениях князя Андрея Боголюбского (1169—1174 гг.), хотя и неизвестно точно, жили ли они там постоянно.

В еврейских средневековых источниках Восточная Европа зачастую именовалась Ханааном, подобно другим землям, еврейские названия которых были образованы от библейских топонимов; соответственно, славянский язык назывался ханаанским — «кнаанит» (см. статью Еврейско-славянские диалекты). Византийские евреи с удивлением отмечали, что к северу от них живут евреи, не знающие ни одного языка, кроме кнаанит. Вплоть до монгольского нашествия в 1240 г. религиозные споры с иудеями занимали большое место в жизни киевского духовенства. Киевские евреи перевели с иврита на древнерусский библейские книги Даниэль и Эсфирь, отрывки из книг Иосифа Флавия, популярное историческое сочинение Иосиппон, апокрифы «Исход Моисея», цикл легенд о Соломоне, «Слово Зоровавеля», переводы дошли в копиях до Нового времени[9]. Славяноязычная еврейская община Киевской Руси сильно пострадала от монголо-татарского нашествия. После него о евреях на Руси долго ничего не было слышно.

Польское королевство, Великое княжество Литовское, Крымское ханство

На землях Великого княжества Литовского оставались евреи, говорившие (а иногда и писавшие) по-славянски. Массовое изгнание из Англии, Франции, Испании и большинства других западноевропейских стран в разное время, преследования в Германии в XIV веке привели к тому, что западноевропейские евреи (ашкеназы) приняли приглашение польского короля Казимира III поселиться на территории Польши.

Малочисленная славяноязычная еврейская община ассимилировалась в среде этих носителей языка идиш. Затем евреи, поселившись на территории собственно Польши и Литвы, начали расселяться на малонаселенных территориях Белоруссии и Украины, входивших в Речь Посполитую.

В Крыму продолжали жить как местные евреи, исповедующие классический иудаизм, так и караимы (упоминаются с XIV века). В Крымском ханстве евреи жили свободно, соперничая в торговле с генуэзцами и греками.

Московское государство

Крещение Руси, происходившее при посредстве Византии, принесло за собой антиеврейскую идеологическую традицию, подхваченную русскими христианскими проповедниками. Антиеврейский церковный уклон в то время слабо влиял на рядовое население. Однако к XVI веку положение коренным образом изменилось[10].

Еврейские купцы из Польши и Литвы приезжали в Россию только временно по торговым делам. Московские великие князья и русские цари не позволяли евреям поселяться в их землях. Русские люди того времени с подозрением относились к нехристианам, а особенно к евреям, которые привели к появлению ереси жидовствующих.

В конце 1470 года новгородцы пригласили на княжение Михаила Олельковича из Киева. В его свите был ученый еврей Схария, который по словам летописца повлиял на новгородских священников Алексея и Дениса так, что они стали распространителями ереси жидовствующих, известной до начала XVI века[11].

Иван Грозный запретил всякое пребывание евреев в стране и следил за тщательным соблюдением запрета. В 1545 году были сожжены товары еврейских купцов из Литвы, приехавших в Москву. Когда польский король Сигизмунд II Август в 1550 году напомнил русскому царю, что раньше московские великие князья свободно впускали всех купцов из Польши, будь то христиане и евреи, на что Иван Грозный ответил: «жиды… людей от крестьянства [то есть христианства] отводили и отравныя зелья в наше государство привозили… И ты бы, брат наш, вперед о жидах нам не писал!». После взятия города Полоцка войсками Ивана Грозного в феврале 1563 года около 300 местных евреев, отказавшихся перейти в христианство, согласно легенде, были утоплены в Двине.

Царь Алексей Михайлович изгонял евреев даже из временно занятых русскими войсками литовских и белорусских городов. В присоединённой к России части Украины евреи права постоянно жить также не получили. Российские власти интересовались положением евреев в разных европейских странах и Османской империи. Статьи «еврейской тематики» неоднократно включали в обзоры западной прессы (куранты), которые в Посольском приказе составляли для царя и бояр. Особый интерес у российских властей вызвал Саббатай Цви. Статьи о нём переводили регулярно. Отдельные переводы публикаций на эту тему попадали в куранты даже после того, как Саббатай Цви принял ислам[12].

Среди первых жителей Мещанской слободы в Москве, согласно переписям 1676 г. и 1684 г., было несколько евреев-выкрестов. Жили выкресты и в московской Новоиноземной слободе. Перешедшие в православие евреи получали за крещение крупные пожалования. Выкресты встречаются среди медиков, переводчиков, иконописцев. Некоторые из них фигурируют в источниках как дети боярские.[13]

Российская империя

Пётр I ввёл в высшие круги российской аристократии группу выкрестов: крещёными евреями были вице-канцлер П. Шафиров, резидент в Амстердаме и Вене А. Веселовский (оба — выходцы из Мещанской слободы), генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга А. Дивьер. Однако Петр I последовательно отклонял просьбы еврейских купцов о въезде в Россию, не желая, вероятно, обострять свои и без того напряжённые отношения с православной церковью. Как бы то ни было, именно при Петре I евреи начали проникать в значительных количествах в пограничные с Польшей российские земли, особенно в Малороссию.

По смерти Петра I 20 апреля 1727 года Екатерина I издала указ о высылке всех евреев из пределов империи[14].

Императрица Елизавета Петровна 2 декабря 1742 года указала: «Как то уже не по однократным предков Наших в разных годах, а напоследок, блаженныя и вечнодостойныя памяти, вселюбезнейшия Матери Нашей Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны, в прошлом 1727 году Апреля 26 дня состоявшимся указом, во всей Нашей Империи, как в Великороссийских, так и в Малороссийских городах Жидам жить запрещено; но ныне Нам известно учинилось, что оные Жиды ещё в Нашей Империи, а наипаче в Малороссии под разными видами, яко то торгами и содержанием корчем и шинков жительство своё продолжают, от чего не инаго какого плода, но токмо, яко от таковых имени Христа Спасителя ненавистников, Нашим верноподданным крайняго вреда ожидать должно. <…> Всемилостивейше повелеваем: из всей Нашей Империи, как из Великороссийских, так и из Малороссийских городов, сел и деревень, всех мужска и женска пола Жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со объявления сего Нашего Высочайшего указа, со всем их имением немедленно выслать за границу, и впредь оных ни под каким видом в Нашу Империю ни для чего не впускать; разве кто из них захочет быть в Христианской вере Греческого исповедания, таковых крестя в Нашей Империи, жить им позволить, токмо вон их из Государства уже не выпускать. А некрещеных, как и выше показано, ни под каким претекстом никому не держать.»[15][16] 16 декабря 1743 года на докладе Сената, просившего императрицу допустить евреев из Польши и Литвы для временной, на ярмарках, торговли в Риге и иных приграничных местах, доказывая, что в противном случае «не токмо Вашего Императорского Величества подданным в купечестве их великой убыток, но и Высочайшим Вашего Императорского Величества интересам немалой ущерб приключиться может»[17], начертала: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли.»[18]

1772—1825

До 1772 года еврейское население в России практически отсутствовало[19]. Усилия не допустить евреев в Российскую империю оказались бессмысленными, поскольку земли Речи Посполитой с их многочисленным еврейским населением вошли в состав Российской империи в конце XVIII века после ее разделов в 1772—1795 годах. В 1783 году в состав Российской империи вошёл Крым и крымчаки, караимы также стали российскими подданными. С этого момента религиозно-идеологическая проблема отношения российских властей к евреям превратилась в практическую[20]. Профессор Шмуэль Эттингер из Иерусалимского университета пишет, что «раздел Польши между Россией, Австрией и Пруссией повлёк за собой тяжёлые потрясения в жизни еврейского населения»[21].

Евреи в Польше были носителями капиталистических тенденций: они занимались арендой сельскохозяйственных земель, отдельных прав и монополий, иногда даже небольших населённых пунктов, одно время доминировали в мелком и среднем кредитовании (ростовщичестве), были очень активны во всех видах торговли; в некоторых сферах (например, в ремонте одежды) еврейские ремесленники были почти монополистами. В средневековом мире это вызывало негативное отношение у христианских соседей. Ко времени разделов Польши экономическое влияние евреев сильно сократилось (особенно в сфере финансов), но устойчивое представление о евреях как «эксплуататорах» доминировало в общественном сознании[22].

По данным финансового комитета, который был создан польским Четырёхлетним сеймом, евреи к концу XVIII века составляли до 12 % (по некоторым данным, до 20 %[23]) всего населения. Евреи контролировали 75 % польского экспорта, и вследствие перенаселённости городов переселялись в сельскую местность, где получили преобладание в винной торговле, приобретая монополии на продажу спиртных напитков[22][24]. При этом следует понимать, что само право винокурения принадлежало не евреям, а польской шляхте, евреи выступали арендаторами[25].

К концу XVIII века польское государство предпринимала меры по ограничению деятельности евреев. Это привело в 1775 году к изгнанию евреев из Варшавы и последующему погрому[23][26].

Сразу после раздела Польши Екатерина II, проникнувшись идеей роста городов как торговых центров Российской империи, в 1780 году указом отнесла всех евреев к одному из городских сословий — купеческому или мещанам. По сравнению с большинством населения, относимого к крестьянскому сословию, городские сословия имели более широкие права и привилегии. Как отмечает профессор Университетского колледжа Лондона Клиер, «статус российских евреев был уникальным для этого времени во всей Европе» Однако такое состояние продлилось недолго, столкнувшись с недовольством христианского населения городов и обвинением евреев властями в «паразитических» и «эксплуататорских» видах деятельности, не способствовавших росту городов и не соответствовавших деятельности купеческого сословия[24].

Восприятие «еврейского вопроса» в обществе

Проблема еврейского населения в империи для власти заключалась в формулах «религиозный фанатизм евреев» и «экономическая эксплуатация» местного населения. Последнее позднее стало рассматриваться как следствие первого. Такое представление о «еврейском фанатизме» опиралось на мнение, что «столетия гонений и учение Талмуда сформировали среди евреев особый замкнутый склад ума — менталитет гетто, который вместе с религиозно усиленным чувством превосходства над „гоями“ делал невозможным для евреев стать лояльными гражданами государства»[27].

В обществе сложились представления, что евреи были лишены лояльности к государству и какой либо склонности к нормальным гражданским взаимоотношениям с нееврейским населением. Постоянной темой дискуссий российского общества по проблеме евреев была предполагаемая их заносчивость, усиливаемая системой образования еврейского мужского населения в которое были внедрены антихристианские трактовки Талмуда. Это в свою очередь оправдывало и поддерживало откровенную экономическую эксплуатацию основывающуюся на обмане и эксплуатации нееврейского населения.

Клиер пишет, что этот «изощренный миф» был важным этапом в развитии русской юдофобии, ранее опиравшейся на простые религиозные предрассудки[28].

С точки зрения представителей культурно-интеграционного направления, главенствовавшего в российских взглядах по еврейскому вопросу, еврейское образование (при котором однако в большинстве своем взрослые евреи, как правило, умели читать и писать) полагалось бесполезным, еврейский язык — в лучшем случае жаргоном, в худшем — культурным барьером ограждавших евреев от прочего мира, костюм — негигиеничным и служащим лишь отчуждению между евреем и христианином. Единственным решением еврейского вопроса считалось приобщение евреев к культуре великороссов[29]. Так одним из представителей этого направления, гражданским губернатором Литовской губернии Фризелем, который по мнению Клиера сформулировал «еврейский вопрос» в России, предлагались такие меры: добиться обучения еврейской молодежи в средних школах, программа которых не ограничивалась бы лишь религиозным воспитанием, заучиванием Талмуда и анализом библейских текстов; предпринимать меры по сохранению традиционной еврейской веры и препятствовать появлению новшеств, которые могли бы привести к волнениям, невежеству или обману; ограничить брачный возраст, запретив браки несовершеннолетних.[30]. Другой российский чиновник и государственный деятель Гавриил Державин, полагая, что евреи ненавидят христиан, предлагал запретить евреям нанимать христианскую прислугу; запретить сосланным в Сибирь преступникам евреям брать с собой жен («дабы не размноживалися и не развращали сердце Империи…»); сломить власть кагала, чтобы евреи могли полноценно участвовать в экономической жизни общества; уничтожить старую систему общинного самоуправления с её собственными налогами, сборами и штрафами и при этом запретить евреям избираться в сословные органы (таким образом, отдать все решения по евреям в руки конкурентов-христиан), а также уничтожить право на занятия виноторговлей и арендаторством. Державин видел пользу в физической сегрегации евреев от христиан посредством массовых насильственных переселений и полного запрета въезда (за редкими исключениями) во внутренние губернии. Доводы Державина в пользу отмены общинного самоуправления евреев, а именно замкнутость еврейского общества, «государство в государстве» с международным характером, стали в будущем основой русской юдофобии XIX века[31]. Большая часть реформаторских предложений Державина опиралась на советы двух польских евреев, сторонников еврейской реформы.

Одной из распространенных тем дискуссий в российском обществе были слухи о кагалах — органах еврейского общинного управления, которые были упразднены в 1844 году. Комментаторы-юдофобы утверждали, что в таких паразитических (по их представлениям) формах экономической деятельности, как мелкая торговля, посредническая деятельность, ростовщичество, винная торговля взаимная поддержка обеспечиваемая кагалом делала невозможной конкуренцию с евреями[32][33]. Английский историк Клиер писал, что «фанатизм» ультраортодоксальных евреев ставил в тупик царских чиновников, которые обнаружили несовместимость большинства евреев (кроме перешедших в христианство) с внутренней политикой империи. Большинство из них было заперто в западных районах страны, в черте оседлости[34]. Особую роль в пропаганде взгляда на евреев как «эксплуататоров» сыграли помещики, которые сами давали им права аренды и чтобы отвести от себя упреки в нищенском положении крестьян во всём обвиняли евреев, например в случае с голодом в бывших польских губерниях в конце XVIII века. Местные власти поддерживали это объяснение[35].

Политика в отношении евреев

Стереотип «еврейской эксплуатации» был краеугольным камнем российской государственной политики в отношении евреев. Её проявления в виде различных ограничений на разрешённые занятия, место жительства и др. в сочетании с ростом еврейского населения вели к его массовому обнищанию[36].

Как и все прочие российские подданные податных сословий, евреи не пользовались полной свободой в выборе места жительства: указом Екатерины II от 28 декабря 1791 года определялась территория, где им было дозволено жительствовать и заниматься промыслом, — впоследствии получившая наименование черты еврейской оседлости. Последняя первоначально охватывала Литву, Белоруссию, Новороссию и некоторые другие части территории современной Украины. Бессарабия после её вхождения в Российскую империю в 1812 г. и Царство Польское (собственно польские земли, отошедшие к Российской империи в 1815 г.) также были затем отнесены к черте оседлости. Как пишет историк Й. Петровский-Штерн, «черта оседлости представляла собой важнейший механизм ущемления элементарных прав евреев России»[37].

Даже временный выезд из черты оседлости для евреев был осложнён. Проживание евреев в соответствии с указом о черте оседлости разрешалось лишь в специально оговоренных городах и местечках. В разное время евреям запрещалось селиться в Николаеве, Ялте, Севастополе и в большинстве районов Киева.

Занятие же евреев шинкарством и арендой мельниц, молочных ферм, рыбной ловлей у помещиков правительство пыталось пресечь, так как считалось, что это приводило к разорению местных крестьян. В связи с этим евреям было запрещено проживать в деревнях. Этим запретом сразу вычёркивался из экономической жизни промысел, кормивший почти половину еврейского населения Российской империи. Однако роль евреев в экономике в сельской местности была столь значительна, что выселение евреев из деревень в города с 1809 г. было приостановлено.

Результатом ограничений в выборе занятия и местожительства явилась чрезвычайная скученность и нищета в местечках в пределах черты. Большинство евреев были приписаны к мещанскому сословию или третьей, низшей гильдии купеческого сословия.

Для решения «еврейского вопроса» до 1881 года властями проводилась последовательная политика «сближения» и «слияния». Клиер пишет, что все же «государство и общество сошлись во мнении, что евреи могут и должны быть преобразованы в здоровую силу общества»[32]. При Александре I этой цели пытались достигнуть постепенными реформами, а впоследствии — при Николае I — с помощью агрессивного вмешательства в жизнь еврейской общины[38].

При Александре I государство кодифицировало правовое регулирование статуса евреев. Указ 1804 года затрагивал нормативным регулированием практически все аспекты жизни евреев. В Указе были отражены как ограничения и запреты, так и права евреев в экономической жизни с тем чтобы стимулировать более продуктивную экономическую деятельность еврейского населения. Особое внимание уделялось еврейским производителям и продавцам алкогольной продукции, которых правительство стремилось вытеснить из сельских поселений и переселить в города и рабочие поселки[39] Указ от 9 декабря 1804 года позволил евреям в России переходить в крестьянское сословие для создания земледельческих поселений (колоний) на специально отведённых для этого незаселённых землях в Новороссии. Как и прочие колонисты, евреи получили временные налоговые льготы, освобождение от рекрутской повинности, а также субсидии для приобретения или покупки земельных угодий.

На призыв правительства откликнулись несколько сотен еврейских семей из Белоруссии, которые основали первые земледельческие колонии в 1808 г. Но непривычность евреев к земледелию, с одной стороны, и трудность заселения неосвоенного степного края, с другой, привели вскоре к упадку этих колоний.

В 1794 г. подушная подать с евреев, записавшихся в мещанство и купечество, была установлена в двойном размере по сравнению с податью с мещан и купцов христианского исповедания. В двух белорусских губерниях некоторые евреи были избраны в магистраты. Однако губернаторы украинских губерний самовольно установили ограничительную норму для евреев в магистратах: в местах с преобладающим еврейским населением они разрешали евреям выбирать только одну треть членов магистрата. В 1797 году были введены специальные должности цензоров еврейских книг — им было необходимо досконально изучать произведения на иврите и идише и исключать из них те места, которые можно было счесть нападками на христианство. Цензоры несли персональную ответственность за одобренные книги[40].

Во время Отечественной войны 1812 г. евреи Белоруссии часто оказывали существенные услуги российской армии в области обеспечения продовольствием и разведки. При главной квартире продвигавшейся на Запад русской армии находились в 1812-13 годах два еврейских «депутата». Они получали поручения от интендантства и передавали их своим агентам на местах. Евреи, укрывавшие в своих домах русских курьеров с депешами или дававшие русским командирам сведения о расположении неприятельской армии, расстреливались или вешались, если они попадались в руки французам. Денис Давыдов писал: «Дух польских жителей Гродно был для нас весьма неблагоприятен. Напротив, все вообще евреи, обитающие в Польше, были столь преданы нам, что не хотели служить неприятелю в качестве лазутчиков и весьма часто нам сообщали важнейшие сведения о нём». Из-за ненадёжности поляков Денис Давыдов передал всю полицейскую власть в освобождённом от французов Гродно еврейскому кагалу.

Тем не менее, после войны правительство предприняло новые меры по ограничению прав евреев. Указом от 11 апреля 1823 г. Александр I потребовал, чтобы евреи Белоруссии прекратили к 1 января 1824 г. все винные промыслы, а к 1 января 1825 г. переселились в города и местечки. К январю 1824 г. было выселено около 20 тыс. человек, многие из которых остались без крыши над головой и кочевали по дорогам. В 1824 г. последовал указ: евреям — подданным иностранных государств было запрещено селиться в России; правительство мотивировало его необходимостью положить предел «чрезвычайному размножению еврейского племени». В 1825 г. под предлогом борьбы с контрабандной торговлей евреям (за исключением владельцев недвижимости) было запрещено жить в сельской местности в 50-верстной полосе вдоль границы. Ухудшение отношения Александра I к евреям выразилось и в принятом им осенью 1825 г. решении возобновить Велижское дело, несмотря на циркуляр 1817 г., запрещавший возбуждать дела о ритуальных убийствах без достаточных оснований. Между тем намеченные «Положением» 1804 года меры для поднятия уровня образования и хозяйственного быта евреев оставались лишь на бумаге[41].

Время раздела Польши было временем религиозного раскола в польском еврействе — появился хасидизм. Хасиды были особенно многочисленными на Украине. В большинстве городов еврейские общины состояли из обоих элементов — хасидов и их противников, названных миснагидами, с преобладанием то одной, то другой партии, — что служило причиной непрекращающихся раздоров в кагалах и синагогах. Обе стороны в своей борьбе зачастую использовали доносы друг на друга российским властям[42]. Власти относились к евреям как к единому сообществу и крайне плохо различали отдельные течения внутри еврейства — как вследствие невежества, так и вследствие отсутствия интереса[43].

Александр I учредил особый комитет для обсуждения вопроса об улучшении быта евреев в России, а в 1804 году утвердил выработанное этим комитетом «Положение об устройстве евреев». Этим законодательным актом религиозный раскол евреев был узаконен. В каждой общине хасидам и миснагидам было разрешено устраивать свои особые синагоги и выбирать своих раввинов, с тем только, чтобы кагальное управление в каждом городе было общее для всех частей общины.

1825—1856

В царствование Николая I в 1827 году был издан закон, обязавший евреев к отбыванию рекрутской повинности, от которой они ранее были освобождены. Евреи, в отличие от христиан, брались в рекруты с 12 лет. Еврейские дети-рекруты до 18 лет направлялись в батальоны кантонистов, откуда большинство их попадало в школы кантонистов, и немногих определяли в села на постой, либо в ученики к ремесленникам. Годы пребывания в кантонистах не засчитывались в срок военной службы (25 лет) как евреям так и неевреям. Квота призыва для еврейских общин составляла десять рекрутов с одной тысячи мужчин ежегодно (для христиан — семь с одной тысячи через год). От общин, кроме того, требовали расплачиваться «штрафным» числом рекрутов за податные недоимки, за членовредительство и побег призывника (по два за каждого), причем разрешено было пополнять требуемое число призывников малолетними.

Также издавались законы, ограничивавшие права евреев на избрание местожительства и рода занятий. 2 декабря 1827 г. были опубликованы указы о выселении евреев из сельской местности в Гродненской губернии и из Киева в течение двух лет (по различным причинам исполнение второго указа было отложено до февраля 1835 г.). В 1829 г. Николай I распорядился выслать из Курляндии всех евреев, приехавших туда из других мест. В 1830 г. евреи были высланы из сел Киевской губернии. В 1835 г. императором было утверждено новое «Положение о евреях». Согласно нему, в Белоруссии евреям разрешалось проживать только в городах, в Малороссии — везде, кроме Киева и сел, принадлежащих государственной казне, в Новороссии — во всех населенных пунктах, за исключением Николаева и Севастополя; в прибалтийских губерниях могли жить только их уроженцы. Евреям было запрещено вновь селиться в 50-верстной пограничной полосе. Во внутренние губернии евреям разрешалось приезжать не более чем на шесть недель по паспортам, выдаваемым губернаторами, и при условии ношения русской одежды. В 1844 году кагалы были лишены административных полномочий. Стремясь «слить» евреев с прочим населением кагалы были повсеместно упразднены и их функции переданы городским управам и ратушам[44] В том же году Николай I запретил принимать евреев на государственную службу, «доколе они остаются в еврейском законе».

1 мая 1850 г. последовал запрет на ношение традиционной еврейской одежды: после 1 января 1851 г. только старым евреям было разрешено донашивать её при условии уплаты соответствующего налога. В апреле 1851 г. еврейским женщинам запретили брить голову, с 1852 г. не разрешалось «ношение пейсиков», а талесы и кипы можно было надевать только в синагогах. Однако большинство евреев продолжало носить традиционную одежду и пейсы; власти боролись с этим, применяя жестокие меры, но успеха так и не добились.[45]

Одним из самых значимых преобразований Николая I было создание в 1840-х годах государственной еврейской образовательной системы, включающей как начальные школы, так и училища (в Вильне и Житомире), которые были призваны подготавливать образованных раввинов и учителей. Для создания светского еврейского образования советником правительства в Россию был приглашен немецкий раввин-реформатор Макс Лилиенталь[46][уточнить]. Эта образовательная реформа привела к созданию слоя светских еврейских интеллектуалов и просветителей[47].

В ноябре 1851 г. всё еврейское население было разделено на пять разрядов: купцы, земледельцы, ремесленники, оседлые и неоседлые мещане (оседлыми мещанами считались евреи, имевшие недвижимую собственность или занимавшиеся «мещанским торгом»). Большинство еврейского населения попало в разряд неоседлых мещан, для которых вводился усиленный рекрутский набор. Им запрещалось отлучаться из городов, к которым они были приписаны. В правилах говорилось и об отправке неоседлых мещан на казённые работы. Попытка осуществления «разбора» на практике вызвала множество затруднений; местные власти не могли понять, к какому разряду отнести тех или иных евреев. Эти трудности привели к тому, что «разбор» производился очень медленно, а с началом Крымской войны он был прекращён.

Рекрутчина, рост налогов, различного рода преследования привели к обнищанию широких слоев еврейского населения — в 1827 г. недоимки с евреев составляли по одному рублю на человека, а в 1854 г. — по 15 рублей 50 копеек.

Начало еврейской земледельческой колонизации в Бессарабской области Новороссии было положено указом императора Николая I «Положение о евреях» от 13 апреля 1835 года. Этот указ позволял евреям получать казённые земли в бессрочное пользование, приобретать и арендовать земельные участки в шести губерниях, а также предусматривал временные рекрутские и налогоплатёжные послабления для колонистов. Подавляющее большинство еврейских сельскохозяйственных колоний последующих лет было организовано в Бессарабской области, Подольской, Екатеринославской и Херсонской губерниях. За короткий промежуток времени в России появилась новая прослойка евреев-земледельцев, которые к середине XIX столетия составляли уже 3 % от всего еврейского населения страны, а в Бессарабской области — около 16 %.

Так как, в отличие от Новороссии, казённых земель Бессарабия практически не имела, все новые колонии были частновладельческими: помещичьи земли выкупались или арендовались в складчину переселявшимися из соседней Подольской губернии еврейскими семьями. К началу колонизации в Бессарабской области было около 49 тысяч евреев (около 11 % от всего населения края) и ещё около 10 тысяч переселились из Подольской губернии в последующие несколько десятилетий. Всего в последующие два десятилетия (с 1836 до 1853 года) было образовано 17 сельскохозяйственных колоний, преимущественно в северных районах края.

1856—1881

Со вступлением на престол императора Александра II в 1856 году был прекращен набор еврейских детей в кантонисты. Купцам первой гильдии, после 10-летнего пребывания в гильдии, а также лицам с высшим образованием, среднему медицинскому персоналу, цеховым ремесленникам (записанным в ремесленные цехи — архаичные сословные учреждения) и отставным рекрутам было предоставлено право жительства за пределами черты оседлости (1859—1865 годы). В положении о земских учреждениях (1864) не было никаких ограничений для евреев, но в Городовом положении 1870 г. предусматривалось, что число евреев в городских думах и управах не должно превышать одной трети общего состава этих органов.

Политика поощрения еврейского земледелия в России была свёрнута Александром II новым указом от 30 мая 1866 года, вновь наложившим запрет на приобретение евреями земельных участков. К этому времени (1873) в Бессарабском крае насчитывалось 1082 еврейских хозяйства (10589 душ). Ещё более усугубили положение земледельческих колоний «Временные правила» 1882 года, согласно которым по истечении первоначального арендного срока земельные участки колоний не могли быть ни куплены ни арендованы самими колонистами. Несмотря на запрет и активные меры по ограничению еврейского земледелия, около 20—25 % жителей еврейских колоний продолжали заниматься сельскохозяйственной деятельностью.

В быстром экономическом подъёме, начавшемся в России в результате реформ Александра II, сыграли значительную роль еврейские предприниматели, и, во многом благодаря их усилиям, Украина стала одним из наиболее динамично развивавшихся регионов империи. Ведущую роль в становлении различных отраслей экономики России сыграли банкирские дома Гинцбургов и Поляковых, тесно сотрудничавшие с государством. В стремительно развивавшейся сахарной промышленности крупнейшими предпринимателями были Зайцевы и Бродские, в прошлом крупные откупщики. Развитие Одессы как важнейшего порта вызвало быстрый рост еврейской общины этого города, которая стала одной из крупнейших в Российской империи.

Евреи также начали вносить значительный вклад в культуру России. Всероссийскую известность получили художник-пейзажист Исаак Левитан и скульптор Марк Антокольский.

В связи с расширением границ Российской империи в XIX веке её подданными стали также грузинские евреи, горские евреи и среднеазиатские евреи.

Начиная с 1860-х годов культурная изоляция евреев постепенно ослабевала. Постоянно увеличивающееся число евреев принимало русский язык и обычаи. Усиливалось стремление еврейской молодёжи поступить в гимназии и университететы. Усилилась борьба старого и молодого поколений, из которых первое совершенно отгораживалось от русской среды, а второе устремилось к слиянию с ней.

В пореформенные десятилетия (1860—1870-е годы) правительство ослабляло ограничения черты оседлости для различных категорий еврейского населения: 27 ноября 1861 года повсеместное проживание на территории Российской империи получили лица иудейского вероисповедания с высшим образованием, с учёными степенями кандидата, магистра, доктора; к 1867 году действие этого закона было распространено на всех врачей-евреев; 28 июня 1865 года — на ремесленников-евреев; 25 июня 1867 года — на отставных николаевских солдат; в 1872 году — на выпускников Санкт-Петербургского технологического института; в 1879 году — на выпускников всех высших учебных заведений, а также на аптекарских помощников, дантистов, повиавальных бабок и их учеников, как и учеников фармацевтов и фельдшеров. Евреи получили право поступать на государственную службу, участвовать в городском и земском самоуправлении и судах. Но и по новым законам (Городовому положению 1870 года) доля евреев-гласных не могла быть более 30 % от числа гласных в данном городе, пусть хоть с преобладающим еврейским населением, а также не могли избираться городскими головами[48]:327. Между двумя крайними слоями — отвергавшей светское просвещение массой ортодоксов и полностью ассимилированными евреями (многие из которых переходили в христианство, что освобождало от всех правовых ограничений — в XIX веке 69,4 тыс. евреев перешли в православие, около 12 тыс.(преимущественно в Царстве Польском) перешли в католицизм и около 3 тыс. перешли в лютеранство) — промежуточное положение занимали так называемые маскилим, то есть сторонники Хаскалы (еврейского Просвещения). Еврейский поэт и писатель Лев Гордон резко обличал нетерпимость и косность раввинов и цадиков. В 1855—1860 гг. появились газеты «Гамагид», «Гамелиц» и «Гакармель» на иврите. В начале 60-х годов возникла и еврейская литература на русском языке. Периодические издания на русском языке («Рассвет», «Сион» и «День» в Одессе, новый «Рассвет», «Восход» и др. в Петербурге) отстаивали равноправие евреев. Позднее, в 1880-е годы началась литературная деятельность Шолом-Алейхема (С. Н. Рабиновича), наиболее известного еврейского писателя Российской империи.

Реформы этого периода дали толчок к разрушению патриархальной еврейской общины, началу интеграции части евреев в русское общество и созданию класса еврейской интеллигенции. При этом половинчатость реформ создала предпосылки для активизации антисемитских настроений в русском обществе, поскольку евреи воспринимались по-прежнему как неравноправная и беззащитная часть населения[49].

1881—1905

Реформы Александра II, следствием которых стали модернизация и индустриализация в России, обострили противоречия в российском обществе, одним из проявлений которых стал раскол мнений по отношению к евреям. В консервативных газетах, близких к правительственным кругам, развернулась мощная антисемитская кампания. Либеральная русская пресса, поддерживавшая реформы, выступала против антиеврейских гонений[50]. Также в результате отмены крепостного права часть крестьян составила конкуренцию евреям в ремеслах и мелкой торговле. Это ухудшило положение еврейской бедноты, зато прослойка богатых евреев, скопившие первоначальный капитал в дореформенный период, смогла воспользоваться новыми возможностями и вложить средства в банковскую сферу, крупную оптовую торговлю и промышленность[51].

После убийства Александра II народовольцами (среди которых было много евреев) 1 марта 1881 года, в 166 населенных пунктах Российской империи произошли еврейские погромы, тысячи еврейских домов были разрушены, много еврейских семей лишилось имущества, большое число мужчин, женщин и детей было ранено, а некоторые были убиты.[К 1][К 2] Попустительская политика властей сочеталась с массовыми слухами о том, что существует правительственное указание бить евреев[50][52][53]

В то же время профессор факультета иудаизма и исследования евреев из Университетского колледжа Лондона Джон Клиер в работе «Русские, евреи и погромы 1881—1882» пишет «современные исследования развеяли миф о том, что российские власти несут ответственность за подстрекательство, допущение и одобрение погромов»[54] Однако другие исследователи отмечают, что правительство несет ответственность за поощрение антисемитизма и создание такой обстановки, в которой массовые погромы стали возможны, а отдельные чиновники на местах приняли активное участие в провокациях и подстрекательстве[53][55][56][57]. В определении понятия «погром» энциклопедии Британники применительно к еврейским погромам в России в 19 и начале 20 века указывается, что эти погромы проходили с согласия либо при попустительстве властей[55]. Историк и политолог Вальтер Лакер писал, что «особая жестокость погромов, бездействие центрального правительства и явно подстрекательства многих его местных представителей» вызвали бурные протесты в Западной Европе и США…[53] Тем не менее как указывает тот же автор «на ранних этапах погромов в раздувании антиеврейских настроений сыграли определенную роль некоторые попу­листские круги, навязывавшие ошибочное предположение, что бунты против „еврейских паразитов“ могут со временем перей­ти в революционное движение, направленное против правитель­ства, землевладельцев и капиталистов.»[58] Историк Шмуэль Эттингер пишет, что власти были не заинтересованы в укрощении погромщиков, а сам факт быстрого распространения погромного движения свидетельствует о том, что оно было организовано свыше. Организаторами погромов на Украине был пущен слух, что царь Александр III разрешил «мстить жидам» за убийство его отца «еврейскими революционерами». Медлительная и уклончивая реакция властей на погромы укрепила слухи о том, что власти поощряют антиеврейские акции[59]. Распространению этих слухов способствовали также «неравноправие еврейского населения, застарелый антисемитизм и недовольство православного городского населения экономической конкуренцией со стороны евреев». Краткая еврейская энциклопедия отмечает, что местные власти тесно сотрудничали с погромщиками, а в тех местах, где местные власти решительно выступили против погромов, их вообще не было[52]

Клиер писал также, что[60]

…поляки и евреи в восприятии российских чиновников выступали в неразрывной связи друг с другом, составляя объединенную антирусскую силу. Убежденность в существовании этой связи переросла в концепцию евреев — составной части антиправительственного революционного движения…[значимость факта?]

Оценивая действия правительства Клиер отмечал[60]:

Юдофобские установки имперского правительства создали условия, стимулировавшие переход евреев в оппозицию — революционную или «буржуазную»… Антиеврейские погромы, омрачившие эпоху, рассматривались царём как проявление народной поддержки режима, что сподвигло правительство на выражение, пусть символического, но одобрения действий правых элементов, использовавших антисемитизм в качестве идеологической платформы.

Беспорядки вызвали беспокойство и привлекли внимание правительства нового императора Александра III (1881—1894 гг.) к еврейскому вопросу. Русский историк Пётр Зайончковский отметил «зоологическую ненависть к евреям» Александра III. Он подчеркивал: «Император был противником какого-либо улучшения положения евреев, глубокомысленно полагая, „что если судьба их печальна, то она предначертана Евангелием“»[61]. Личный антисемитизм императора поддерживался его ближайшим окружением. В частности, председатель Священного Синода Константин Победоносцев стремился направить социальные протесты крестьян и рабочих в сторону евреев как «главных эксплуататоров народных масс»[62].

Результатом описанного выше восприятия «еврейского вопроса» стало резкое ужесточение политики по отношению к евреям[63][49]. В следующем году были приняты «Майские правила» («Временные правила» 3 мая 1882 года), которые разрабатывались под руководством нового министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева[64], а проводились впоследствии сменившим Игнатьева министром внутренних дел Д. А. Толстым[64]. Разработанные Игнатьевым проекты критиковались не только либеральными министрами финансов (Бунге) и юстиции (Набоков), но и известным антисемитом министром государственных имуществ М. Н. Островским[50]. Даже Победоносцев осуждал Игнатьева за покровительство юдофобской демагогии, приведшей к еврейским погромам[65]. В результате Игнатьевым были смягчены по отношению к евреям положения правил и был выработан компромиссный вариант[66].

Согласно этим правилам, евреям запрещалось:

  • Новое поселение в сельской местности.
  • Приобретение недвижимости вне городов и местечек черты оседлости.
  • Аренда земли.
  • Торговля в воскресенье и в христианские праздники.

В дальнейшем эти ограничения менялись дополнялись центральными властями. Так, в 1887 году евреям, жившим в деревнях запретили переезжать из одной деревни в другую. Михаил Штереншис расценивает этот запрет как своеобразное «крепостное право для евреев». Временные правила были отменены только в 1917 году решением Временного правительства[67][48]:330.

В царствование Александра III также были изданы распоряжения о процентной норме для поступления евреев в гимназии и университеты (1887 год: высшие учебные заведения в черте оседлости могли принимать до 10 % студентов-евреев, вне черты оседлости — 5 %, в столицах — 3 %) и, после назначения в 1891 году великого князя Сергея Александровича Московским градоначальником, о выселении евреев-ремесленников, мелких купцов и николаевских солдат из Москвы. Всего в 1891—1892 годах из Москвы было выселено около 20 тыс. евреев[48]:330.

Земская реформа 1890 года лишила евреев права участвовать в органах земского самоуправления. Новое Городовое положение от 11 июня 1892 г. совершенно устранило евреев от участия в выборах в органы городского самоуправления (в городах черты оседлости местные власти могли назначать из списка предложенных им еврейских кандидатов в гласные городской думы не более 10 % от общего числа гласных).

Созданная в 1864 году адвокатура первоначально была доступной для евреев, но в 1889 году министр юстиции Н. Манасеин провел в качестве временной меры постановление, приостанавливавшее принятие в число присяжных поверенных «лиц нехристианских вероисповеданий… до издания особого закона». Хотя в этом документе говорилось обо всех «нехристианах», ограничения были направлены исключительно против евреев.

Также положение десятков тысяч семей евреев в черте оседлости было существенно осложнено введённой министром финансов России С. Витте винной монополией — исключительно государственной торговлей спиртным (1895—1898). С 1894 по 1898 год часть еврейских семей, проживавших в нужде, возросла примерно на четверть[68]. Оценки точного числа евреев, лишённых средств к существованию вследствие данной меры существенно разнятся — от 12 000 до 200 000, однако безотносительно значения данной цифры Марни Дэвис полагает, что данный запрет действительно явился существенным фактором в общем росте еврейской бедности в стране и сыграл свою определённую роль в провокации еврейской эмиграции в конце 19 в.[69]

Шок от погромов, новая волна ограничений, а также разочарование в позиции российского общества обусловили начало активного включения евреев в революционную борьбу. По подсчётам Э. Хаберера (англ. E. Haberer) доля евреев, участвовавших в народническом движении, составляла всего лишь 4—5 % от общего числа революционеров в 1871—1873 годах (вывод сделан по проценту евреев, привлечённых к дознанию по политическим делам в этот период). К концу 1880-х годов доля евреев среди революционеров составляла уже 35—40 % — по словам Хаберер евреи стали «критической массой в русском революционном движении» — правда, нужно заметить, что в абсолютных цифрах число активных революционеров в Российской империи вообще измерялось сотнями и реальной угрозы государству они представляли[48]:330.

В то же время всё более популярными среди еврейской молодёжи становились социалистические идеи. В октябре 1897 г. на нелегальном съезде представителей еврейских рабочих групп был создан Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Белоруссии, Литве, Польше и России), вошедший в 1898 г. в состав РСДРП в качестве автономной организации, самостоятельно проводившей революционную работу среди еврейских рабочих.

Значительная часть новой еврейской интеллигенции отвергла идею ассимиляции и сблизилась со своим народом. Часть еврейской молодёжи была увлечена идеями нарождающегося сионизма. В 1881 г. в России стали создаваться кружки Ховевей Цион (палестинофилов); к концу года их уже насчитывалось около 30. Члены палестинофильского общества Билу положили начало первой алие в Палестину.

По данным первой российской переписи населения, прошедшей в 1897 году, в Российской империи жили 5 110 548 лиц иудейского вероисповедания, из которых 3 578 229 проживали в пятнадцати губерниях черты оседлости, 1 321 100 — в Царстве Польском, и 202 000 — на остальной части Российской империи. Они составляли 4,03 % всего населения европейской России, 10,8 % населения пятнадцати губерний черты оседлости и 14,01 % населения Царства Польского.[70] Но при этом евреи составляли около 50 % городского населения Литвы и Белоруссии и около 30 % городского населения Украины.[71]. Таким образом за период 1795—1897 гг. численность еврейского населения выросла с 750—800 тыс. до 5 216 тыс. то есть примерно в 6.7 раз. «Таких темпов прироста — 1,9 % в год — не знала ни одна народность в России. Благодаря этому в XIX в. доля евреев в населении страны возросла с 2 до 4,15 %, несмотря даже на то, что к России были присоединены Закавказье, Казахстан и Средняя Азия. В конце XVIII в. евреи были девятым по численности народом России (после русских, украинцев, белорусов, поляков, литовцев, латышей, татар и финнов), а в начале XX в. — пятым, опередив финнов, литовцев, латышей и татар… К концу XIX в. средняя продолжительность предстоящей жизни у новорожденного еврея равнялась 39.0 лет, башкира — 37.3 года, а у русского — 28.7»[72] Евреи ассимилировались медленно: к 1897 году из лиц иудейского вероисповедания только 1,4 % признали русский язык родным, для 97,9 % родным был идиш.[73]. В 1897 г. русским языком в той или иной степени владели только 24,6 % лиц иудейского вероисповедания. Распределение лиц иудейского вероисповедания по роду занятий по данным переписи было следующим: 43,6 % — мелкие ремесленники, 14,4 % — портные и швеи, 6,6 % — плотники, 3,1 % — слесари, остальные занимались торговлей и другими формами обслуживания или не имели определённых занятий[71].

В апреле 1903 г. произошел погром в Кишиневе, во время которого было убито 49 человек. Он вызвал волну негодования против правительства России как среди российской интеллигенции, так и за рубежом.

10 мая 1903 года императором Николаем II было утверждено разработанное Комитетом министров Положение, разрешавшее евреям проживать в 101 селении в черте оседлости, которые фактически стали местечками; в конце того же года, по предложению министра внутренних дел Плеве, список поселений был расширен. Однако евреям было запрещено приобретать недвижимость в сельской местности. 29 августа — 1 сентября 1903 г. произошел погром в Гомеле, в ходе которого впервые активно действовала еврейская самооборона.

В январе 1904 г. началась русско-японская война. Около тридцати тысяч евреев участвовали в боях; многие из них были награждены за боевые заслуги. И. Трумпельдор и некто Столберг после окончания войны были произведены в офицеры. 11 августа 1904 г., в связи с рождением наследника престола Алексея право повсеместного жительства в империи получили иудеи — коммерции советники и мануфактур-советники, «беспорочно прослужившие» участники русско-японской войны и члены их семей. В сельской местности черты оседлости было разрешено проживать купцам 1-й гильдии и некоторым категориям ремесленников. Жены и дети евреев с высшим образованием получили право повсеместного жительства отдельно от главы семьи и приобретения недвижимости всюду, где евреям это дозволено.

Начало массовой эмиграции евреев

В 1881—1914 гг. вследствие преследований, ухудшения экономического положения и роста бедности среди евреев, автократического и все более склоняющегося к антисемитизму политического режима Российской империи, разрушения традиционного социоэкономического уклада индустриальным капитализмом, страну покинули 1 млн. 980 тыс. евреев. 78,6 % евреев, покинувших Российскую империю в этот период (1 млн. 557 тыс. человек) прибыли в США, лишь немногие ехали в Палестину, Аргентину и другие страны. Эттингер пишет, что «широкая еврейская эмиграция началась с бегства от ужасов погромов»[74]. Пик эмиграционных настроений пришёлся на март — апрель 1882. Заметно повлиял на масштаб эмиграции погром в Балте[50]. Дубнов в «Краткой истории евреев» указывает, что «ухудшение экономического положения евреев вызвало среди них усиленную эмиграцию из России»[75], а Краткая еврейская энциклопедия указывает, что эмиграция началась в результате погромов[52]. Демограф Сергей Максудов пишет, что «погромы вызвали мощный поток беглецов, в десятки раз превышавший эмиграцию других народов. Если в 30-70-е годы в США прибывали ежегодно сотни или тысячи русских евреев, то после погромов 1881 года счет пошел на десятки тысяч, а в 1905—1906 дошел до сотни тысяч»[76]. Сходные тезисы высказывает Виктория Журавлева в статье, посвященной еврейской эмиграции в США: импульсом для эмиграции были погромы начала 1880-х, а принятые правительством «Временные правила о евреях», согласно высказыванию госсекретаря Егора Перетца, оставляли только один выход: «выселиться из России». «Так началось бегство обезумевших от страха людей в поисках уголка на земле, где бы их не били и не притесняли за веру», — пишет Журавлёва[77]. Американский историк Бенджамин Натанс пишет, что дискриминация ставила евреев перед выбором между эмиграцией или участием в революционном движении[78].

Эмиграция также стимулировалась властями: на суде над участниками еврейского погрома прокурор Киева сказал о еврейской «эксплуатации» края; на замечание о чудовищной скученности еврейского населения в черте оседлости, он заявил: «Если для евреев закрыта восточная граница, то ведь для них открыта западная граница; почему же они ею не воспользуются?» Повторил это в интервью еврейскому журналу «Рассвет»[79] и министр внутренних дел Н. Игнатьев: «Западная граница для евреев открыта. Евреи уже широко воспользовались этим правом, и переселение их не было ничем стеснено. Что касается до возбуждаемого вами вопроса о переселении евреев империи, то правительство будет, конечно, избегать всего, что может ещё усложнить отношения евреев к коренному населению. А посему, сохраняя ненарушимою черту оседлости евреев, я уже предложил еврейскому комитету (при министерстве) указать на те местности, мало населенные и нуждающиеся в колонизации, в коих можно допустить водворение еврейского элемента… без вреда для коренного населения»[80].

1905—1917

В начале XX века социальная структура российских евреев была следующей: 15% евреев были пролетариями; 10 % — служащими; 2,2 % еврейского населения — крестьянами; 1 % евреев состоял на военной службе; коммерческой деятельностью занималось 35 % евреев[1]. В эти годы много евреев вступило в ряды двух основных революционных партий России: партии эсеров и РСДРП. Значительное число членов большевистской фракции РСДРП были евреями, а процент евреев среди соперничавших с большевиками меньшевиков был даже выше. Оба основателя и лидера фракции меньшевиков — Юлий Мартов и Павел Аксельрод —были евреями.

Во время революции 1905—1907 годов в губерниях черты оседлости евреи были активными участниками революционных событий. После опубликования манифеста от 17 октября начались антиеврейские погромы, охватившие 660 населенных пунктов и продолжавшиеся до 29 октября, было убито более 800 евреев.

От губерний черты оседлости в 1-ю Государственную думу было избрано 11 депутатов-евреев; М. Винавер был избран от Петербурга. Депутаты-евреи образовали постоянное совещание «для достижения полноправия еврейского народа в России». Во 2-ю Государственную думу было избрано четыре депутата-еврея: трое — от губерний черты оседлости, член РСДРП В. Мандельберг — от Иркутска. В 3-ю Думу прошли только два депутата-еврея: Л. Нисселович от Курляндской губернии и Н. Фридман от Ковенской. В 4-ю Государственную думу было избрано три депутата-еврея: Н. Фридман от Ковенской губернии, Э. Гуревич от Курляндской губернии и М. Бомаш от Лодзи.

27 августа 1905 г. правительство предоставило университетам автономию. В результате высшие учебные заведения стали принимать евреев не считаясь с процентной нормой и министерство народного просвещения не настаивало на её жестком соблюдении. Но в 1908 г. Совет министров принял постановление о введении во всех государственных высших учебных заведениях, «за исключением консерватории», процентной нормы для евреев и был запрещен полностью прием евреев в ряд высших учебных заведений (Электротехнический институт и Институт инженеров путей сообщения в Петербурге, Сельскохозяйственный институт в Москве, Домбровское горное училище (в Царстве Польском), театральные училища в Москве и Петербурге).

22 августа Совет министров установил повышенную процентную норму для евреев в гимназиях и реальных училищах: число евреев в них не должно было превышать в черте оседлости 15 %, во внутренних губерниях — 10 %, в Москве и Петербурге — 5 %. Но эта норма была распространена и на частные гимназии. В 1911 г. процентная норма была впервые введена для тех, кто сдавал экзамены за гимназический курс экстерном (как делали многие евреи). В 1912 г. Сенат запретил назначать евреев помощниками присяжных поверенных.

В 1910 г. П. Столыпин издал циркуляр, запрещавший национальные культурно-просветительские общества, которые, по его мнению, способствовали росту «узкого национально-политического самосознания». На основании этого циркуляра в 1911 г. было закрыто Еврейское литературное общество[81], насчитывавшее 120 отделений.

В начале XX века в российском законодательстве произошло важное изменение: если до этого дискриминационные нормы касались лишь лиц иудейского вероисповедания, то с этого времени и крещёные евреи подвергались ограничениям. В частности закон, принятый в 1912 году, установил запрет на производство в офицерское звание крещеных евреев, их детей и внуков. Таким образом еврейство стало определяться по этническому признаку.[82] Крещеных евреев и их детей перестали принимать в Военно-медицинскую академию. В изданных в 1912 г. дополнениях к «Правилам о приеме в кадетские корпуса», запрещалось зачислять в них детей еврейского происхождения, даже если крестились их отцы или деды.

В 1911 г. в ритуальном убийстве 12-летнего А. Ющинского в Киеве был обвинен служащий сахарного завода М. Бейлис. Дело Бейлиса вызвало возмущение во всем мире. В 1913 г. присяжные оправдали Бейлиса.

Сотни тысяч евреев-солдат служили в российской армии во время Первой мировой войны: в 1914 г. в армии насчитывалось четыреста тысяч евреев, к концу 1916 г. их число возросло до пятисот тысяч. Среди офицеров некрещёных евреев не было. Во время Первой мировой войны евреев часто обвиняли в сочувствии к Германии.

В оккупированной российскими войсками Галиции командование в приказах, расклеенных на улицах галицийских городов сообщало о «явно враждебном отношении евреев» к русской армии. Издевательства над евреями, избиения, и даже погромы, стали в Галиции обычным явлением. Во Львове и в других местах оккупационные власти брали евреев в качестве заложников. После того, как в мае 1915 г. австро-венгерские и немецкие войска начали наступление в Галиции, российское военное командование выслало оттуда всех евреев — их вывозили в товарных вагонах под конвоем.

С началом 1-й мировой войны русское военное командование по инициативе начальника штаба Верховного главнокомандования, генерала Янушкевича стало осуществлять ряд антиеврейских мероприятий. В 1914—1916 годах с территории Польши, Литвы и Белоруссии во внутренние губернии России было выселено 250—350 тыс. евреев. В качестве причины выдвигалась якобы поголовная нелояльность евреев. На сборы им давалось всего лишь 24 часа, а оставшееся имущество было разграблено христианскими соседями[83].

Евреев бездоказательно обвиняли в измене и шпионаже. Это приводило к частым издевательствам над евреями, к их избиениям; многие евреи были убиты солдатами или казнены по приговорам военно-полевых судов. Доктор исторических наук Олег Будницкий пишет, что хотя «командование русской армии несло полную ответственность за антисемитскую политику, проводившуюся с начала войны» тем не менее очевидно, что «антисемитизм был глубоко укоренён в народных массах».[84]

Российские военные власти стали брать евреев в заложники и на территории самой Российской империи. Безосновательно заявив, что в местечке Кужи около Шавлей российские войска подверглись внезапному нападению немцев и понесли большие потери из-за того, что «в подвалах евреями были спрятаны немецкие солдаты», верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич и его начальник штаба Н. Янушкевич приказали выслать все еврейское население из большей части Курляндской (28 апреля 1915 г.) и Ковенской (5 мая 1915 г.) губерний. В приказе также говорилось, что «… в отношении евреев, проживающих в ныне занятых германскими властями местностях, надлежит проводить указанную меру [выселение] немедленно вслед за занятием их нашими войсками». В Ковенской губернии выселение было поголовным, включая больных, раненых солдат, семьи фронтовиков. На сборы давалось 48 часов, иногда не разрешали брать самые необходимые вещи, высланные часто подвергались издевательствам, их иногда перевозили в товарных вагонах с надписью «шпионы». По утверждению князя Щербатова, «евреи изгонялись поголовно, без различия пола и возраста. В общую массу включались и больные, и увечные, и даже беременные женщины».[85] Все это вызвало волну возмущения в России и за границей. Военное командование было вынуждено отдать приказ о приостановке выселений (10-11 мая 1915 г.).

Впрочем, меры, проведенные правительством, дали евреям свободу проживания, де-факто отменив черту оседлости[1]. К концу 1916 года насчитывалось около 350 тыс. беженцев-евреев. Сотни тысяч евреев бежали или были высланы из Польши, Западной Белоруссии, Литвы и Западной Украины и распределились во внутренних губерниях Российской империи. 15 августа 1915 года был издан циркуляр разрешавший евреям «жить в городских поселениях, за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министерств Императорского Двора и Военного»; таким образом, запрет на проживание евреев сохранился лишь в Москве, Петрограде, областях Донского, Кубанского и Терского казачьих войск, а также на курортах, где отдыхала царская семья. 10 августа 1915 года было опубликовано постановление Совета министров, разрешавшее евреям — участникам войны и их детям поступать в средние и высшие учебные заведения «вне конкурса и не считаясь с существующими ограничениями». В декабре 1915 года Совет министров одобрил заключение Особого совещания при министерстве юстиции о возможности зачисления евреев в присяжные поверенные на основании процентной нормы.

Вместе с евреями из границ черты оседлости вышли и погромы — 7 мая 1916 года произошёл погром в Красноярске.[86] В сентябре 1917 года уходившие с фронта солдаты грабили еврейское имущество, однако эти погромы (наибольшее число их произошло в Киевской, Волынской и Подольской губерниях), как правило, не сопровождались убийствами[84][87].

Характеризуя положение евреев в России периода Первой мировой войны, Юрий Андреевич Живаго, герой романа «Доктор Живаго» писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе Бориса Пастернака отмечал: «Какую чашу страданий испило в эту войну несчастное еврейское население. Её ведут как раз в черте его вынужденной осёдлости. И за изведанное, и за перенесённые страдания, поборы и разорение ему ещё вдобавок платят погромами, издевательствами и обвинением в том, что у этих людей недостаточно патриотизма. А откуда быть ему, когда у врага они пользуются всеми правами, а у нас подвергаются одним гонениям. Противоречива сама ненависть к ним, её основа. Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и скученность, их слабость и неспособность отражать удары. Непонятно. Тут что-то роковое»[88].

1917—1922

Февральская революция коренным образом изменила положение российских евреев. Уже 3 марта 1917 г. в декларации председателя Государственной думы М. Родзянко и министра-председателя Временного правительства князя Г. Львова было сказано, что одной из главных целей Временного правительства является «отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений». 20 марта Временное правительство приняло постановление, которым отменялись все «ограничения в правах российских граждан, обусловленные принадлежностью к тому или иному вероисповеданию, вероучению или национальности».

В 1917 г. евреи впервые в истории России заняли высокие посты в центральной и местной администрации. Так, кадет С. Лурье стал товарищем министра торговли и промышленности, меньшевики С. Шварц и А. Гинзбург-Наумов — товарищами министра труда, эсер П. Рутенберг — помощником заместителя министра-председателя, А. Гальперн — управляющим делами Совета министров. Сенаторами стали адвокаты-евреи М. Винавер, О. Грузенберг, И. Гуревич и Г. Блюменфельд. Г. Шрейдер стал городским головой в Петрограде, эсер О. Минор возглавил городскую думу в Москве, член центрального комитета Бунда А. Вайнштейн (Рахмиэль) — в Минске, меньшевик И. Полонский — в Екатеринославе, бундовец Д. Чертков — в Саратове.

Евреи также принимали активное участие в работе Советов рабочих и солдатских депутатов. В Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов работали меньшевики Ф. Дан, М. Либер, Л. Мартов, Р. Абрамович, эсер А. Гоц. I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов избрал А. Гоца председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). В сентябре 1917 г. председателем Петроградского Совета стал Л. Троцкий. В провинциальных советах, особенно в бывшей черте оседлости, участие евреев, которые представляли как еврейские, так и общероссийские партии, было ещё более заметным.

9 мая 1917 г. было опубликовано постановление военного министерства и Генерального штаба об отмене всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений при поступлении в военно-учебные заведения и о производстве солдат-евреев в офицеры на общих основаниях. Многие евреи поступили в юнкерские училища и школы прапорщиков. Так, уже в начале июня 1917 г. в Константиновском военном училище (Киев) был произведен в офицеры 131 еврей, окончивший в ускоренном порядке курс училища; в Одессе летом 1917 г. офицерские звания получили 160 евреев-юнкеров. В ударном юнкерском батальоне, посланном на фронт в конце июня 1917 г., было 25 евреев (из 140 человек личного состава).

После Февральской революции активизировалась деятельность еврейских национальных политических организаций. Самой влиятельной политической силой в еврейской среде стало сионистское движение. В марте 1917 г. сионисты восстановили в Москве центральное бюро всероссийского отделения Еврейского национального фонда, которое возглавил И. Членов. Были созданы сотни местных сионистских организаций. Если в 1915 г. в стране насчитывалось не более 18 тыс. активных сионистов, то к маю 1917 г. их число увеличилось до 140 тыс. В апреле 1917 г. религиозные сионисты образовали в Москве партию Масорет ве-херут, руководителем которой стал М. Нурок. Активизировалась также деятельность Бунда, на всероссийской конференции которого 14-19 апреля 1917 г. было вновь выдвинуто требование национально-культурной автономии для еврейства в России. К концу 1917 г. в стране действовали почти 400 секций Бунда, объединявших около 40 тыс. человек. В июне 1917 г. Сионистская социалистическая рабочая партия и Социалистическая еврейская рабочая партия образовали Объединенную еврейскую социалистическую рабочую партию (Фарейникте), которая выдвинула лозунг «национально-персональной» автономии российских евреев. В Петрограде была восстановлена Еврейская народная группа во главе с М. Винавером. В Петрограде действовала группировка религиозных ортодоксов Нецах Исраэль, в Киеве и в ряде других мест — отделения партии Агуддат Исраэль.

На состоявшихся во второй половине 1917 г. выборах в руководящие советы реорганизованных еврейских общин 29 городов России сионисты получили 446 мест (в том числе По‘алей Цион — 44), ортодоксы — 139, Бунд — 124, Фарейникте — 78.

В 1917 г. также наблюдался расцвет еврейских культурно-просветительских, здравоохранительных и спортивных организаций, еврейской печати. Сионистское общество Тарбут создало около 250 учебных заведений (детских садов, начальных и средних школ, педагогических училищ), где преподавание велось на иврите. Учрежденная идишистами Култур-лиге открывала учебные заведения, где преподавание велось на идиш. В Москве начал работать театр «Хабима» — первый в мире профессиональный театр на иврите. Продолжало свою работу и Общество для распространения просвещения между евреями в России; в мае 1917 г. в Москве под председательством Х. Н. Бялика прошел съезд Агуддат ховевей сфат эвер. Только на русском языке в 1917 г. выходило свыше 50 еврейских периодических изданий, а на идиш одни лишь сионисты выпускали 39 газет, листков и бюллетеней.

Все еврейские партии, за исключением По‘алей Цион, осудили большевистский переворот в октябре 1917 г. Многие евреи, проходившие в это время военное обучение в юнкерских училищах и школах прапорщиков, приняли участие в борьбе с большевиками. Петроградские газеты писали, что во время антибольшевистского восстания юнкеров 29-30 октября 1917 г. погибло около 50 юнкеров-евреев. Только на еврейском Преображенском кладбище было похоронено 35 участников этого восстания.

На состоявшихся в ноябре 1917 г. выборах в Учредительное собрание большинство еврейских партий образовало единый национальный список, по которому было избрано семь депутатов — шесть сионистов (Ю. Бруцкус от Минской губернии, Я. Мазе от Могилевской губернии, А. Гольдштейн от Подольской губернии, В. Темкин от Херсонской губернии, Н. Сыркин от Киевской губернии, Я. Бернштейн-Коган от Бессарабии) и один беспартийный (О. Грузенберг, во многом разделявший в это время идеи сионизма, от Херсонской губернии).

В декабре 1917 г. еврейская буржуазия Ростова-на-Дону собрала 800 тыс. рублей для организации казачьих отрядов, которые должны были бороться с советской властью. Эта сумма была передана атаману А. М. Каледину общественным деятелем А. Альпериным, заявившим: «Лучше спасти Россию с казаками, чем погубить её с большевиками». Несколько евреев-офицеров и юнкеров явилось в Новочеркасск к генералу М. В. Алексееву в самом начале формирования Добровольческой армии. Сохранились упоминания о евреях-первопоходниках. Имелись сведения об отдельных случаях службы офицеров-евреев даже в «цветных» частях Добровольческой армии. Ординарцем популярного генерала Н. С. Тимановского, был еврей Френкель, вынесший своего раненого генерала с поля боя. Однако в целом число евреев служивших в Добровольческой армии было ничтожно[1].

В первый состав советского правительства — Совета народных комиссаров, сформированного 26 октября 1917 г., вошел один еврей, Л. Троцкий (нарком по иностранным делам). 9 декабря 1917 г., в ноябре 1917 г. наркомом земледелия стал еврей А. Шлихтер (1868—1940); затем наркомом юстиции стал левый эсер еврейского происхождения И. Штейнберг. В 1918 г. Л. Троцкий стал наркомом по военным и морским делам, а ещё один еврей, Исидор Гуковский, стал наркомом финансов. Но в составе руководства большевистской партии евреев было немало. Так, на 6-м съезде (6 июля — 3 августа 1917 г. в Петрограде) в состав ЦК РСДРП(б) из 21 человека было избрано шесть евреев: Г. Зиновьев, Л. Каменев, Л. Троцкий, Я. Свердлов, М. Урицкий, Г. Сокольников, в состав ЦК; на 7-м съезде (6-8 марта 1919 г.) в состав ЦК из 16 членов вошли 5 евреев: Л. Троцкий, Я. Свердлов, Г. Зиновьев, М. Лашевич (1884—1928), Г. Сокольников; из избранных на 8-м съезде (март 1919 г.) 19 членов ЦК было 4 еврея: Г. Зиновьев, Б. Каменев, Л. Троцкий, К. Радек; из избранных на 9-м съезде (29 марта — 5 апреля 1920 г.) 19 членов ЦК также было 4 еврея: Г. Зиновьев, Б. Каменев, Л. Троцкий, К. Радек.

20 января 1918 г. был образован Еврейский комиссариат во главе с С. Диманштейном в составе Народного комиссариата по делам национальностей (Наркомнац). В течение 1918 г. было открыто 13 местных еврейских комиссариатов.

30 июня — 4 июля 1918 г. в Москве проходил 1-й Съезд еврейских общин, избранных в 1917 г. — начале 1918 г. Помимо делегатов от общин в работе съезда принимали участие представители политических партий, за исключением Бунда и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии, которые бойкотировали съезд. Съезд избрал руководящий орган — Центральное бюро еврейских общин, которому было поручено координировать работу еврейских учреждений и создать предпосылки для еврейской национальной автономии. Однако в июне 1919 г. еврейский комиссариат издал декрет о ликвидации Центрального бюро и закрытии общин на местах с передачей всех общинных средств и имущества местным еврейским комиссариатам.

В июле 1918 г. в Орле была организована первая Евсекция при местном отделении РКП(б), затем такие евсекции стали организовываться по всей стране. Летом 1918 г. еврейские коммунисты при поддержке властей начали кампанию против иудаизма. В декрете Еврейского комиссариата 19 августа 1918 г. провозглашалось, что в еврейских школах языком обучения должен быть идиш, преподавание иврита было резко сокращено, подчеркивалось, что «религия должна быть полностью исключена из еврейских народных школ».

На Украине члены Бунда и Объединенной еврейской социалистической рабочей партии в мае 1919 г. отдельный еврейский Коммунистический союз (Комфарбанд). Руководство этой партии в начале июня представило в Народный комиссариат внутренних дел Украины меморандум, в котором потребовало ликвидировать все еврейские «буржуазные» партии и организации как представляющие опасность для советской власти.

В сентябре 1919 г. ВЧК произвела обыск в помещении Центрального комитета сионистской партии в Петрограде и арестовала ряд её руководителей сионистского движения в России, которые, правда, через несколько недель были освобождены. Были закрыты сионистские издания «Рассвет» и «Хроника еврейской жизни».

В 1918-19 гг. были закрыты Петроградский комитет Общества для распространения просвещения между евреями в России, Еврейское колонизационное общество (ЕКО), Еврейское литературно-художественное общество имени Леона Переца, Еврейский комитет помощи жертвам погрома в Киеве.

В декабре 1920 г. Центральный Еврейский отдел Наркомпроса принял решение о начале кампании против хедеров и иешив. В декрете говорилось: «… дети должны быть освобождены из ужасной тюрьмы, от полной умственной деградации и физического вырождения». В бывшей черте оседлости создавались комитеты еврейских коммунистов для ликвидации хедеров; было организовано несколько публичных показательных процессов над иудаизмом и религиозным обучением.

Годы Первой мировой войны, Февральская и Октябрьские революции, Гражданская война стали плодородной почвой для антисемитизма. В сентябре 1917 года уходившие с фронта солдаты грабили еврейское имущество, однако эти погромы (наибольшее число их произошло в Киевской, Волынской и Подольской губерниях), как правило, не сопровождались убийствами[52][84].

На Украине 9 января 1918 г Центральной радой был утвержден закон о национально-персональной автономии, составленный еврейской комиссией под руководством М. Зильберфарба. Этот закон признавал за всеми неукраинскими национальностями право на «самостоятельное устроение своей национальной жизни». Но когда войска Центральной рады вместе с немецкими оккупантами 1 марта 1918 г. вступили в Киев, то в течение трех недель происходили расправы над евреями.

После возвращения к власти правительства Центральной рады в декабре 1918 г. было восстановлено действия закона о национально-персональной автономии и было образовано еврейское министерство во главе с Я. З. В. Лацким-Бертольди. Однако с декабря 1918 г. по август 1919 г. украинские войска под командованием С. Петлюры и связанные с ними банды устроили сотни[89] кровавых погромов евреев, в результате которых по данным комиссии Международного Красного Креста было убито около 50 тыс. человек.

Большое число евреев в партии большевиков способствовало тому, что Советская власть воспринималась многими её противниками как «жидовская власть». В декабре 1918 г. Добровольческая армия стала выпускать антисемитские листовки, брошюры и газеты. Большую роль в антисемитской пропаганде сыграло основанное для информации и пропаганды Осведомительное агентство — ОСВАГ. Осваг сознательно проводил антисемитскую агитацию и, к примеру, всячески завышал численность евреев в Красной армии, придумывались несуществующие еврейские части в её составе. Материалами Освага и его финансовой поддержкой пользовался погромная газета «В Москву»[90], который издавался с подзаголовком «Возьми хворостину, гони жида в Палестину»[1]. Агитотдел армии А. Колчака в прокламации «Красноармейцам» призывал русский народ «гнать… вон из России жидовскую комиссарскую сволочь, которая разорила Россию». В другой прокламации говорилось, что нужна «организация крестового похода против всех евреев». Добровольческая армия была настолько заражена антисемитизмом, что командование в октябре 1919 г. было вынуждено издать приказ об увольнении из Армии всех офицеров-евреев что бы «не подвергать… людей безвинных нравственным страданиям» — армейская среда отказывалась их принять, солдаты-евреи «подвергались постоянному глумлению; с ними не хотели жить в одном помещении и есть из одного котла». Из-за таких настроений практически все евреи, служившие в Армии, были вынуждены оставить её[91].

Согласно Йосефу Шехтману[92], части Белой армии устроили 296 погромов в 267 населенных пунктах, в результате которых было зарегистрировано 5235 погибших, а общее число возможных жертв Шехтман оценивал как более восьми тысяч человек. Подавляющее большинство из них произошло на территории Украины, крупнейшим из них был погром в Фастове. За пределами Украины произошло 11 погромов с участием белогвардейцев. При отступлении белых с Украины в декабре 1919 — марте 1920 годов они грабили и сжигали еврейские дома, попадавшиеся на их пути. Командование ВСЮР не предпринимало достаточных мер против погромщиков.[93]

В ряде городов (Кременчуге, Черкассах, Нежине, Киеве и др.), занятых белыми, евреев исключили из органов городского самоуправления. В Новочеркасском политехникуме для евреев была установлена процентная норма, в гимназию в Ессентуках евреев принимали после христиан, если оставались свободные места.

Разнузданный антисемитизм, господствующий при белой и петлюровской власти, склонял евреев на сторону красных.[91] Многие бундовцы вступили в РКП(б). В 1919 г. еврейская молодежь начала добровольно поступать на службу в Красную армию. Целые отряды еврейской самообороны отправлялись на фронт, в Красной армии появились целые части, состоящие исключительно из евреев, например, 1-й еврейский полк. В РККА было немало военачальников-евреев. Так, Г. Сокольников был командующим Туркестанским фронтом (10 сентября 1920 г. — 8 марта 1921 г.). М. Лашевич командовал 3-й армией Восточного фронта (30 ноября 1918 г. — 5 марта 1919 г.); Г. Сокольников — 8-й армией Южного фронта (12 октября 1919 г. — 20 марта 1920 г.); И. Якир — 14-й армией Южного фронта. Еврейские погромы устраивали и части Красной армии, но зачинщиков таких погромов, как правило, жестоко наказывали (большинство из них расстреливали). Постановление СНК РСФСР от 25 июля 1918 года предписывало ставить вне закона (то есть физически уничтожать) «погромщиков и ведущих погромную агитацию». Об антисемитских настроениях в некоторых частях Красной армии писали И. Бабель в «Конармии» и Б. Пильняк в «Ледоходе»[94].

К 1920 г. миллионы евреев остались на территориях государств, образовавшихся после распада Российской империи — Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, на территории Бессарабии, отошедшей к Румынии. Более 100 тыс. евреев погибли во время погромов, многие десятки тысяч погибли на фронтах, стали жертвами эпидемий, белого и красного террора. Насчитывалось около 300 тыс. еврейских сирот. Десятки тысяч евреев эмигрировали. Еврейские местечки, жители которых наиболее сильно пострадали от погромов, переживали тяжелый кризис, некоторые из них были совершенно разрушены и покинуты жителями. Еврейская молодежь уезжала из местечек в большие города. В связи с этим еврейское население Москвы выросло с 28 тыс. в 1920 г. до 86 тыс. в 1923 г., Петрограда — соответственно с 25 тыс. до 52 тыс.

В СССР

Довоенное время

В 1920-х1930-х годах предпринимались усилия поощрить «советскую пролетарскую культуру» на идише как контрмера против традиционного еврейского «буржуа» или культуры «штетл». Одним из вопросов образованой большевиками-евреями при РКП(б) Евсекции, в работе которой участвовали и беспартийные евреи был языковый вопрос. Так, в числе инициатив Евсекции, в дальнейшем поддержаной властью был запрет преподавания иврита. Иврит в противоположность идишу, который должен был стать основным языком, был объявлен Евсекцией «языком реакции и контрреволюции». В 1918—1920 гг. функционировал Еврейский народный университет с преподаванием на идиш. Идиш не рассматривался еврейскими коммунистами как самоцель, предполагалось что он необходим лишь как средство общения с еврейскими народными массами и распространения большевистских идей на их родном языке. С овладением массами евреев русским языком необходимость в поддержке идиша, по мнению еврейских большевиков должна была исчезнуть[95][96].

Еврейская газета Дер Эмес («Правда») выходила с 1918 по 1939 год.

В течение некоторого времени в 1920-х идиш был одним из четырёх официальных языков Белоруссии. В течение 1920-х и 1930-х, много образовательных учреждений в прежней Черте оседлости преподавали на идиш. Были созданы 5 еврейских национальных районов:

В ряде областей Украины велось судопроизводство на идише. Был создан Еврейский пролетарский театр в Москве, а также сеть театров на идише в Киеве, Одессе и других городах.

В университетах Москвы, Киева, Харькова, Минска и других городов открыты еврейские кафедры и кабинеты, созданы научно-исследовательские институты для изучения еврейского фольклора, языка и лингвистики.

Преподавание иврита было запрещено с 1919 года, сионистская и религиозная деятельность активно преследовались властями[95][96].

29 августа 1924 года постановлением ЦИК был организован Комзет — орган трудящихся евреев, который возглавил Пётр Смидович. Комзет содействовал расселению евреев в северном Крыму и еврейских национальных районах Украины. Спустя несколько лет деятельность Комзета переключилась на Дальний восток. 28 марта 1928 года Президиум ЦИК СССР принял постановление «О закреплении за КомЗЕТом для нужд сплошного заселения трудящимися евреями свободных земель в приамурской полосе Дальневосточного края». 20 августа 1930 ЦИК РСФСР принял постановление «Об образовании в составе Дальневосточного края Биро-Биджанского национального района». Постановлением ВЦИКа от 7 мая 1934 г. указанный национальный район, основанный в 1930 г., получил статус Еврейской автономной области[97].

В 1920-е годы получили известность такие русскоязычные поэты и писатели еврейского происхождения, как О. Мандельштам, Б. Пастернак, Э. Багрицкий (Дзюбин), И. Бабель, И. Ильф (Файнзильберг).

Великая Отечественная война

После нападения Германии часть евреев (до 1,5 млн человек) были эвакуированы. На оккупированных территориях оказались до 3 млн человек, большинство из которых погибли. В Красной армии сражались 501 тысяча евреев, 27 процентов из них были добровольцами, 198 тысяч погибли в боях и умерли от ран. В партизанских отрядах принимали участие от 15 до 49 тысяч евреев[98][99][100].

В 1942 году органами НКВД был сформирован Еврейский антифашистский комитет из представителей советской интеллигенции для пропаганды антифашистских идей за рубежом. Он заменил Еврейский антигитлеровский комитет, который был распущен, а лидеры Хенрих Эрлих и Виктор Альтер были расстреляны. В 1944 году Соломон Михоэлс и Ицик Фефер написали письмо Сталину с просьбой об организации еврейской автономии в Крыму, но им было отказано. В 1946 году Илья Эренбург и Василий Гроссман написали Чёрную книгу о геноциде еврейского населения, которая не была опубликована при их жизни.

После войны

В результате войны была истреблена почти половина советских евреев из тех, кто жил в в бывшей черте оседлости (1,5 млн живших на территории СССР до 1939 г. и 0,5 млн на территориях, присоединенных к СССР в 1939 г.).[101] Почти все выжившие евреи жили в крупных городах и в большинстве своем обрусели. Доля тех евреев, которые говорили на идише или регулярно посещали синагогу, была относительно невелика.[102]

После войны в СССР началась борьба с космополитизмом, большинством жертв которой оказались советские евреи. В стране развернулась кампания против различных еврейских организаций, закрывались еврейский культурные учреждения.

Исследователи связывают с антисемитизмом роспуск Еврейского Антифашистского комитета (ЕАК), и осуждение к смертной казни четырнадцати его деятелей [103]. Уже в июне 1946 начальник Совинформбюро Лозовский, которому подчинялся ЕАК, был обвинён комиссией ЦК в слабом контроле за расходованием бюджетных средств и безответственности[102], "подборе кадров по личным и семейным связям", «недопустимой концентрации евреев» в Совинформбюро. В конце 1947 Сталин принял решение о роспуске ЕАК и массовых арестах среди еврейской культурно-политической элиты. Зная о усиливающемся антисемитизме Сталина и его ненависти к родственникам покончившей с собой жены Надежды Аллилуевой, министр государственной безопасности В. Абакумов составил сценарий американо-сионистского заговора, якобы направленного против самого Сталина и его семьи. Главой заговора был объявлен И. Гольдштейн, знакомый семьи Аллилуевых.

В конце 1947-начале 1948 гг. были арестованы родственники Н. Аллилуевой и их знакомые, включая филолога З. Гринберга, помощника С. Михоэлса в Еврейском антифашистском комитете. По версии МГБ руководство ЕАК через Гольдштейна и Гринберга по заданию американской разведки добывало сведения о жизни Сталина и его семьи. Сталин лично контролировал ход следствия и давал указания следователям. 27 декабря 1947 года он дал указание организовать ликвидацию Михоэлса[104] В 1949 году был закрыт еврейский театр ГОСЕТ, а в 1952 году Михоэлс объявлен участником заговора врачей-вредителей, который характеризовали как сионистский заговор.

Вместе с тем широко известны случаи государственного признания творческих и научных заслуг евреев. Многие из них в 1940-х — начале 1950-х годов стали лауреатами Сталинской премии. Среди них — писатели: Самуил Маршак (1942, 1946, 1949, 1951), Илья Эренбург (1942, 1948, 1951), Эммануил Казакевич (1948, 1950), Маргарита Алигер (1943), Лев Кассиль (1951), Вера Инбер (1946) и многие другие; кинорежиссёры: Юлий Райзман (1941, 1943, 1946 — дважды, 1950, 1952), певцы Марк Рейзен (1941, 1949, 1951), актёры Игорь Ильинский (1941, 1942, 1951), Марк Бернес (1951), композиторы Рейнгольд Глиэр (1946, 1948,1950), Матвей Блантер (1946), скрипач Давид Ойстрах (1943), карикатурист Борис Ефимов (1950, 1951), скульптор Заир Азгур (1946, 1948) и многие другие. На начало 1950-х приходится расцвет деятельности Давида Драгунского, бывшего члена ЕАК. Драгунский выступал против сионизма, отождествлял его с антисемитизмом, часто представлял СССР за рубежом, активно критиковал алию и политику государства Израиль. Много отмеченных Сталинской премией среди учёных — офтальмолог Михаил Авербах (1943), математики Израиль Гельфанд (1951, 1953), Феликс Гантмахер (1948), Леонид Канторович (1949), Александр Хинчин (1941), физики Лев Арцимович (1953), Лев Альтшулер (1943, 1949, 1953), Яков Зельдович (1943, 1949, 1951, 1953), Абрам Иоффе (1942), Лев Ландау (1946, 1949, 1953), Юлий Харитон (1949, 1951, 1953), авиаконструктор Михаил Гуревич (1941, 1947, 1948, 1949, 1952, 1953), историк Евгений Тарле (1942, 1943, 1946).

Первыми в истории советского спорта чемпионами мира стали евреи: тяжелоатлет Григорий Новак (1946) и шахматист Михаил Ботвинник (1948).

Эмиграция евреев из СССР в 1970-е

Создание Израиля и Шестидневная война вызвала подъём национального сознания советских евреев[105][106][107]. 10 июня 1968 года, через год после разрыва отношений с Израилем, в ЦК КПСС поступило совместное письмо руководства МИД СССР и КГБ СССР за подписями Громыко и Андропова с предложением разрешить советским евреям эмигрировать из страны, и в конце 1960-х — начале 1970-х политика Советского Союза в отношении эмиграции в Израиль смягчается. С 1969 года по 1975 год в Израиль прибыло около 100 тыс. репатриантов из СССР.

С начала 1980-х годов наблюдался спад алии. Политика властей в отношении эмиграции ужесточилась, а большинство выехавших предпочитали США Израилю в качестве места жительства.

Эмиграция в эпоху Перестройки

В Перестройку проявился рост национального самосознания всех народов СССР, в том числе евреев. А также множились слухи о еврейских погромах. По этим причинам в 1989—2004 годах многие евреи СССР-СНГ заинтересовались программой репатриации в Израиль. За тот период в Израиль переселилось более 1 100 000 человек (из них евреев максимум 800 000, остальные — нееврейские жёны евреев, нееврейские мужья евреек, и даже лица с одной второй или одной четвёртой частью еврейской крови). Процесс переселения евреев из стран диаспоры в Израиль называется алия.

Общая информация

Английский историк Клиер пишет: «Пропаганда времен холодной войны превратила всех евреев в некую монолитную массу — „советское еврейство“, единственным желанием которого было „спасение“, ожидаемое с Запада. Трактовка статуса евреев как жертв советской тирании распространялась и на историческое прошлое, в результате чего евреи царской России, по сути дела, воспринимались лишь как пассивные страдальцы.»[108] Данные о евреях СССР, приводимые профессором Мордехаем Альтшулером в его исследовании «Евреи СНГ на пороге третьего тысячелетия»[109]:

Для еврейского населения Советского Союза и СНГ характерны три основные черты:

а) В отличие от других народов, еврейское население целиком сосредоточено в городах. Согласно результатам переписи 1989 года, 98,8 % евреев проживали в городах, и это положение не изменилось до настоящего времени.
б) Большинство еврейского населения проживало в крупных городах. Согласно результатам переписи 1989 года, почти половина (49,4 %) евреев Советского Союза проживала в 11 крупнейших городах СССР.
в) Третьей чертой, которая характеризует еврейское население Советского Союза, является сокращение численности, наблюдаемое уже с начала шестидесятых годов…
… Подавляющее большинство евреев принадлежит к слою интеллигенции, для которого характерна низкая рождаемость; для еврейских женщин — и это, пожалуй, важнее всего — характерен высокий образовательный уровень, они стремятся сделать карьеру…

Кроме того, профессором также утверждается, что экономическое положение евреев до распада Советского Союза в общем было лучше, чем положение других народов, еврейское население было самым образованным среди всех этнических групп в СССР, евреи были единственным в СССР национальным меньшинством, про которое можно сказать, что его трудовая деятельность обладает чертами, характерными для постиндустриального общества[109].

Евреи в современной России

В современной России евреи представлены рядом общественных организаций, таких как «Российский еврейский конгресс», активно занимаются культурно-просветительской деятельностью и коммерцией. В то же время евреи не замыкаются в узконациональных организациях, а участвуют в деятельности любых партий и организаций. Уровень образования большинства российских евреев высок. По переписи 2010 года из 148 522 российских евреев (в возрасте 15 лет и старше, указавших уровень образования) 98 007 человек (66 %) сообщили, что имеют высшее или послевузовское образование[110]. При этом среди граждан России всех национальностей старше 15 лет, доля лиц с высшим образованием по той же переписи 2010 года была почти в три раза ниже - 23 % (27540707 человек из 117639476 человек, указавших уровень образования)[111].

Численность евреев в России за постсоветский период сократилось на 2/3 (с более чем полумиллиона до 230 тысяч) за счет эмиграции и демографического старения, что является рекордом среди всех народов России[112]. В настоящее время еврейское население России переживает период демографического упадка и коллапса подобно остальным странам бывшего СССР[113]. По прогнозу Американского еврейского комитета, сделанному в 2000 году, через 30 лет в России останется 23 тысячи евреев, через 50 лет — 2-3 тысячи, а через 80 лет еврейская община полностью исчезнет[114].

См. также

Напишите отзыв о статье "История евреев в России"

Комментарии

  1. "Участие евреев в российской винной торговле было одной из причин волны погромов в 19 веке, поскольку образ еврея-шинкаря в народном представлении отражал распространенные в России мнение об экономической деятельности евреев. Правительственное расследование 1881 года после первой волны антиеврейских беспорядков указало на то что сами евреи ответственны за насильственные действия против них поскольку еврейские предприниматели «эксплуатируют» «местных жителей» Marni Davis Jews and Booze: Becoming American in the Age of Prohibition (Goldstein-Goren Series in American Jewish History) NYU Press (January 1, 2012)
  2. При этом исследование русского экономиста Ивана Фундуклея показало, что запрет еврейской винной торговли привел резкому скачку цен на спиртное, росту пьянства и преступности (Й. Петровский-Штерн «Судьба средней линии»)

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 Пученков, А. С. Национальный вопрос в идеологии и политике южнорусского Белого движения в годы Гражданской войны. 1917—1919 гг. // Из фондов Российской государственной библиотеки : Диссертация канд. ист. наук. Специальность 07.00.02. — Отечественная история. — 2005.
  2. Статистические данные // Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944). Сборник документов и материалов / Ицхак Арад. — Иерусалим: Яд ва-Шем, 1991. — С. 6-7. — 424 с. — ISBN 9653080105.
  3. [www.perepis-2010.ru/results_of_the_census/tab5.xls Итоги переписи населения. Национальный состав населения Российской Федерации]
  4. [lib.ru/PROZA/SOLZHENICYN/200let.txt Александр Исаевич Солженицын. Двести лет вместе (1795—1995). Часть I]
  5. [www.eleven.co.il/?mode=article&id=14401 Хазария. КЕЭ, том 9, кол. 522—541]
  6. 1 2 Клиер, 2000, с. 44-45.
  7. [www.eleven.co.il/?mode=article&id=14668 Чернигов. КЕЭ, том 9, кол. 1161—1164]
  8. [www.eleven.co.il/?mode=article&id=10945 Владимир-Волынский КЕЭ, том 1+Доп.2, кол. 681+285]
  9. [www.eleven.co.il/?mode=article&id=15437 Россия. Евреи на территории Древней Руси до 14 в. КЕЭ, том 7, кол. 285—288]
  10. Клиер, 2000, с. 46-49.
  11. [www.eleven.co.il/?mode=article&id=11569 жидовствующие КЕЭ, том 2, кол. 508—510]
  12. Шамин С. М. Куранты XVII столетия: Европейская пресса в России и возникновение русской периодической печати. — М.; СПб.: «Альянс-Архео», 2011. С. 246—247, 258.
  13. Кочетков И. А. Словарь русских иконописцев XI—XVII веков. М., 2003. С. 81, 82; Фельдман Д. З. К истории появления крещеных евреев в московском государстве // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 4. 2005. С. 21-27; Фельдман Д. З. О роли выкрестов в следствии и суде над патриархом Никоном (по материалам РГАДА) // Памяти Лукичева. М., 2006. С. 466—482; Опарина Т. А. Иноземцы в России XVI—XVII веков. Очерки исторической биографии и генеалогии. Кн. 1. М., 2007. С. 316—334.
  14. [www.hrono.ru/dokum/ru_zid_1727.html Указ Именной, состоявшийся в Верховном Тайном Совете 26 апреля 1727 года. О высылке Жидов из России и наблюдении, дабы они не вывозили с собою золотых и серебряных Российских денег.]
  15. Текст по: Полный хронологическій сборникъ законовъ и положеній, касающихся евреевъ. составил В. О. Леванда. СПб., 1874, стр. 17—18 (сохранены пунктуация и некоторые особенности написания источника).
  16. [www.hrono.ru/dokum/ru_zid_1742.html Именной указ О высылке как из Великороссийских, так и из Малороссийских городов, сел и деревень, всех Жидов]
  17. Полный хронологическій сборникъ законовъ и положеній, касающихся евреевъ. составил В. О. Леванда. СПб., 1874, стр. 20 (сохранены некоторые особенности написания источника).
  18. Ibid., стр. 21.
  19. Барталь, 2013, с. 101.
  20. Витенберг, Б. М. [magazines.russ.ru/nlo/2002/56/vit.html Вокруг «еврейского вопроса»] // Новое литературное обозрение : журнал. — 2002. — № 56.
  21. Эттингер, 1972, с. 436.
  22. 1 2 Будницкий и др., 2006, с. 307.
  23. 1 2 Dubnow, S. M. History of the jews in Russia and Poland from the earlest times until the present day. — Vol. I. From the Beginning until the Death of Alexander I. — Philadelphia: The Jewish Publication Society of America, 1916.
  24. 1 2 Klier, J. D. Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History Editors. — P. 4.
  25. Гессен, 1911, с. 32.
  26. Friedlander, I. The Jews of Russia and Poland. — New York, 1915. — P. 85.
  27. Барталь, 2013, с. 26.
  28. Клиер, 2000, с. 12.
  29. Клиер, 2000, с. 159.
  30. Клиер, 2000.
  31. Клиер, 2000, с. 176-191.
  32. 1 2 John Doyle Klier Russians, Jews, and the Pogroms of 1881—1882 Cambridge University Press 2011 p.3
  33. Imperial Russia’s Jewish Question, 1855—1881 (Cambridge, 1996)
  34. [www.theguardian.com/news/2007/oct/26/guardianobituaries.obituaries Robert Service The Guardian, Friday 26 October 2007]
  35. Лозинский С. Г. Глава 15. Антисемитизм в России в XIX веке // Социальные корни антисемитизма в Средние века и Новое время. — Атеист, 1929.
  36. Будницкий и др., 2006, с. 307-308.
  37. Петровский-Штерн Й. [magazines.russ.ru/nz/2001/4/shtern.html Судьба средней линии]. Неприкосновенный запас, 2001 N4(18). Проверено 18 января 2014.
  38. Барталь, 2013, с. 36.
  39. John D. Klier, Russia Gathers Her Jews. The Origin of the «Jewish Question» in Russia, 1772—1825. Northern Illinois University Press, Illinois, 1986 pp. 136—143.
  40. [www.saidnur.ru/diaspora/585__p23.php Цензура в Российской империи]. Рисале-и-Нур. saidnur.ru. Проверено 29 августа 2011. [www.webcitation.org/66FCfWeqn Архивировано из первоисточника 18 марта 2012].
  41. [www.eleven.co.il/article/15440 Россия. Евреи России в первой половине 19 в.] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  42. Барталь, 2013, с. 106.
  43. Барталь, 2013, с. 102.
  44. [www.eleven.co.il/article/11902 Кагал] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  45. [www.eleven.co.il/article/13046 Одежда] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  46. Michael Stanislawski Tsar Nicholas I and the Jews: The Transformation of Jewish Society in Russia, 1825—1855 Philadelphia, 1983.
  47. HERITAGE Civilization and the Jews Source Reader Edited by William W. Hallo, David B. Ruderman, Michael Stanislawski HRAEGER Westport, Connecticut London p. 230
  48. 1 2 3 4 Будницкий О. В., Долбилов М. Д., Миллер А. И.,. Глава 9. Евреи в Российской империи (1772—1917) // Западные окраины Российской империи / научные редакторы М. Долбилов, А. Миллер. — 1-е. — М.: Новое литературное обозрение, 2006. — 608 с. — (Окраины Российской империи).
  49. 1 2 Штереншис, 2008, с. 387.
  50. 1 2 3 4 Зельцер А. [jhistory.nfurman.com/lessons9/balt.htm Погром в Балте] // Вестник ЕУМ. — М.: Еврейский университет в Москве, 1996. — № 3 (13).
  51. Штереншис, 2008, с. 380-384.
  52. 1 2 3 4 [www.eleven.co.il/article/13251 Погром] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  53. 1 2 3 Лакер В. История сионизма = A History of Zionism / Пер. с англ.: А. Блейз, О. Блейз. — М.: Крон-пресс, 2000. — С. 89-90. — 848 с. — (Экспресс). — 5000 экз. — ISBN 5-232-01104-9.
  54. John Doyle Klier Russians, Jews, and the Pogroms of 1881—1882 Cambridge University Press 2011 p.xiv
  55. 1 2 [www.britannica.com/EBchecked/topic/466210/pogrom Pogrom] в энциклопедии Британника
  56. Костырченко Г. В. Выбор. О книге Олега Будницкого «Российские евреи между белыми и красными (1917– 1920)». М.: РОССПЭН, 2005. – 552 с. // Лехаим : журнал. — август 2006. — № 8 (172).
  57. [amindlin.narod.ru/stolypin.htm Миндлин А. «Еврейская политика» Столыпина. Общество «Еврейское Наследие». Серия препринтов. Вып. 19. М. 1996.]
  58. Лакер В. История сионизма = A History of Zionism / Пер. с англ.: А. Блейз, О. Блейз. — М.: Крон-пресс, 2000. — С. 89-90. — 848 с. — (Экспресс). — 5000 экз. — ISBN 5-232-01104-9, c.89
  59. Эттингер, 2001, с. 434-435.
  60. 1 2 [books.google.com.by/books?id=bvNI-xkYup0C&pg=PA562&lpg=PA562#v=onepage&q&f=false Почему российские евреи не были верноподдаными], стр. 561—562
  61. Черняк А. [www.sunround.com/club/chernjak.htm Еврейский вопрос в России: ГЛАЗАМИ АЛЕКСАНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА].
  62. Штереншис, 2008, с. 388.
  63. Эттингер, 2001, с. 435-436.
  64. 1 2 Прайсман, 2005, с. 205-207 Прайсман, в частности, пишет: "Погром в Балте [конец марта 1882 года] вызвал беспокойство высших властей империи. Александр III распорядился, чтобы дела о беспорядках, сопровождавшихся насилием над еврейским населением, во всех судебных заседаниях рассматривались безотлагательно, вне очереди
  65. Прайсман, 2005, с. 206.
  66. S.M. Dubnow History of the Jews in Russia and Poland. Volume II From the death of Alexander I. until the death of Alexander III. (1825—1894) Translator: I. Friedlaender, Avotaynu 2000 ISBN 1-886223-11-4 p.358
  67. Штереншис, 2008, с. 388-389.
  68. [www.eleven.co.il/article/15442 Электронная еврейская энциклопедия. Россия. Евреи России в конце 19 в. — начале 20 в. (1881—1917)]
  69. Marni Davis Jews and Booze: Becoming American in the Age of Prohibition (Goldstein-Goren Series in American Jewish History) NYU Press (January 1, 2012)
  70. [web.archive.org/web/20091116192617/desion.narod.ru/Fishberg.htm Морис Фишберг. Евреи: исследование расы и окружающей среды]
  71. 1 2 Иосиф Кременецкий. [www.usfamily.net/web/joseph/etnos_vostochno_evrop_evr.htm Основные сведения о развитии этноса восточноевропейских евреев] (рус.). Проверено 18 декабря 2009. [www.webcitation.org/66FCgCazC Архивировано из первоисточника 18 марта 2012].
  72. Б. Н. Миронов. Социальная история России периода империи (XVIII-начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб.: Дм. Буланин, 1999.
  73. [www.demoscope.ru/weekly/2007/0303/analit01.php#_FNR_2 Еврейская диаспора в России по данным переписи 2002 года: Конец русской эры в истории евреев?]
  74. Эттингер, 1972, с. 533.
  75. [jhist.org/code/dubnov41.htm С. М. Дубнов Краткая история евреев]
  76. Максудов С. [www.guelman.ru/slava/maksud.htm Не свои]. guelman.ru. Проверено 16 февраля 2014.
  77. Журавлева В. И. [www.nivestnik.ru/2001_2/12.shtml ЕВРЕЙСКАЯ ЭМИГРАЦИЯ ИЗ РОССИИ В США НА РУБЕЖЕ XIX - XX вв.: ОБРАЗ «ЧУЖОГО» В СОЗНАНИИ АМЕРИКАНЦЕВ] // НОВЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ВЕСТНИК. — "Издательство Ипполитова", 2001. — № 2 (4). — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=2072-9286&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 2072-9286].
  78. Натанс, 2007, с. 11.
  79. [www.eleven.co.il/article/13447 «Рассвет»] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  80. Цит. по С. М. Дубнов Евреи в России и западной Европе в эпоху антисемитской реакции. 1923 С.39
  81. Еврейское литературное общество // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1908—1913.
  82. [jhist.org/shoa/poliakov05_08.htm ЛЕОН ПОЛЯКОВ.ИСТОРИЯ АНТИСЕМИТИЗМА]
  83. Полян П. М. Принудительные миграции до Гитлера и Сталина: исторический экскурс // [www.memo.ru/history/deport/polyan0.htm Не по своей воле...]. — М.: ОГИ - Мемориал, 2001.
  84. 1 2 3 Будницкий О. В. [booknik.ru/context/?id=16094&type=BigContext&articleNum=2 Русский либерализм в период войн и революций: мифы кадетской партии]
  85. Нискеров Г. [scepsis.ru/library/id_1293.html Август пятнадцатого…]
  86. Клейнман И. А. Первый еврейский погром в Сибири. — В кн.: Еврейская летопись. Л.; М., 1924, сб. 3, с. 124—134
  87. [www.eleven.co.il/article/13251 Погромы] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  88. Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. Часть четвёртая. Назревшие неизбежности. Раздел 11
  89. Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. — М.: Международные отношения, 2001. — С. 56.
  90. Газета, издаваемая Н. Измайловым, пользовалась «громадной, воистину чудовищной популярностью» как в среде офицерства, так и среди гражданского населения. Редакционная политика выделялась откровенным расовым антисемитизмом. Например, газета утверждала, что А. Ф. Керенский, будучи сыном австрийской еврейки Адлер, до крещения носил имя Арона Кирбиса. Военное и гражданское руководство ВСЮР считало газету вредной для Белого дела и после серии критических статей в либеральной белой прессе газета была закрыта по распоряжению Ростовского градоначальника (Пученков, А. С. Национальный вопрос в идеологии и политике южнорусского Белого движения в годы Гражданской войны. 1917—1919 гг. // Из фондов Российской государственной библиотеки : Диссертация канд. ист. наук. Специальность 07.00.02. — Отечественная история. — 2005.).
  91. 1 2 Шнеер А. И. Часть1. Глава 1. Евреи в Красной армии в годы Гражданской войны 1918–1922 гг. // [www.jewniverse.ru/RED/Shneyer/glava1kr_ar%5B2%5D.htm Плен]. — Гешарим — Мосты культуры, 2005. — Т. 2. — 620 с. — ISBN 5-93273-195-8.
  92. [www.eleven.co.il/article/14814 Шехтман Иосеф] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  93. Шехтман И. Б. [ftp2.mnib.org.ua/mnib401-Shextman-PogromyDobrovolcheskojArmiji.pdf История погромного движения на Украине. Том 2. Погромы Добровольческой армии на Украине]. — 1932. — 394 с.
  94. [www.eleven.co.il/article/15415#02 Электронная Еврейская Библиотека, КЕЭ, том 8, кол. 142—158]
  95. 1 2 [www.eleven.co.il/article/15415 Советский Союз. Октябрьская революция и гражданская война (1917–21 гг.)] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  96. 1 2 Басин Я. З. [mb.s5x.org/homoliber.org/ru/rp/rp030109.html Советизация через идишизацию, или Как пролетарская диктатура пришла на «еврейскую улицу»] // Pепрессивная политика советской власти в Беларуси : сборник научных работ. — Мн.: Мемориал, 2007. — Вып. 3. — С. 145—150.
  97. [base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=ESU;n=4212 Постановление ВЦИК от 7 мая 1934]
  98. Альтман, Холокост и еврейское сопротивление, 2002, с. 244.
  99. Штейнберг, М. [www.jig.ru/history/027.html Евреи на фронтах войны с гитлеровской Германией] // Международная еврейская газета.
  100. Иоффе, Э.. [beldumka.belta.by/isfiles/000167_856044.pdf Плечом к плечу с народами СССР]
  101. Gitelman Z. Soviet Reactions to the Holocaust, 1945—1991 // The Holocaust in the Soviet Union / Eds. L. Dobroszycki, J.S. Gurock. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe, 1993. P.3.
  102. 1 2 Хоскинг Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. - 2012 г.
  103. Костырченко Г.В. В плену красного фараона. С. 124—152; Stalin’s Secret Pogrom / Eds. J. Rubinstein, V.P. Naumov.
  104. Костырченко, 2010, с. 153-154.
  105. [jhist.org/russ/russ001-19.htm Шестидневная война и её влияние на возрождение национального самосознания еврейского населения СССР]
  106. [www.megapolis.org/israel/ind152.html Борьба советских евреев за выезд]
  107. [jhist.org/code/ettinger6_09.htm ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА] под редакцией С. Эттингера
  108. Дж. Д. Клиер Россия собирает своих евреев (происхождение еврейского вопроса в россии: 1772—1825) с.6
  109. 1 2 [src-h.slav.hokudai.ac.jp/publictn/acta/16/alt/altshuler-4.html Евреи СНГ на пороге третьего тысячелетия Мордехай Альтшулер]
  110. www.gks.ru/free_doc/new_site/perepis2010/croc/Documents/Vol4/pub-04-13.pdf
  111. www.gks.ru/free_doc/new_site/perepis2010/croc/Documents/Vol3/pub-03-01.pdf
  112. Валерий Тишков, Валерий Степанов [demoscope.ru/weekly/2004/0155/tema04.php Российская перепись в этническом измерении] // Демоскоп Weekly. — 19 апреля - 2 мая 2004. — № 155-156.
  113. Марк Тольц [demoscope.ru/weekly/2012/0497/tema04.php Постсоветская еврейская диаспора: новейшие оценки. Новая география бывшего советского еврейства]. — Демоскоп Weekly, 6 - 19 февраля 2012. — № 497 - 498.
  114. [www.km.ru/biznes-i-finansy/2000/09/17/glavnye-biznes-temy/cherez-sto-let-v-rossii-ne-ostanetsya-ni-odnogo-evre Через сто лет в России не останется ни одного еврея]

Литература

Научная

  • Альтман И. А. [jhist.org/shoa/hfond_135.htm Холокост и еврейское сопротивление на оккупированной территории СССР] / Под ред. проф. А. Г. Асмолова. — М.: Фонд «Холокост», 2002. — 320 с. — ISBN 5-83636-007-7.
  • Барталь И., Кулик А. История еврейского народа в России. От древности до раннего Нового времени = History of the Jews in Russia: From Antiquity to the Early Modern Period. — Мосты культуры / Гешарим, 2010. — Т. 1. — 488 с. — ISBN 978-5-93273-295-4.
  • Барталь И., Лурье И. История еврейского народа в России. От разделов Польши до падения Российской империи. — Litres, 2013. — Т. 2. — 534 с. — ISBN 978-5-45751-755-4.
  • Гительман Ц. Беспокойный век: Евреи России и Советского Союза с 1881 г. до наших дней. М.: — Новое литературное обозрение, 2008. — 512 с. — ISBN 978-5-86793-576-4
  • Евреи в России: История и культура. Сборник научных трудов — ред. Д. А. Эльяшевич. СПб, Издание Петербургский еврейский университет, 1998. — 394 с. — ISBN 5-88976-004-1
  • История евреев России. Учебник / Л. Прайсман. — М.: Лехаим, 2005. — 726 с. — 1000 экз.
  • Клиер Д. Россия собирает своих евреев = Russia Gathers her Jews. — М.: Мосты культуры, 2000. — 352 с. — ISBN 5-93273-023-4.
  • [books.google.co.il/books?id=7qxpN-HMOTEC&pg=PR8&dq=Еврейское+население+бывшего+СССР&hl=iw&ei=7yxZTdeWH4mLhQfKt4CpDA&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=1&ved=0CCsQ6AEwAA#v=onepage&q&f=false Еврейское население бывшего СССР в ХХ веке. В. Константинов \\ Иерусалим. 2007]
  • Н. И. Рутберг, И. Н. Пидевич. Евреи и еврейский вопрос в литературе советского периода. Хронологически-тематический указатель литературы, М.: Грант, 2000. — 598 с. — ISBN 5-89135-135-8
  • Джонсон П. Популярная история евреев = The History of the Jews / Пер. с англ.: И. Зотова. — М.: Вече, 2001. — 672 с. — 7000 экз. — ISBN 5-7838-0668-4.
  • Штереншис М. Евреи: история нации. — Герцлия: Исрадон, 2008. — 560 с. — 5000 экз. — ISBN 978-5-94467-064-9.
  • Эттингер Ш. История евреев. — Еврейский университет в Иерусалиме, 1972.
  • Эттингер Ш. История еврейского народа. — Иерусалим: Библиотека «Алия», 2001. — 687 с. — 3000 экз. — ISBN 5-93273-050-1.
  • Будницкий О. В., Долбилов М. Д., Миллер А. И. Глава 9. Евреи в Российской империи (1772—1917) // Западные окраины Российской империи / научные редакторы М. Долбилов, А. Миллер. — 1-е. — М.: Новое литературное обозрение, 2006. — С. 301-340. — 608 с. — (Окраины Российской империи). — 2000 экз. — ISBN 5-86793-425-X.
  • Натанс Б. За чертой: Евреи встречаются с позднеимперской Россией / пер. с англ. А. Е. Локшин. — М.: Российская политическая энциклопедия, 2007. — 463 с. — ISBN 5-8243-0789-X.
  • Гессен Ю. [library6.com/index.php/library6/item/418990 Закон и жизнь. Как созидались ограничительные законы о жительстве евреев в России.]. — СПб., 1911. — 126 с.
  • Еврейская эмиграция из России. 1881-2005 / ред. О. В. Будницкий, сост. О. Белова. — Российская политическая энциклопедия, 2008. — ISBN 978-5-8243-0959-1.

Исторические документы

  • Мыш М.И. [library6.com/index.php/library6/item/55097344 Руководство к русским законам о евреях.]. — СПб.: 1914. — 652 с. Систематизированное изложение законодательства о евреях на 1914 год и краткий экскурс в его историю.
  • Полный хронологическій сборникъ законовъ и положеній, касающихся евреевъ, отъ Уложенія Царя Алексѣя Михайловича до настоящаго времени, отъ 1649—1873 г. Извлеченіе изъ Полныхъ Собраній Законовъ Россійской Имперіи. Составилъ и издалъ В. О. Леванда. СПб., 1874.
  • Градовский Н.Д. [library6.com/index.php/library6/item/559307 Замечания на записку князей Голицыных о черте оседлости евреев.]. — М.: 1886. — 259 с. Обзор и критика мнений, высказанных в процессе работы Высшей комиссии для пересмотра действующих о евреях законов.

Ссылки

  • [www.rujen.ru/index.php/ Российская еврейская энциклопедия]
  • [www.eleven.co.il/article/13584 Россия] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • [www.eleven.co.il/article/13879 Евреи в Советском Союзе] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • [www.eleven.co.il/article/13623 Русская литература] — статья из Электронной еврейской энциклопедии
  • [www.hrono.ru/etnosy/evrei.html Документы по истории российских евреев на сайте «Хронос»]
  • В. Энгель [jhist.org/russ/rus001.htm Курс лекций по истории евреев в России]
  • [runivers.ru/lib/book7069/206604/ Еврейская энциклопедия] на сайте Руниверс в форматах DjVu и PDF
  • Л. Л. Полевой. [www.russian-jews-refbook.org/page16.html Русские евреи. Аналитический справочник]
  • [berkovich-zametki.com/Avtory/theme_list.php Сетевой портал «Заметки по еврейской истории»]
  • А. Миндлин. [www.amindlin.narod.ru/ История евреев Российской империи]
  • А. Миллер. [www.polit.ru/lectures/2006/06/06/miller3.html Империя Романовых и евреи.]
  • [www.pseudology.org/evrei/Evrei_Russia_documents.htm Законы Российской империи о евреях]
  • Будницкий О. [kipaknig.narod.ru/katalog.htm Евреи и русская революция] — М, 1999
  • [enc.permculture.ru/showObject.do?object=1803976592 Евреи в Пермском крае]
  • [chassidus.ru/library/history/kandel/index.htm ФЕЛИКС КАНДЕЛЬ ОЧЕРКИ ВРЕМЕН И СОБЫТИЙ ИЗ ИСТОРИИ РОССИЙСКИХ ЕВРЕЕВ]
  • Александр Солженицын [sila.by.ru/ «Двести лет вместе»]
  • Аркадий Ваксберг [www.belousenko.com/books/publicism/vaksberg_from_hell.htm ИЗ АДА В РАЙ И ОБРАТНО Еврейский вопрос по Ленину, Сталину и Солженицыну]
  • О. Минкина. [www.lechaim.ru/ARHIV/190/minkina.htm «Еврейское дворянство» на рубеже эпох]
  • С. Гольдин. [www.lechaim.ru/ARHIV/179/goldin.htm Евреи и шпиономания в русской армии в годы Первой мировой войны]
  • Милоданович В. [regiment.ru/Lib/B/18.htm «Полевой жид» и его коллеги]
  • И. Солганик [209.85.229.132/search?q=cache:Hth-GV5C7EcJ:www.jewishagency.org/NR/rdonlyres/F151D3F2-F6D4-479C-A407-0C0836808665/54391/solganik.pdf+%D0%A1%D0%B5%D0%BD%D0%B4%D0%B5%D1%80%D0%BE%D0%B2+%D0%B0%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD+%22%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%81+%D0%9A%D0%B0%D0%BD%D0%B5%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9%22&hl=ru&ct=clnk&cd=1&gl=ru «Еврейский народный университет»]
  • Давид Заславский [www.lechaim.ru/ARHIV/133/zaslav.htm «Евреи в русской литературе»]
  • Евгений БЕРКОВИЧ [www.vestnik.com/issues/2002/0131/win/berkovich.htm МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ (Положение восточноевропейских евреев во времена союза Гитлера и Сталина)]
  • [berkovich-zametki.com/Nomer16/MN31.htm Михаил НОСОНОВСКИЙ «ЕВРЕЙСКАЯ СОВЕТСКАЯ КУЛЬТУРА БЫЛА ПРИГОВОРЕНА К УНИЧТОЖЕНИЮ В 1930-Е ГОДЫ»]
  • [www.sem40.ru/evroplanet/history/18059/ Круглый стол, посвященный 40-летию возрождения еврейского национального движения в СССР]
  • [conrad2001.narod.ru/russian/library/books/a_diky/diky_2.htm Евреи в России и в СССР]
  • [video.yandex.by/users/hokma-spb/view/3/?ncrnd=3312 А. Клемперт, «Евреи в СССР»]
  • [kosharovsky.com/books.htm Ю. Кошаровский. «Мы снова евреи. Очерки по истории сионистского движения в бывшем Советском Союзе»]
  • [sinagoga.jeps.ru/evrejskaya-obshhina-peterburga/ob-obshhine/istoriya-obwinw.html История еврейской общины Петербурга]

Библиография

  1. Антропова И. Сборник документов по истории евреев Урала из фондов учреждений досоветского периода Государственного архива Свердловской области. — М.: Древлехранилище, 2004. — 459 с.
  2. Бунд в Беларуси, 1897—1921. Документы и материалы. — Минск: БелНИИДАД, 1997. — 607 с.
  3. Гессен Ю. И. История еврейского народа в России. — Пг., 1925.
  4. Галант И. В. К истории поселения евреев в Польше и Руси вообще и в Подолии в частности. СПб., 1897.
  5. [liber.rsuh.ru/liber/www/ork/21.02.06/Deistvuyuschee_zakonodatel'stvo_o_evreeyah.pdf Действующее законодательство о евреях (по Своду Законов с объяснениями)] / Сост. Вайнштейн Е. В. — Киев, 1911. — 176 с.
  6. Дейч Г. М. Архивные документы по истории евреев в России в XIX — начале ХХ вв. — М.: Благовест, [1993]. — 132 с.
  7. Документы по истории и культуре евреев в архивах Беларуси. Путеводитель. — М.: РГГУ, 2003. 607 с.
  8. Документы по истории и культуре евреев в архивах Москвы. Путеводитель. — М.: РГГУ, 1997. 503 с.
  9. Документы, собранные Еврейской историко-археографической комиссией Всеукраинской Академии Наук. — Киев: Ин-т иудаики; Иерусалим: Гешарим, 1999. — 299 с.
  10. Дубнов С. М. Об изучении истории русских евреев и об учреждении русско-еврейского исторического общества. — СПб., 1891.
  11. Законы о евреях. Систематический обзор действующих законоположений / Сост. Гимпельсон И. Я. Под ред. Брамсона М. Л. В 2-х тт. — СПб.: Изд. т-ва «Юриспруденция», 1914-1915. — 440+480 с. ([liber.rsuh.ru/article.html?id=50264 ссылка на том 1]), ([liber.rsuh.ru/article.html?id=50265 ссылка на том 2]).
  12. Меламед Е. И. Архивная иудаика. — СПб.: Изд-во ПИИ, 2002. — 83 с.
  13. Полищук М.: Евреи Одессы и Новороссии (соц.-политич. история евреев Одессы и др. городов Новороссии 1881—1904), Москва-Иерусалим, 2002.
  14. Раскин Д. И. «Еврейский вопрос» в документах высших государственных учреждений Российской империи XIX — начала ХХ в. // История евреев в России. Проблемы источниковедения и историографии. — СПб., 1993. — С. 60—77.
  15. Эльяшевич Д. А. Документальные материалы по истории евреев в архивах СНГ и стран Балтии. — СПб.: Акрополь, 1994. — 136 с.
  16. Эльяшевич Д. А. Источниковедение истории евреев в России (К постановке вопроса) // История евреев в России. Проблемы источниковедения и историографии. — СПб., 1993. — С. 27—53.
  17. Central Zionist Archives, Jerusalem. Guide to the Archival Record Groups and Collections. — Jerusalem: CZA, 2000. — 55 p.
  18. Guide to the YIVO Archives. N.Y. — L.: M.E. Sharpe, 1998. — 401 p.
  19. Petrovsky-Shtern Y. Jews in the Russian Army, 1827—1917: Drafted into Modernity. — Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2008. — 307 p. — ISBN 978-0-521-51573-3.
  20. World Council on Jewish Archives. Guide to Jewish Archives. Jerusalem — N.Y., 1981. 90 pp.
  21. [www.drevnyaya.ru/vyp/stat/s4_22_3.pdf Фельдман Д. З. К истории появления крещеных евреев в московском государстве XVII в. ] //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 4 (22). С. 21-27
  22. Фельдман Д. З. РОСПИСЬ <ЖИДОВ>, ОТПРАВЛЕННЫХ ИЗ НОВГОРОДА В КАЗАНЬ В СЕРЕДИНЕ XVII ВЕКА // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2010. № 2(40). С. 118—123.
  23. Опарина Т. А. Иноземцы в России XVI—XVII веков. Очерки исторической биографии и генеалогии. Кн. 1. М., 2007. С. 316—334.
  24. Законы о евреях. Систематический обзор действующих законоположений / Сост. Гимпельсон И. Я. Под ред. Брамсона М. Л. В 2-х тт. — СПб.: Изд. т-ва «Юриспруденция», 1914-1915. — 440+480 с.
  25. [books-old.narod.ru/biblios.hmarka.net/booklibrary-3737.htm Труды губернских комиссий по еврейскому вопросу] / В 2-х частях. — СПб., 1884.


Отрывок, характеризующий История евреев в России

В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.
– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя, на другой стороне, теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя – напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Все бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
– Qu'on m'amene les boyards, [Приведите бояр.] – обратился он к свите. Генерал с блестящей свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни reunion dans le palais des Czars [собраний во дворце царей.], где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chere, ma tendre, ma pauvre mere, [моей милой, нежной, бедной матери ,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dedie a ma chere Mere. Нет, просто: Maison de ma Mere, [Учреждение, посвященное моей милой матери… Дом моей матери.] – решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной. Но что же так долго не является депутация города?» – думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шепотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованны. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие), пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было во что бы то ни стало собрать хоть какую нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
– Il faudra le lui dire tout de meme… – говорили господа свиты. – Mais, messieurs… [Однако же надо сказать ему… Но, господа…] – Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
– Mais c'est impossible… [Но неловко… Невозможно…] – пожимая плечами, говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule…
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву, в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер коллежского вала, ожидая депутации.


Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочивший улей.
В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.
Так же весело в жарких лучах полуденного солнца вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так, как в живых ульях, летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, – ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные продолговатые, смазанные медом пчелы грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, – сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.
Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Все запущено и загажено. Грабительницы – черные пчелы – шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюзжание; где нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно, сверх сил, тащат прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко, как пух, спадает сверху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных черных кругов спинка с спинкой сидящих тысяч пчел и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть, жаля его, – остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.
Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камерколлежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, – депутации.
В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, что они делали.
Когда Наполеону с должной осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом и, отвернувшись, продолжал ходить молча.
– Подать экипаж, – сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье.
– «Moscou deserte. Quel evenemeDt invraisemblable!» [«Москва пуста. Какое невероятное событие!»] – говорил он сам с собой.
Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Le coup de theatre avait rate. [Не удалась развязка театрального представления.]


Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.
Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.
В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково приторных, заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей – одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки и сами с молодцами куда то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат грабителей не, как прежде, сбегаться на зов, а, напротив, заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру, на худой темно серой лошади, другой в шинели, пешком, стояли у угла Ильинки и о чем то говорили. Третий офицер подскакал к ним.
– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.
Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин, смутившись, замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:
– Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.
Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.


В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади верхом, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.
– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.
Переводчик подъехал к кучке народа.
– Шапку то сними… шапку то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.
Мюрат подвинулся к переводчику в велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада.
– Хорошо, – сказал Мюрат и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры. люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет в куче по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимой звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, все таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев поместиться еще, солдаты бежали на улицу осматривать город и, по слуху о том, что все брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая себе коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские – изуверству французов. В сущности же, причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стоит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme feroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей – не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина и русским обвинять злодея Бонапарта или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба соли и ключей французам, а выехали из нее.


Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2 го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру.
Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и все, что он видел и слышал, происходило перед ним как во сне.
Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашнем состоянии, но в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, – а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел, облокотившись на руки, над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того неопределимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой – как он знал – народной защите Москвы. И с этой целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях), ему несколько раз смутно представлялось и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.
Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» – в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, что ему предопределено.
На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил с народом за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал, что то, что ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его с тем, чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.
Пьер знал все подробности покушении немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809 м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.
Два одинаково сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25 го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал, не раздеваясь, на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое – было то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устроивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
Это было то чувство, вследствие которого охотник рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стоить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.
С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, что уже было им сделано на этом пути. И его бегство из дома, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, – все потеряло бы не только смысл, но все это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен), ежели бы он после всего этого, так же как и другие, уехал из Москвы.
Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, наполовину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, – все это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству.

Был уже второй час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но, вместо того чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.
«Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть! – думал он. – Да, я подойду… и потом вдруг… Пистолетом или кинжалом? – думал Пьер. – Впрочем, все равно. Не я, а рука провидения казнит тебя, скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). Ну что ж, берите, казните меня», – говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.
В то время как Пьер, стоя посередине комнаты, рассуждал с собой таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися тонкими ногами вышел на середину комнаты.
– Они оробели, – сказал он хриплым, доверчивым голосом. – Я говорю: не сдамся, я говорю… так ли, господин? – Он задумался и вдруг, увидав пистолет на столе, неожиданно быстро схватил его и выбежал в коридор.
Герасим и дворник, шедшие следом за Макар Алексеичем, остановили его в сенях и стали отнимать пистолет. Пьер, выйдя в коридор, с жалостью и отвращением смотрел на этого полусумасшедшего старика. Макар Алексеич, морщась от усилий, удерживал пистолет и кричал хриплый голосом, видимо, себе воображая что то торжественное.
– К оружию! На абордаж! Врешь, не отнимешь! – кричал он.
– Будет, пожалуйста, будет. Сделайте милость, пожалуйста, оставьте. Ну, пожалуйста, барин… – говорил Герасим, осторожно за локти стараясь поворотить Макар Алексеича к двери.
– Ты кто? Бонапарт!.. – кричал Макар Алексеич.
– Это нехорошо, сударь. Вы пожалуйте в комнаты, вы отдохните. Пожалуйте пистолетик.
– Прочь, раб презренный! Не прикасайся! Видел? – кричал Макар Алексеич, потрясая пистолетом. – На абордаж!
– Берись, – шепнул Герасим дворнику.
Макара Алексеича схватили за руки и потащили к двери.
Сени наполнились безобразными звуками возни и пьяными хрипящими звуками запыхавшегося голоса.
Вдруг новый, пронзительный женский крик раздался от крыльца, и кухарка вбежала в сени.
– Они! Батюшки родимые!.. Ей богу, они. Четверо, конные!.. – кричала она.
Герасим и дворник выпустили из рук Макар Алексеича, и в затихшем коридоре ясно послышался стук нескольких рук во входную дверь.


Пьер, решивший сам с собою, что ему до исполнения своего намерения не надо было открывать ни своего звания, ни знания французского языка, стоял в полураскрытых дверях коридора, намереваясь тотчас же скрыться, как скоро войдут французы. Но французы вошли, и Пьер все не отходил от двери: непреодолимое любопытство удерживало его.
Их было двое. Один – офицер, высокий, бравый и красивый мужчина, другой – очевидно, солдат или денщик, приземистый, худой загорелый человек с ввалившимися щеками и тупым выражением лица. Офицер, опираясь на палку и прихрамывая, шел впереди. Сделав несколько шагов, офицер, как бы решив сам с собою, что квартира эта хороша, остановился, обернулся назад к стоявшим в дверях солдатам и громким начальническим голосом крикнул им, чтобы они вводили лошадей. Окончив это дело, офицер молодецким жестом, высоко подняв локоть руки, расправил усы и дотронулся рукой до шляпы.
– Bonjour la compagnie! [Почтение всей компании!] – весело проговорил он, улыбаясь и оглядываясь вокруг себя. Никто ничего не отвечал.
– Vous etes le bourgeois? [Вы хозяин?] – обратился офицер к Герасиму.
Герасим испуганно вопросительно смотрел на офицера.
– Quartire, quartire, logement, – сказал офицер, сверху вниз, с снисходительной и добродушной улыбкой глядя на маленького человека. – Les Francais sont de bons enfants. Que diable! Voyons! Ne nous fachons pas, mon vieux, [Квартир, квартир… Французы добрые ребята. Черт возьми, не будем ссориться, дедушка.] – прибавил он, трепля по плечу испуганного и молчаливого Герасима.
– A ca! Dites donc, on ne parle donc pas francais dans cette boutique? [Что ж, неужели и тут никто не говорит по французски?] – прибавил он, оглядываясь кругом и встречаясь глазами с Пьером. Пьер отстранился от двери.
Офицер опять обратился к Герасиму. Он требовал, чтобы Герасим показал ему комнаты в доме.
– Барин нету – не понимай… моя ваш… – говорил Герасим, стараясь делать свои слова понятнее тем, что он их говорил навыворот.
Французский офицер, улыбаясь, развел руками перед носом Герасима, давая чувствовать, что и он не понимает его, и, прихрамывая, пошел к двери, у которой стоял Пьер. Пьер хотел отойти, чтобы скрыться от него, но в это самое время он увидал из отворившейся двери кухни высунувшегося Макара Алексеича с пистолетом в руках. С хитростью безумного Макар Алексеич оглядел француза и, приподняв пистолет, прицелился.
– На абордаж!!! – закричал пьяный, нажимая спуск пистолета. Французский офицер обернулся на крик, и в то же мгновенье Пьер бросился на пьяного. В то время как Пьер схватил и приподнял пистолет, Макар Алексеич попал, наконец, пальцем на спуск, и раздался оглушивший и обдавший всех пороховым дымом выстрел. Француз побледнел и бросился назад к двери.
Забывший свое намерение не открывать своего знания французского языка, Пьер, вырвав пистолет и бросив его, подбежал к офицеру и по французски заговорил с ним.
– Vous n'etes pas blesse? [Вы не ранены?] – сказал он.
– Je crois que non, – отвечал офицер, ощупывая себя, – mais je l'ai manque belle cette fois ci, – прибавил он, указывая на отбившуюся штукатурку в стене. – Quel est cet homme? [Кажется, нет… но на этот раз близко было. Кто этот человек?] – строго взглянув на Пьера, сказал офицер.
– Ah, je suis vraiment au desespoir de ce qui vient d'arriver, [Ах, я, право, в отчаянии от того, что случилось,] – быстро говорил Пьер, совершенно забыв свою роль. – C'est un fou, un malheureux qui ne savait pas ce qu'il faisait. [Это несчастный сумасшедший, который не знал, что делал.]
Офицер подошел к Макару Алексеичу и схватил его за ворот.
Макар Алексеич, распустив губы, как бы засыпая, качался, прислонившись к стене.
– Brigand, tu me la payeras, – сказал француз, отнимая руку.
– Nous autres nous sommes clements apres la victoire: mais nous ne pardonnons pas aux traitres, [Разбойник, ты мне поплатишься за это. Наш брат милосерд после победы, но мы не прощаем изменникам,] – прибавил он с мрачной торжественностью в лице и с красивым энергическим жестом.
Пьер продолжал по французски уговаривать офицера не взыскивать с этого пьяного, безумного человека. Француз молча слушал, не изменяя мрачного вида, и вдруг с улыбкой обратился к Пьеру. Он несколько секунд молча посмотрел на него. Красивое лицо его приняло трагически нежное выражение, и он протянул руку.
– Vous m'avez sauve la vie! Vous etes Francais, [Вы спасли мне жизнь. Вы француз,] – сказал он. Для француза вывод этот был несомненен. Совершить великое дело мог только француз, а спасение жизни его, m r Ramball'я capitaine du 13 me leger [мосье Рамбаля, капитана 13 го легкого полка] – было, без сомнения, самым великим делом.
Но как ни несомненен был этот вывод и основанное на нем убеждение офицера, Пьер счел нужным разочаровать его.
– Je suis Russe, [Я русский,] – быстро сказал Пьер.
– Ти ти ти, a d'autres, [рассказывайте это другим,] – сказал француз, махая пальцем себе перед носом и улыбаясь. – Tout a l'heure vous allez me conter tout ca, – сказал он. – Charme de rencontrer un compatriote. Eh bien! qu'allons nous faire de cet homme? [Сейчас вы мне все это расскажете. Очень приятно встретить соотечественника. Ну! что же нам делать с этим человеком?] – прибавил он, обращаясь к Пьеру, уже как к своему брату. Ежели бы даже Пьер не был француз, получив раз это высшее в свете наименование, не мог же он отречься от него, говорило выражение лица и тон французского офицера. На последний вопрос Пьер еще раз объяснил, кто был Макар Алексеич, объяснил, что пред самым их приходом этот пьяный, безумный человек утащил заряженный пистолет, который не успели отнять у него, и просил оставить его поступок без наказания.
Француз выставил грудь и сделал царский жест рукой.
– Vous m'avez sauve la vie. Vous etes Francais. Vous me demandez sa grace? Je vous l'accorde. Qu'on emmene cet homme, [Вы спасли мне жизнь. Вы француз. Вы хотите, чтоб я простил его? Я прощаю его. Увести этого человека,] – быстро и энергично проговорил французский офицер, взяв под руку произведенного им за спасение его жизни во французы Пьера, и пошел с ним в дом.
Солдаты, бывшие на дворе, услыхав выстрел, вошли в сени, спрашивая, что случилось, и изъявляя готовность наказать виновных; но офицер строго остановил их.
– On vous demandera quand on aura besoin de vous, [Когда будет нужно, вас позовут,] – сказал он. Солдаты вышли. Денщик, успевший между тем побывать в кухне, подошел к офицеру.
– Capitaine, ils ont de la soupe et du gigot de mouton dans la cuisine, – сказал он. – Faut il vous l'apporter? [Капитан у них в кухне есть суп и жареная баранина. Прикажете принести?]
– Oui, et le vin, [Да, и вино,] – сказал капитан.


Французский офицер вместе с Пьером вошли в дом. Пьер счел своим долгом опять уверить капитана, что он был не француз, и хотел уйти, но французский офицер и слышать не хотел об этом. Он был до такой степени учтив, любезен, добродушен и истинно благодарен за спасение своей жизни, что Пьер не имел духа отказать ему и присел вместе с ним в зале, в первой комнате, в которую они вошли. На утверждение Пьера, что он не француз, капитан, очевидно не понимая, как можно было отказываться от такого лестного звания, пожал плечами и сказал, что ежели он непременно хочет слыть за русского, то пускай это так будет, но что он, несмотря на то, все так же навеки связан с ним чувством благодарности за спасение жизни.
Ежели бы этот человек был одарен хоть сколько нибудь способностью понимать чувства других и догадывался бы об ощущениях Пьера, Пьер, вероятно, ушел бы от него; но оживленная непроницаемость этого человека ко всему тому, что не было он сам, победила Пьера.
– Francais ou prince russe incognito, [Француз или русский князь инкогнито,] – сказал француз, оглядев хотя и грязное, но тонкое белье Пьера и перстень на руке. – Je vous dois la vie je vous offre mon amitie. Un Francais n'oublie jamais ni une insulte ni un service. Je vous offre mon amitie. Je ne vous dis que ca. [Я обязан вам жизнью, и я предлагаю вам дружбу. Француз никогда не забывает ни оскорбления, ни услуги. Я предлагаю вам мою дружбу. Больше я ничего не говорю.]
В звуках голоса, в выражении лица, в жестах этого офицера было столько добродушия и благородства (во французском смысле), что Пьер, отвечая бессознательной улыбкой на улыбку француза, пожал протянутую руку.
– Capitaine Ramball du treizieme leger, decore pour l'affaire du Sept, [Капитан Рамбаль, тринадцатого легкого полка, кавалер Почетного легиона за дело седьмого сентября,] – отрекомендовался он с самодовольной, неудержимой улыбкой, которая морщила его губы под усами. – Voudrez vous bien me dire a present, a qui' j'ai l'honneur de parler aussi agreablement au lieu de rester a l'ambulance avec la balle de ce fou dans le corps. [Будете ли вы так добры сказать мне теперь, с кем я имею честь разговаривать так приятно, вместо того, чтобы быть на перевязочном пункте с пулей этого сумасшедшего в теле?]
Пьер отвечал, что не может сказать своего имени, и, покраснев, начал было, пытаясь выдумать имя, говорить о причинах, по которым он не может сказать этого, но француз поспешно перебил его.
– De grace, – сказал он. – Je comprends vos raisons, vous etes officier… officier superieur, peut etre. Vous avez porte les armes contre nous. Ce n'est pas mon affaire. Je vous dois la vie. Cela me suffit. Je suis tout a vous. Vous etes gentilhomme? [Полноте, пожалуйста. Я понимаю вас, вы офицер… штаб офицер, может быть. Вы служили против нас. Это не мое дело. Я обязан вам жизнью. Мне этого довольно, и я весь ваш. Вы дворянин?] – прибавил он с оттенком вопроса. Пьер наклонил голову. – Votre nom de bapteme, s'il vous plait? Je ne demande pas davantage. Monsieur Pierre, dites vous… Parfait. C'est tout ce que je desire savoir. [Ваше имя? я больше ничего не спрашиваю. Господин Пьер, вы сказали? Прекрасно. Это все, что мне нужно.]
Когда принесены были жареная баранина, яичница, самовар, водка и вино из русского погреба, которое с собой привезли французы, Рамбаль попросил Пьера принять участие в этом обеде и тотчас сам, жадно и быстро, как здоровый и голодный человек, принялся есть, быстро пережевывая своими сильными зубами, беспрестанно причмокивая и приговаривая excellent, exquis! [чудесно, превосходно!] Лицо его раскраснелось и покрылось потом. Пьер был голоден и с удовольствием принял участие в обеде. Морель, денщик, принес кастрюлю с теплой водой и поставил в нее бутылку красного вина. Кроме того, он принес бутылку с квасом, которую он для пробы взял в кухне. Напиток этот был уже известен французам и получил название. Они называли квас limonade de cochon (свиной лимонад), и Морель хвалил этот limonade de cochon, который он нашел в кухне. Но так как у капитана было вино, добытое при переходе через Москву, то он предоставил квас Морелю и взялся за бутылку бордо. Он завернул бутылку по горлышко в салфетку и налил себе и Пьеру вина. Утоленный голод и вино еще более оживили капитана, и он не переставая разговаривал во время обеда.
– Oui, mon cher monsieur Pierre, je vous dois une fiere chandelle de m'avoir sauve… de cet enrage… J'en ai assez, voyez vous, de balles dans le corps. En voila une (on показал на бок) a Wagram et de deux a Smolensk, – он показал шрам, который был на щеке. – Et cette jambe, comme vous voyez, qui ne veut pas marcher. C'est a la grande bataille du 7 a la Moskowa que j'ai recu ca. Sacre dieu, c'etait beau. Il fallait voir ca, c'etait un deluge de feu. Vous nous avez taille une rude besogne; vous pouvez vous en vanter, nom d'un petit bonhomme. Et, ma parole, malgre l'atoux que j'y ai gagne, je serais pret a recommencer. Je plains ceux qui n'ont pas vu ca. [Да, мой любезный господин Пьер, я обязан поставить за вас добрую свечку за то, что вы спасли меня от этого бешеного. С меня, видите ли, довольно тех пуль, которые у меня в теле. Вот одна под Ваграмом, другая под Смоленском. А эта нога, вы видите, которая не хочет двигаться. Это при большом сражении 7 го под Москвою. О! это было чудесно! Надо было видеть, это был потоп огня. Задали вы нам трудную работу, можете похвалиться. И ей богу, несмотря на этот козырь (он указал на крест), я был бы готов начать все снова. Жалею тех, которые не видали этого.]
– J'y ai ete, [Я был там,] – сказал Пьер.
– Bah, vraiment! Eh bien, tant mieux, – сказал француз. – Vous etes de fiers ennemis, tout de meme. La grande redoute a ete tenace, nom d'une pipe. Et vous nous l'avez fait cranement payer. J'y suis alle trois fois, tel que vous me voyez. Trois fois nous etions sur les canons et trois fois on nous a culbute et comme des capucins de cartes. Oh!! c'etait beau, monsieur Pierre. Vos grenadiers ont ete superbes, tonnerre de Dieu. Je les ai vu six fois de suite serrer les rangs, et marcher comme a une revue. Les beaux hommes! Notre roi de Naples, qui s'y connait a crie: bravo! Ah, ah! soldat comme nous autres! – сказал он, улыбаясь, поело минутного молчания. – Tant mieux, tant mieux, monsieur Pierre. Terribles en bataille… galants… – он подмигнул с улыбкой, – avec les belles, voila les Francais, monsieur Pierre, n'est ce pas? [Ба, в самом деле? Тем лучше. Вы лихие враги, надо признаться. Хорошо держался большой редут, черт возьми. И дорого же вы заставили нас поплатиться. Я там три раза был, как вы меня видите. Три раза мы были на пушках, три раза нас опрокидывали, как карточных солдатиков. Ваши гренадеры были великолепны, ей богу. Я видел, как их ряды шесть раз смыкались и как они выступали точно на парад. Чудный народ! Наш Неаполитанский король, который в этих делах собаку съел, кричал им: браво! – Га, га, так вы наш брат солдат! – Тем лучше, тем лучше, господин Пьер. Страшны в сражениях, любезны с красавицами, вот французы, господин Пьер. Не правда ли?]
До такой степени капитан был наивно и добродушно весел, и целен, и доволен собой, что Пьер чуть чуть сам не подмигнул, весело глядя на него. Вероятно, слово «galant» навело капитана на мысль о положении Москвы.
– A propos, dites, donc, est ce vrai que toutes les femmes ont quitte Moscou? Une drole d'idee! Qu'avaient elles a craindre? [Кстати, скажите, пожалуйста, правда ли, что все женщины уехали из Москвы? Странная мысль, чего они боялись?]
– Est ce que les dames francaises ne quitteraient pas Paris si les Russes y entraient? [Разве французские дамы не уехали бы из Парижа, если бы русские вошли в него?] – сказал Пьер.
– Ah, ah, ah!.. – Француз весело, сангвинически расхохотался, трепля по плечу Пьера. – Ah! elle est forte celle la, – проговорил он. – Paris? Mais Paris Paris… [Ха, ха, ха!.. А вот сказал штуку. Париж?.. Но Париж… Париж…]
– Paris la capitale du monde… [Париж – столица мира…] – сказал Пьер, доканчивая его речь.
Капитан посмотрел на Пьера. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально смеющимися, ласковыми глазами.
– Eh bien, si vous ne m'aviez pas dit que vous etes Russe, j'aurai parie que vous etes Parisien. Vous avez ce je ne sais, quoi, ce… [Ну, если б вы мне не сказали, что вы русский, я бы побился об заклад, что вы парижанин. В вас что то есть, эта…] – и, сказав этот комплимент, он опять молча посмотрел.
– J'ai ete a Paris, j'y ai passe des annees, [Я был в Париже, я провел там целые годы,] – сказал Пьер.
– Oh ca se voit bien. Paris!.. Un homme qui ne connait pas Paris, est un sauvage. Un Parisien, ca se sent a deux lieux. Paris, s'est Talma, la Duschenois, Potier, la Sorbonne, les boulevards, – и заметив, что заключение слабее предыдущего, он поспешно прибавил: – Il n'y a qu'un Paris au monde. Vous avez ete a Paris et vous etes reste Busse. Eh bien, je ne vous en estime pas moins. [О, это видно. Париж!.. Человек, который не знает Парижа, – дикарь. Парижанина узнаешь за две мили. Париж – это Тальма, Дюшенуа, Потье, Сорбонна, бульвары… Во всем мире один Париж. Вы были в Париже и остались русским. Ну что же, я вас за то не менее уважаю.]
Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении с своими мрачными мыслями, Пьер испытывал невольное удовольствие в разговоре с этим веселым и добродушным человеком.
– Pour en revenir a vos dames, on les dit bien belles. Quelle fichue idee d'aller s'enterrer dans les steppes, quand l'armee francaise est a Moscou. Quelle chance elles ont manque celles la. Vos moujiks c'est autre chose, mais voua autres gens civilises vous devriez nous connaitre mieux que ca. Nous avons pris Vienne, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Varsovie, toutes les capitales du monde… On nous craint, mais on nous aime. Nous sommes bons a connaitre. Et puis l'Empereur! [Но воротимся к вашим дамам: говорят, что они очень красивы. Что за дурацкая мысль поехать зарыться в степи, когда французская армия в Москве! Они пропустили чудесный случай. Ваши мужики, я понимаю, но вы – люди образованные – должны бы были знать нас лучше этого. Мы брали Вену, Берлин, Мадрид, Неаполь, Рим, Варшаву, все столицы мира. Нас боятся, но нас любят. Не вредно знать нас поближе. И потом император…] – начал он, но Пьер перебил его.
– L'Empereur, – повторил Пьер, и лицо его вдруг привяло грустное и сконфуженное выражение. – Est ce que l'Empereur?.. [Император… Что император?..]
– L'Empereur? C'est la generosite, la clemence, la justice, l'ordre, le genie, voila l'Empereur! C'est moi, Ram ball, qui vous le dit. Tel que vous me voyez, j'etais son ennemi il y a encore huit ans. Mon pere a ete comte emigre… Mais il m'a vaincu, cet homme. Il m'a empoigne. Je n'ai pas pu resister au spectacle de grandeur et de gloire dont il couvrait la France. Quand j'ai compris ce qu'il voulait, quand j'ai vu qu'il nous faisait une litiere de lauriers, voyez vous, je me suis dit: voila un souverain, et je me suis donne a lui. Eh voila! Oh, oui, mon cher, c'est le plus grand homme des siecles passes et a venir. [Император? Это великодушие, милосердие, справедливость, порядок, гений – вот что такое император! Это я, Рамбаль, говорю вам. Таким, каким вы меня видите, я был его врагом тому назад восемь лет. Мой отец был граф и эмигрант. Но он победил меня, этот человек. Он завладел мною. Я не мог устоять перед зрелищем величия и славы, которым он покрывал Францию. Когда я понял, чего он хотел, когда я увидал, что он готовит для нас ложе лавров, я сказал себе: вот государь, и я отдался ему. И вот! О да, мой милый, это самый великий человек прошедших и будущих веков.]
– Est il a Moscou? [Что, он в Москве?] – замявшись и с преступным лицом сказал Пьер.
Француз посмотрел на преступное лицо Пьера и усмехнулся.
– Non, il fera son entree demain, [Нет, он сделает свой въезд завтра,] – сказал он и продолжал свои рассказы.
Разговор их был прерван криком нескольких голосов у ворот и приходом Мореля, который пришел объявить капитану, что приехали виртембергские гусары и хотят ставить лошадей на тот же двор, на котором стояли лошади капитана. Затруднение происходило преимущественно оттого, что гусары не понимали того, что им говорили.
Капитан велел позвать к себе старшего унтер офицера в строгим голосом спросил у него, к какому полку он принадлежит, кто их начальник и на каком основании он позволяет себе занимать квартиру, которая уже занята. На первые два вопроса немец, плохо понимавший по французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка и что ему ведено от начальника занимать все дома подряд, Пьер, знавший по немецки, перевел капитану то, что говорил немец, и ответ капитана передал по немецки виртембергскому гусару. Поняв то, что ему говорили, немец сдался и увел своих людей. Капитан вышел на крыльцо, громким голосом отдавая какие то приказания.
Когда он вернулся назад в комнату, Пьер сидел на том же месте, где он сидел прежде, опустив руки на голову. Лицо его выражало страдание. Он действительно страдал в эту минуту. Когда капитан вышел и Пьер остался один, он вдруг опомнился и сознал то положение, в котором находился. Не то, что Москва была взята, и не то, что эти счастливые победители хозяйничали в ней и покровительствовали ему, – как ни тяжело чувствовал это Пьер, не это мучило его в настоящую минуту. Его мучило сознание своей слабости. Несколько стаканов выпитого вина, разговор с этим добродушным человеком уничтожили сосредоточенно мрачное расположение духа, в котором жил Пьер эти последние дни и которое было необходимо для исполнения его намерения. Пистолет, и кинжал, и армяк были готовы, Наполеон въезжал завтра. Пьер точно так же считал полезным и достойным убить злодея; но он чувствовал, что теперь он не сделает этого. Почему? – он не знал, но предчувствовал как будто, что он не исполнит своего намерения. Он боролся против сознания своей слабости, но смутно чувствовал, что ему не одолеть ее, что прежний мрачный строй мыслей о мщенье, убийстве и самопожертвовании разлетелся, как прах, при прикосновении первого человека.
Капитан, слегка прихрамывая и насвистывая что то, вошел в комнату.
Забавлявшая прежде Пьера болтовня француза теперь показалась ему противна. И насвистываемая песенка, и походка, и жест покручиванья усов – все казалось теперь оскорбительным Пьеру.
«Я сейчас уйду, я ни слова больше не скажу с ним», – думал Пьер. Он думал это, а между тем сидел все на том же месте. Какое то странное чувство слабости приковало его к своему месту: он хотел и не мог встать и уйти.
Капитан, напротив, казался очень весел. Он прошелся два раза по комнате. Глаза его блестели, и усы слегка подергивались, как будто он улыбался сам с собой какой то забавной выдумке.
– Charmant, – сказал он вдруг, – le colonel de ces Wurtembourgeois! C'est un Allemand; mais brave garcon, s'il en fut. Mais Allemand. [Прелестно, полковник этих вюртембергцев! Он немец; но славный малый, несмотря на это. Но немец.]
Он сел против Пьера.
– A propos, vous savez donc l'allemand, vous? [Кстати, вы, стало быть, знаете по немецки?]
Пьер смотрел на него молча.
– Comment dites vous asile en allemand? [Как по немецки убежище?]
– Asile? – повторил Пьер. – Asile en allemand – Unterkunft. [Убежище? Убежище – по немецки – Unterkunft.]
– Comment dites vous? [Как вы говорите?] – недоверчиво и быстро переспросил капитан.
– Unterkunft, – повторил Пьер.
– Onterkoff, – сказал капитан и несколько секунд смеющимися глазами смотрел на Пьера. – Les Allemands sont de fieres betes. N'est ce pas, monsieur Pierre? [Экие дурни эти немцы. Не правда ли, мосье Пьер?] – заключил он.
– Eh bien, encore une bouteille de ce Bordeau Moscovite, n'est ce pas? Morel, va nous chauffer encore une pelilo bouteille. Morel! [Ну, еще бутылочку этого московского Бордо, не правда ли? Морель согреет нам еще бутылочку. Морель!] – весело крикнул капитан.
Морель подал свечи и бутылку вина. Капитан посмотрел на Пьера при освещении, и его, видимо, поразило расстроенное лицо его собеседника. Рамбаль с искренним огорчением и участием в лице подошел к Пьеру и нагнулся над ним.
– Eh bien, nous sommes tristes, [Что же это, мы грустны?] – сказал он, трогая Пьера за руку. – Vous aurai je fait de la peine? Non, vrai, avez vous quelque chose contre moi, – переспрашивал он. – Peut etre rapport a la situation? [Может, я огорчил вас? Нет, в самом деле, не имеете ли вы что нибудь против меня? Может быть, касательно положения?]
Пьер ничего не отвечал, но ласково смотрел в глаза французу. Это выражение участия было приятно ему.
– Parole d'honneur, sans parler de ce que je vous dois, j'ai de l'amitie pour vous. Puis je faire quelque chose pour vous? Disposez de moi. C'est a la vie et a la mort. C'est la main sur le c?ur que je vous le dis, [Честное слово, не говоря уже про то, чем я вам обязан, я чувствую к вам дружбу. Не могу ли я сделать для вас что нибудь? Располагайте мною. Это на жизнь и на смерть. Я говорю вам это, кладя руку на сердце,] – сказал он, ударяя себя в грудь.
– Merci, – сказал Пьер. Капитан посмотрел пристально на Пьера так же, как он смотрел, когда узнал, как убежище называлось по немецки, и лицо его вдруг просияло.
– Ah! dans ce cas je bois a notre amitie! [А, в таком случае пью за вашу дружбу!] – весело крикнул он, наливая два стакана вина. Пьер взял налитой стакан и выпил его. Рамбаль выпил свой, пожал еще раз руку Пьера и в задумчиво меланхолической позе облокотился на стол.
– Oui, mon cher ami, voila les caprices de la fortune, – начал он. – Qui m'aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l'appellions jadis. Et cependant me voila a Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, – продолжал он грустным я мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, – que notre nom est l'un des plus anciens de la France. [Да, мой друг, вот колесо фортуны. Кто сказал бы мне, что я буду солдатом и капитаном драгунов на службе у Бонапарта, как мы его, бывало, называли. Однако же вот я в Москве с ним. Надо вам сказать, мой милый… что имя наше одно из самых древних во Франции.]
И с легкой и наивной откровенностью француза капитан рассказал Пьеру историю своих предков, свое детство, отрочество и возмужалость, все свои родственныеимущественные, семейные отношения. «Ma pauvre mere [„Моя бедная мать“.] играла, разумеется, важную роль в этом рассказе.
– Mais tout ca ce n'est que la mise en scene de la vie, le fond c'est l'amour? L'amour! N'est ce pas, monsieur; Pierre? – сказал он, оживляясь. – Encore un verre. [Но все это есть только вступление в жизнь, сущность же ее – это любовь. Любовь! Не правда ли, мосье Пьер? Еще стаканчик.]
Пьер опять выпил и налил себе третий.
– Oh! les femmes, les femmes! [О! женщины, женщины!] – и капитан, замаслившимися глазами глядя на Пьера, начал говорить о любви и о своих любовных похождениях. Их было очень много, чему легко было поверить, глядя на самодовольное, красивое лицо офицера и на восторженное оживление, с которым он говорил о женщинах. Несмотря на то, что все любовные истории Рамбаля имели тот характер пакостности, в котором французы видят исключительную прелесть и поэзию любви, капитан рассказывал свои истории с таким искренним убеждением, что он один испытал и познал все прелести любви, и так заманчиво описывал женщин, что Пьер с любопытством слушал его.
Очевидно было, что l'amour, которую так любил француз, была ни та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал – одна была l'amour des charretiers, другая l'amour des nigauds) [любовь извозчиков, другая – любовь дурней.]; l'amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинация уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.
Так капитан рассказал трогательную историю своей любви к одной обворожительной тридцатипятилетней маркизе и в одно и то же время к прелестному невинному, семнадцатилетнему ребенку, дочери обворожительной маркизы. Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уж давно прошедшее воспоминание, волновала капитана. Потом он рассказал один эпизод, в котором муж играл роль любовника, а он (любовник) роль мужа, и несколько комических эпизодов из souvenirs d'Allemagne, где asile значит Unterkunft, где les maris mangent de la choux croute и где les jeunes filles sont trop blondes. [воспоминаний о Германии, где мужья едят капустный суп и где молодые девушки слишком белокуры.]
Наконец последний эпизод в Польше, еще свежий в памяти капитана, который он рассказывал с быстрыми жестами и разгоревшимся лицом, состоял в том, что он спас жизнь одному поляку (вообще в рассказах капитана эпизод спасения жизни встречался беспрестанно) и поляк этот вверил ему свою обворожительную жену (Parisienne de c?ur [парижанку сердцем]), в то время как сам поступил во французскую службу. Капитан был счастлив, обворожительная полька хотела бежать с ним; но, движимый великодушием, капитан возвратил мужу жену, при этом сказав ему: «Je vous ai sauve la vie et je sauve votre honneur!» [Я спас вашу жизнь и спасаю вашу честь!] Повторив эти слова, капитан протер глаза и встряхнулся, как бы отгоняя от себя охватившую его слабость при этом трогательном воспоминании.
Слушая рассказы капитана, как это часто бывает в позднюю вечернюю пору и под влиянием вина, Пьер следил за всем тем, что говорил капитан, понимал все и вместе с тем следил за рядом личных воспоминаний, вдруг почему то представших его воображению. Когда он слушал эти рассказы любви, его собственная любовь к Наташе неожиданно вдруг вспомнилась ему, и, перебирая в своем воображении картины этой любви, он мысленно сравнивал их с рассказами Рамбаля. Следя за рассказом о борьбе долга с любовью, Пьер видел пред собою все малейшие подробности своей последней встречи с предметом своей любви у Сухаревой башни. Тогда эта встреча не произвела на него влияния; он даже ни разу не вспомнил о ней. Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что то очень значительное и поэтическое.
«Петр Кирилыч, идите сюда, я узнала», – слышал он теперь сказанные сю слова, видел пред собой ее глаза, улыбку, дорожный чепчик, выбившуюся прядь волос… и что то трогательное, умиляющее представлялось ему во всем этом.
Окончив свой рассказ об обворожительной польке, капитан обратился к Пьеру с вопросом, испытывал ли он подобное чувство самопожертвования для любви и зависти к законному мужу.
Вызванный этим вопросом, Пьер поднял голову и почувствовал необходимость высказать занимавшие его мысли; он стал объяснять, как он несколько иначе понимает любовь к женщине. Он сказал, что он во всю свою жизнь любил и любит только одну женщину и что эта женщина никогда не может принадлежать ему.
– Tiens! [Вишь ты!] – сказал капитан.
Потом Пьер объяснил, что он любил эту женщину с самых юных лет; но не смел думать о ней, потому что она была слишком молода, а он был незаконный сын без имени. Потом же, когда он получил имя и богатство, он не смел думать о ней, потому что слишком любил ее, слишком высоко ставил ее над всем миром и потому, тем более, над самим собою. Дойдя до этого места своего рассказа, Пьер обратился к капитану с вопросом: понимает ли он это?
Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он все таки просит продолжать.
– L'amour platonique, les nuages… [Платоническая любовь, облака…] – пробормотал он. Выпитое ли вино, или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории, или все вместе развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и маслеными глазами, глядя куда то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала, – свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.
Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил все и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.
Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.
Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.
Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну, вот как хорошо. Ну, чего еще надо?!» – подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.
Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.


На зарево первого занявшегося 2 го сентября пожара с разных дорог с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшие войска.
Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в двадцати верстах от Москвы. 1 го сентября они выехали так поздно, дорога так была загромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми были посылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою. На другое утро тронулись поздно, и опять было столько остановок, что доехали только до Больших Мытищ. В десять часов господа Ростовы и раненые, ехавшие с ними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых и денщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли на крыльцо.
В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитой кистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно, не переставая, стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. В первую ночь адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы. Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона, и в Мытищах перешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.